Профессор Никандр Иванович Глориантов

Жизнь покойного наставника относится к не очень давнему прошлому, но это прошлое во многом так своеобразно, что не только уходящее старое поколение, но и сменяющее его новое может, кажется остановиться на этом времени не без интереса. Пред тем, кто знакомится с тогдашней жизнью и по архивным материалам и по воспоминаниям современников, вырисовываются такие явления из недавней русской действительности, мимо которых нельзя пройти без пристального внимания; некоторые же из них вызывают и недоумение, и сожаление. Н. И. Глориантов был сын священника села Салдоманова, лукояновского уезда, нижегородской губернии, Иоанна Алексеевич а Колосова; родился 2 июня 1828 года. Отец его, вскоре после рождения сына, был перемещен на священническую вакансию в село Мамлеево, позже был переведен на протоиерейское место в г. Горбатов, нижегор. г., а еще позже – на место настоятеля Трехсвятительской церкви в Нижнем Новгороде. Этими перемещениями родителя Н. И-ча объясняются кажущиеся разности в указаниях архивных документов относительно места рождения покойного Н. И-ча и места службы его родителя. В возрасте 8 лет и 3 месяцев (возрасте, по тогдашним понятиям, очень молодом) поступил для школьного обучения в Арзамасское дух. училище; время вступления в училище – 6-е сентября 1836 г. При окончании училищного курса имел всего 14 лет от роду; кончил курс под № 2; аттестован был, при отправлении в Нижегородскую семинарию, так: «поведения весьма хорошего; способностей и успехов весьма хороших, прилежания постоянно ревностного». В семинарию поступил в 1842 г.. во 2-е низшее отделение. В списках класса, с первого же года семинарского обучения, занимал одно из первых мест (обыкновенно 3-е); его официальная аттестация: «способностей быстрых, прилежания весьма ревностного» или «неутомимого» и т. п. В списках учеников на экзаменах 1848 г., времени окончания курса, занимал по одним предметам 2-е, по другим – 1-е место; в разрядных списках за 1848 г. поставлен был под № 1. Как видно из разных официальных документов, учение Г. с первого же класса семинарии обнаружил вообще большие природные способности и был у всех наставников на лучшем счету. Известно, что его ученические письменные рассуждения на философские и богословские темы, в виду особенных достоинств содержания и изложения, наряду с другими немногими сочинениями сотоварищей, по распоряжению ректора семинарии, списывались в особые книги, которые и доселе хранятся в семинарской фундаментальной библиотеке. Высокая официальная оценка ученика Г. его наставниками и начальниками, видимо, совпадала с такой же оценкой и со стороны товарищей. По словам одного из них, «экзамены в семинарии производились тогда три раза в год: пред Рождеством, пред Пасхой и пред летними каникулами», и «Н. И. Глориантов на первом же экзамене выказал такие успехи и познания по всем преподаваемым предметам, что ректор семинарии не знал, как его хвалить и обласкать за отличные ответы». Передается такой случай, обнаруживающий острый и живой ум семинариста Г. Предложено было классу написать сочинение на тему: «Главные причины крестовых походов». У одного воспитанника дело с сочинением не ладилось; Г. вызвался помочь товарищу и стал устно излагать свои мысли, а товарищ записывал продиктованное. Запись была переписана и представлена наставнику. Последний, ознакомившись с сочинением, прочитал его и в классе, а затем предложил желавшим указать его хорошие и слабые стороны. Сделать разбор сочинения вызвался сам его действительный автор Г., который и указал в нем гораздо больше недостатков, чем достоинств. Преподаватель, однако, признал сочинение весьма хорошим и только выразил (в письменной рецензии на работе) сомнение, есть ли номинальный автор сочинения его подлинный автор. С переходом из низшего в среднее отделение семинарии Г., по словам того же его однокурсника, стал обнаруживать особенные успехи и познания в физико-математических науках и языковедении. На каждый почти урок по физике и математике он приносил с собой в класс какую-нибудь модель; между наставником и Г. завязывался спор по изъяснению физических явлений, и Г., по воспоминаниям его товарища, часто ставил учителя в тупик. Подобные случаи бывали и на классе Св. Писания в высшем отделении. В спорах с преподавателем П. И. Н-м, мало занимавшимся своим предметом, «Г. разбивал его в пух и прах. Раздраженный Н. хватал Г-ва за рукав и тащил в Правление к ректору с жалобой на него». Однажды «ректор, выслушав жалобу, закричал на всю семинарию: «знаю, знаю... Ты, H., плохой учитель, худо преподаешь Св. Писание, а Глориантов – мальчик хороший, кроткий, даровитый, искусный в Слове Божием и к тому же знающий еврейский язык. Идите в класс». И тем дело кончалось. Этот ректор – памятный в истории нижегородской семинарии архимандрит Аполлоний, сделавший необыкновенно много для благоустройства семинарии во всех отношениях, человек умный, хотя в обыденных сношениях, по своей вспыльчивости, бывавший слишком резким. По выводам новейшего историка нижегородской семинарии, г. А. Тихова, «строгая, но не суровая дисциплина, поддерживаемая авторитетом ректора Аполлония , налагала на всю семинарскую жизнь его времени и питомцев особый отпечаток. Это были строгие черты деловитости и трудолюбия. Определенность настроения учащихся, необходимая для полной устойчивости и успешности всякого дела, в свою очередь составляла благоприятную почву, на которой вообще складывались отношения воспитанников. «У нас замечателен был дух товарищества, – вспоминает о своем времени один аполлониевец: – все мы были, как члены одной миррой семьи, друг друга тяготы носили, как могли; способнейшие помогали мало успешным». Черты аполлониевского режима и требовательности неизгладимо запечатлелись на многих его питомцах на всю жизнь». Из своих питомцев ректор Аполлоний, вообще умевший ценить людей по их действительным достоинствам, особенно отличал и выделял ученика Г., хотя из нижегородской семинарии за время ректорства Аполлония вышло много других дельных людей, да и в том самом курсе, к которому принадлежал Г., было не мало способных юношей, в том числе, например, Охотин Иван, в монашестве Иустин, впоследствии магистр петерб. академии и херсонский архиепископ, и некоторые другие семинаристы, одного с Г-м, 1-го отделения («класса») Богословия, а также воспитанники 2-го отделения: Матвеевский Павел , впоследствии видный с.-петербургский протоиерей и почтенный духовный писатель: Соколов Александр, окончивший казанскую академию в 1852 году первым магистром и назначенный бакалавром в спб. академию, после же перемещенный на другую службу; Поспелов Иоанн, окончивший магистром московскую академию и долго с большой пользой для православной церкви служивший в священном сане в Прибалтийском крае; Раев Павел, впоследствии митрополит с.-петербургский Палладий; Орлов Рафаил, в монашестве Роман, магистр казанской академии, и другие. Г., при окончании семинарского курса в 1848 г., как лучший студент, был предназначен к поступлению в академию, но по злокачественной болезни ноги, отправиться в академию не мог. Он был послан, по выздоровлении, в следующем году, и именно в с.-петербургскую академию, в которую и поступил с отличием, как видно из нижеследующего отношения казанской духовной академии, к округу которой принадлежала тогда нижегородская семинария, от 5 ноября 1849 г., на имя правления нижегородской семинарии: «При приеме в С.-Петербургскую дух. академию семинарских воспитанников, присланных в текущем (1849) году в состав нового академического курса, один из трех воспитанников нижегородской семинарии Никандр Глориантов оказался в числе лучших кандидатов, выдержавших удовлетворительно испытание во всех предметах приемного экзамена. Вследствие сего г. обер-прокурор изволил поручить Правлению Казанской Академии за представление сказанного воспитанника в Спб. Академию объявить правлению нижегородской семинарии признательность начальства». Во все время обучения в Академии Г. удерживал репутацию даровитого, многосведущего и усердного студента. В списках преподавателей академических наук он занимал места обыкновенно в числе первых семи студентов (под №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6 и 7), и очень редко – ниже; словесные аттестации его успехов давались преподавателями обыкновенно высшие. В списке студентов XX курса, составленном по окончании публичных испытаний в 185 ½ учебн. году, Г. поставлен под № 2. В списке студентов, содержащим отметки за ответы на экзаменах при окончании курса в июне 1853 г., при фамилии Г. встречаем почти исключительно высшие отметки. В окончательном списке завершивших учебный курс воспитанников ХХ-го (после преобразования) академического выпуска Г. стоит на 2-м месте. Товарищами его по курсу, сравнительно очень большому (61 чел.), были: Самуил Михайловский, первый магистр этого курса, бывший бакалавром Академии, позже – протоиерей в Петербурге; священник А. Верещагин, в иночестве Асинкрит, третий магистр в курсе, некоторое время служивший в Академии бакалавром; И. Вознесенский , бывший бакалавр; П. Лебедев, также служивший бакалавром; иеромонах Павел (Лебедев) , впоследствии экзарх Грузии; вышеупомянутый П. Матвеевский ; иеромонах Феогност (Лебедев), умерший в сане митрополита киевского; иеромонах Иустин (Охотин) и другие почтенные и способные труженики. Диссертацию на ученую степень писал Г. на тему: «Историческое исследование о возведении Фотия на патриарший константинопольский престол». Это сочинение, отмеченное высшим баллом 10, вместе с успехами Г. в изучении наук академического курса, доставило ему степень магистра богословия. Читавший диссертацию, после академического рецензента, архиепископ варшавский Арсений, как видим из его довольно обстоятельного и любопытного отзыва, признал «обилие материалов, трудолюбием сочинителя собранных», нашел, что «за труд, за собрание многих сведений, за основательность весьма многих соображений, следует автору отдать справедливость», что «главная задача исследования – правильность и законность возведения Фотия в патриарха сочинителем рассмотрена и обсуждена почти со всех сторон и довольно основательно», хотя указал и немало слабых, по его мнению, сторон и пунктов в сочинении. Эти указания, характеризующие учено-литературный труд Г., в не меньшей может быть мере характерны и для самого Преосвященного рецензента. В ученой степени магистра был Г. утвержден 18 апреля 1855 года. По окончании Н. И. Глориантовым курса наук в Академии, ему было поручено, в виде опыта, преподавание физики в Академии 1 сентября 1853 г.; через месяц, 28 сентября, был он определен на должность бакалавра по классу физики. Это назначение, как пишет один из близко знавших покойного его учеников, произошло при главном участии и влиянии таких строгих и разборчивых ценителей, какими были ректор Академии, доктор богословия Макарий, впоследствии митрополит Московский, и инспектор, доктор богословия, архимандрит Иоанн, впоследствии епископ Смоленский, знавший Г. в течении более 2 ½ лет. По свидетельствам позднейших учеников покойного наставника (XXIV и XXV курсов), Г. был отличным преподавателем. Зная свою науку, он излагал предмет живо, ясно и понятно, а нередко и остроумно. Любовь наставника к интересной дисциплине и основательное, отчетливое знание ее привлекали слушателей, которые обыкновенно весьма усердно, не смотря на обилие преподававшихся в Академии наук, посещали аудиторию Н. И-ча, особенно интересуясь производимыми на физических приборах опытами. Недовольствуясь обычным, положенным программой, числом уроков, усердный бакалавр, а потом профессор, приглашал студентов заниматься с ним производством опытов и по вечерам, в самом помещении физического кабинета, и многие студенты охотно посещали эти приватные лекции и проводили на них не малое время с интересом и, конечно, с пользой для себя. Достойно особого внимания то, что «излагая содержание своей науки и исследуя силы и законы природы, Г. никогда не затемнял в сознании студентов идеи о той единой, Божественной Силе, Которая выше всех законов и Которой зиждется и управляется мир». Г. излагал свою науку обыкновенно изустно, живой речью; своих лекций он обычно не издавал. В Архиве Св. Синода сохранились, правда, литографированные записки по некоторым отделам физики (Введение в науку и первые ее главы, затем главы XII и слл. о магнетизме, электричестве и электромагнитных явлениях), с подписями бакалавра Глориантова на некоторых листах; но, как показывают цифровые даты в конце тетрадей и фамилии переписчиков-студентов, эти записки, назначенные вероятно для подготовки студентов собственно к экзаменам, относятся почти к самому началу преподавательской службы Н. И-ча (конец 1854 и 1855 годов), и по ним безусловно нельзя судить ни о преподавателе, ни о преподавании, особенно в последующие годы. И краткие, и сравнительно обстоятельные, в большинстве случаев собственной рукой Н. И-ча написанные, обзоры предметов, преподанных им по классу физики, за некоторые полугодия и целые учебные годы, сохранились в архиве Академии. По свидетельству одного из студентов XXV курса (1859–1863), к экзамену готовились студенты по подробному, весьма искусно и систематично составленному преподавателем конспекту, который выдавался пред началом лекций, так что слушатели заранее знали предмет каждой лекции и могли заносить в конспект дополнительные разъяснения. Все студенты, как свидетельствовал при гробе умершего наставника один из его бывших учеников, ценили его «обширные и многосторонние знания», его «дарование и искусство преподавания», а также его «простое и сердечное отношение» к ним и «по истине братское и дружеское обращение» с ними. В качестве преподавателя физики, заведуя физическим кабинетом при Академии, покойный очень заботился о приобретении новых приборов, а некоторые из них, менее сложные, приготовлял и сам; «физический кабинет, по словам одного из его учеников, был его любимым детищем, за которым он ухаживал с отеческой заботливостью; вновь приобретенный интересный прибор приводил его в восторг». Кроме исполнения прямых своих обязанностей по занимаемой кафедре в Академии, Г. выполнял много поручений по устройству физических кабинетов в средних духовных школах. Частью вместе с бакалавром, впоследствии профессором математики Е. И. Ловягиным , частью единолично, Г. составлял, по поручениям академического правления, вследствие распоряжений духовно-учебного управления, списки инструментов, которые признавались тогда необходимыми для надлежащего устройства физико-математических кабинетов в семинариях. Были составлены списки приборов для олонецкой, волынской, подольской, тамбовской, кишиневской и, может быть, других семинарий. В списках обозначались инструменты, необходимые для объяснения общих свойств тел, статики и динамики, гидростатики и гидродинамики, аэростатики и аэродинамики, акустики, света, теплорода или теплотвора, магнетизма, электричества и гальванизма, и инструменты, нужные для практической геометрии, каковы: астролябия с цепью, мензула с принадлежностями, готовальни, также глобусы небесный и земной. При этом, ради экономии, указывались способы снабжения семинарских физических кабинетов нужными приборами с возможно меньшими затратами на то казенных сумм. Он же, вместе с профессором Л., по поручению академического правления, свидетельствовал исправность и полноту физических инструментов, назначенных для семинарий, и даже надзирал за надлежащей их укупоркой. В те времена профессорам, как видим, приходилось выполнять довольно неожиданные поручения синодских чиновников. Иногда доводилось, по требованиям духовно-учебного управления при Синоде, вновь пересматривать составленный уже список инструментов, для того, чтобы сообразовать его с ранее составленными в Академии для других семинарий и одобренными в Синоде списками, в случае же отступлений от одобренных списков объяснять основания отступлений. Позже, по особому поручению, Г. составлял программу физики и космографии для семинарий. Вне связи с занятиями по кафедре, но в связи с общими обязанностями академической службы, находилось возложенное на Г., вместе с некоторыми другими лицами, правлением Академии, в исполнение синодального распоряжения, поручение перевести с греческого языка на русский книгу Деяний Апостольских. Теми же, конечно, причинами объясняется неоднократное назначение Г. членом временного ревизионного комитета для проверки экономических отчетов Академии. Вероятно для восполнения средств к существованию, вследствие крайней скудости тогдашнего содержания академических наставников, Г., одинаково со многими другими преподавателями, занимал некоторое время одну из второстепенных должностей, именно проходил должность помощника эконома с 12 апр. 1856 г. по 14 янв. 1859 года; кроме того, исправлял должность эконома Академии с 2 июня 1858 г. по 30 июля того же года. Своего рода воспособлением в материальной нужде бакалавра был, кажется и Всемилостивейший подарок в 300 p., которого Г. был удостоен 17 февраля 1859 года в годовщину 50-летия Академии. В сентябре 1860 г. ректор Академии, епископ выборгский Нектарий, обращая внимание академического правления на «отличные познания бакалавра физики Η. Г-ва в преподаваемой им науке и особенную ревность его в прохождении наставнической должности», предложил правлению, «в награду Г-ва за его прежние труды и в поощрение к дальнейшим», ходатайствовать о возведении его в звание экстраординарного профессора. Правление, согласившись с ректором, «по вниманию к отлично усердной и полезной службе бакалавра Г. и в поощрение его к дальнейшим трудам», ходатайствовало пред Митрополитом с.-петербургским «о возведении бакалавра Г. в звание экстраординарного профессора физики, с предоставлением ему права присутствовать в заседаниях конференции наравне с ординарными профессорами». Тогдашний митрополит с.-петербургский Исидор 4 сентября согласился с правлением. Но материальное положение нового профессора чрез это немного улучшилось. По формуляру за 186 7/8 год, он получал по должности экстраорд. профессора 429 р. и добавочного от лавры содержания 471 p., при 100 рублей по степени магистра. С преобразованием Академии по Высочайше утвержденному 30 мая 1869 г. новому уставу, отменившему преподавание физико-математических наук в д. академиях, Н. И. Глориантов Советом Академии был избран на должность профессора латинского языка и его словесности и, по утверждении Св. Синодом в этой должности, вступил в отправление новых своих обязанностей 15 августа 1869 г. С того же числа вступил он в исполнение обязанностей члена Совета Академии, согласно состоявшемуся избранию, по правилам устава. Н. И. Г., как есть основания думать, преподавал новый предмет не с той любовью, как физику, но с неменьшим усердием. Новая должность потребовала от него широкого изучения памятников латинской литературы, и это изучение, при больших способностях и замечательной памяти Н. И-ча, тем менее могло его затруднять, что латинский язык был ему хорошо известен еще со времени его училищного и семинарского обучения. По свидетельству одного из его учеников, который был к нему довольно близок в последние годы его жизни. Н. И-ч даже спустя много лет после ухода из Академии «мог произнести наизусть целые тирады из латинских прозаиков и поэтов, делая при этом остроумные к ним комментарии и филологические пояснения». О том же свидетельствует один переживший его однокурсник по семинарии. Свое знакомство с ученой литературой, по предмету академических занятий, не только старой, представленной в академической библиотеке довольно хорошо, но и новой, насколько это было возможно при весьма ограниченных библиотечных средствах, Г. постепенно расширял. При классных занятиях со студентами читал он Цицерона. Ливия, Тацита, Овидия («Превращения» и «Календарь»), Вергилия (Энеиду и некот. эклоги), Горация, Лукреция, Сенеку; излагал правила латинского стихосложения, предлагал курсы истории римской литературы, раскрывал студентам некоторые отделы из грамматики (правила об употреблении изъявительного и сослагательного наклонения, об употреблении латинского глагола); студенты IV курса, под его наблюдением, самостоятельно изучали авторов, которыми по программе положено было заниматься в семинариях. Воспитанник старой духовной школы, в которой латинский язык был отчасти языком преподавания и – следовательно – до известной степени языком живым, и сам владевший латинской речью, Н. И-ч при своих занятиях со студентами временами предлагал и им устно передавать некоторые русские фразы по латыни, чем иногда видимо ставил слушателей в затруднение. К немалому, вероятно, огорчению профессора, ему приходилось вообще преподавать латинский язык студентам, не всегда достаточно подготовленным к академическим занятиям древними языками и литературами. To время было уже временем упадка изучения древних языков в духовных школах. Это подтверждают не только воспоминания лиц, учившихся в семинариях в ту пору, но и результаты поверочного, устного и письменного испытания по обоим классическим языкам (а не по одному лишь языку, по выбору экзаменующегося, как делалось прежде и как делается, к сожалению, доселе), произведенного, согласно предположению церковно-практического отделения и определению Совета, в августе 1876 года, в первый раз по введении Устава 1869 г. Количество учебных часов по древним языкам в эту пору было сравнительно значительно. Около этого времени профессора древних языков имели еженедельно шесть лекций в первых трех курсах (по 2 на каждом курсе) и 1 лекцию в IV курсе. В этот период службы Г. исполнял и некоторые особые поручения, имевшие и не имевшие отношение к его кафедре. Он, например, рассматривал студенческие диссертации, написанные на ученую степень и составил отзывы о сочинениях студентов Яреда, Воинова, Знаменского, Брянцева, Соснякова («Пизанский собор»), Соколова («Опыт обозрения трудов русских толкователей Свящ. Писания»), Архангельского (« Тертуллиан , его жизнь и учение»). Входил, по избранию, в состав советской комиссии из трех лиц для обсуждения вопроса о занятиях студентов ІV курса магистерским сочинением и вместе с проф. И. В. Чельцовым , поддерживал единственно правильное решение вопроса, которое потом было принято и Советом (Журналы Совета за 1874 r., стр. 247–253 и проф. прот. С. Соллертинского (Опыт исторической записки о состоянии Спб. Д. Академии, 1910, стр. 87). После ревизии, произведенной в январе 1875 г. архиепископом литовским Макарием, в синодальном указе были сделаны профессору Г., как и нескольким другим наставникам, начальственные замечания относительно преподавания. Признавая сделанные ему замечания не вызванными существом дела и не соответствовавшими действительному положению вещей, профессор Г. такое свое мнение открыто выразил в официальном представлении Совету Академии, в свое время появившемся и в печати, и притом выразил, к сожалению, в форме довольно резкой, «не соответствующей должным отношениям подчиненности к высшей церковной власти» (как нашел исправлявший тогда должность синодального обер-прокурора). В виду обстоятельств дела и при тогдашнем отношении центральных учреждений духовного ведомства к высшим духовным школам, можно было заранее предвидеть, что исход дела не будет благоприятен ни для профессора, ни для ректора и Совета Академии, косвенно до некоторой степени поддержавших коллегу. Есть основания догадываться, что предвидел это и профессор Г. He ожидая, вероятно, ничего для себя хорошего, к тому же одолеваемый недугами, Н. И-ч еще в конце 1876 г. решил просить Совет об увольнении от академической службы. Старому профессору было тяжело расставаться с Академией, в которой он, по его собственным словам, провел «более четверти столетия, начиная с самых молодых юношеских лет», «живя одной общей с ней жизнью». «Закончив в Академии свое собственное образование, я», писал Н. И., «с тех пор и до сего времени непрерывно разделяю ее труды по образованию других и, можно сказать, сроднился с ней душей; между нами образовалась такая связь, которая разрывается не легко; мне стало трудно представлять себя чем-нибудь другим, а не профессором Академии». В виду расстроенного состояния здоровья, которое и в более молодые годы не отличалось крепостью, прося увольнения от службы при Академии, он выразил надежду, что ректор Академии не откажет ему в ходатайстве пред высшим начальством о материальном обеспечении его старости. «Это», писал старый профессор, «моя последняя просьба к Академии». Так как Н. И. не дослужил до 25-летия около 2 лет и таким образом полной, полагающейся за 25-летнюю службу, пенсии не выслужил, то возбуждено было ходатайство о назначении ему за свыше 23-летнюю духовно-учебную службу, по сокращенному сроку, полной пенсии, полагающейся за 25-летнюю службу по званию экстраординарного профессора, какова пенсия в количестве 800 р. сер. в год, и была ему назначена. Увольнение от службы при Академии последовало 22 марта 1877 г. В виду, однако, предстоявшего окончания учебного года, оказалось нужным принять во внимание необходимость участия профессора Г., до последнего времени преподававшего латинский язык студентам всех курсов, в производстве экзаменов в мае и июне, а также и то, что производившаяся им, по поручению Совета, ревизия академической библиотеки могла быть окончена лишь к концу истекавшего академического года. Поэтому Совет просил с.-петербургского митрополита ходатайствовать пред Св. Синодом о дозволении профессору Г., применительно к § 60 академического устава, исправлять должность профессора до окончания академического года, с вознаграждением по расчету из полного оклада экстраординарного профессора. Дозволение было дано. Корпорация наставников Академии, как видно и из изложенного, ценила и должные, и сверхдолжные труды Н. И-ча. Некоторые из этих трудов, по существу очень важные, требовали крайней тщательности, но вложенной в дело энергии интересом дела не вознаграждали. Так например, с марта 1873 года и до времени оставления службы при Академии, т. е. в течении четырех лет, он занят был поверкой библиотечных каталогов и наличности книг, поступивших в академическую библиотеку, после ревизии в 1857 году, в течении 16 лет, с 1857 года по 1872 год включительно. Новая ревизия заключалась в поверке каталогов по документам Правления Академии и в сличении с ними наличной библиотеки. Труд этот, по официальному совершенно точному удостоверению, исполнен был с примерной тщательностью и веден был с неутомимостью. За этот 4-летний труд была выражена Советом профессору Г. благодарность Совета, со внесением в формулярный о службе его список. Представленный Совету Н. И-м обширный доклад о ревизии библиотеки выразительно свидетельствовал об удивительной точности и добросовестности профессора Г. в исполнении поручаемых ему даже отменно сухих дел, которая вошла как бы в его природу и без мысли о которой знавшим покойного нельзя было и представить его. В этом докладе, помимо чисто ревизионных указаний, намечены были и очень существенные библиотечные нужды, которые мог знать и указать только человек, всю свою жизнь проведший в обществе книг. Ценили жизненный труд своего наставника и бывшие его слушатели, не склонные и не привыкшие быть неблагодарными, как это видно и из посвященных его памяти некрологов. И начальство не всегда обходило даровитого и трудолюбивого профессора своим вниманием. По определению Св. Синода, вследствие представления митрополита Никанора, обозревавшего Академию в 1855 году, преподано было ему благословение Св. Синода 29 декабря 1855 года; 18 апреля 1868 г. был он Всемилостивейше пожалован орденом св. Анны 3-й степени; 7 июля 1869 г. пожалован кавалером ордена св. Анны 2-й степени; 16 апреля 1872 г. пожалован знаками ордена св. Анны 2-й степени с Императорской короной; был представляем и к ордену св. Владимира 4-й степени, но этому ходатайству нашим чиновничеством не было дано движения. Имел также бронзовую на Андреевской ленте медаль в память войны 1853–1856 годов. Последние 20 слишком лет своей жизни Н. И-ч провел на родине, где он поселился навсегда, совершив предварительно поездки на Кавказ и в Крым, для поправления здоровья. В Нижнем Новгороде, как показывают печатаные статьи покойного из этого периода жизни, его пытливый, но верующий ум опять вернулся к опытам примирения веры с наукой, занимавшим его в Академии. Здесь вновь ожил и его старый интерес к физике. Из физических явлений особенно занимало его электричество. Он устроил, – повидимому по собственному плану и рисункам, – какую-то довольно массивную машину с тяжелым чугунным колесом, стоившую ему не менее 300 р. Работа машины его не удовлетворяла; при сильной работе колеса, машина давала какие-то огоньки; попытки произвести в приборе требуемые улучшения, даже при помощи других, понимавших дело лиц, не удавались. Пользуясь своей машиной, Н. И-ч добыл какой-то ценный для него материал, выраженный в математических выкладках, но к положительным результатам, по его (как утверждают) собственному признанию, не пришел. В конце концов, должно быть разуверившись в осуществимости своих планов, Н. И. передал этот свой прибор, безвозмездно, в распоряжение колонии для малолетних преступников, в которой машина и была продана на слом за 37 рублей. Эта неудача подействовала видимо неблагоприятно на настроение Н. И-ча, сильно ослабив и его интерес к новейшим открытиям в естествоведении. Если в прежнее время открытия Эдисона сильно его интересовали, то теперь открытие рентгеновских лучей уже мало его занимало. Из времени жизни Н. И-ча в Нижнем передается еще следующий случай. Старосте одной из городских церквей (Покровской), в беседе с ним, он высказал: «у вас в церкви бывает масса народа, а храм ваш мал и низок; нужно его расширить: местность около храма этому благоприятствует». Староста ответил: «мы и сами давно думаем об этом, но не знаем, где тогда отправлять богослужение». «Спустя немного времени мы, – пишет бывший настоятель этого храма, – получили от Н. И-ча собственноручный чертеж, признанный нами, по тщательном рассмотрении, весьма практичным, в виду того, что в нем указана была полная возможность совместимости и перестройки храма и непрерывного совершения богослужения в нем, в одно и то же время». Удивительно скромный в оценке своих трудов, Н. И. не любил не только говорить, но и слышать о своих заслугах. Но люди, знавшие Н. И-ча, ценили труд его жизни. Беседами с ним дорожили и его случайные знакомые. Одна интеллигентная дама об этих беседах отзывалась так: «во всю жизнь мою здесь, в Нижнем, я никогда не слыхала, кто бы так умно, остро и увлекательно говорил, как профессор Глориантов». В отношениях к другим всегда, и в Петербурге и в Нижнем, был приветлив и благодушен; был в общем жизнерадостен, не смотря на частые недомогания; в хорошие минуты, как сообщали знавшие его сослуживцы, любил добродушно пошутить; в тяжелые обыкновенно говорил: «пора в земличку». Знакомств не искал, тем более – на старости лет; но посетителям всегда был рад. Между такими посетителями бывали и приезжавшие в Нижний светские и духовные лица, в том числе и архиереи, из бывших учеников его по Академии. Жил он в Нижнем, как и в Петербурге, чрезвычайно просто; из своего (полученного по наследству) дома выходил только в сад при доме, за которым заботливо и умело ухаживал, на прогулку вне дома и в церковь . Скончался, как добрый христианин, 7 января 1898 года. Тело почившего похоронено рядом с могилами его родителей на кладбище нижегородского женского Крестовоздвиженского монастыря. Научно-литературные труды покойного находились в более или менее близкой связи с его занятиями по академическим кафедрам. Свободный от односторонности, к которой склонны бывают естествоведы, Н. И. видел в познаниях о природе средство для уяснения христианских истин. Свои естественно-научные знания он применил к уяснению проблем верующей мысли – в ряде интересных статей, напечатанных в «Христианском Чтении» за 1861 г., том 1, отд. 2, стр. 69–88 и 155–212, и т. II, отд. 2, стр. 205–232, под заглавием: «Взгляд на учение современной геологии о происхождении мира и будущей его судьбе при свете Божественного Откровения». (Отд. Оттиск – Спб. 1861). В этом труде, возможность появления которого в академическом журнале приходилось автору отстаивать, Н. И., по свидетельству одного покойного ныне русского библеиста, значительно расходился с господствовавшим пониманием библейского повествования о творении мира, хотя в основном своем взгляде стоял на древнеотеческой точке зрения. Названные статьи обратили на себя внимание. Продолжение этого труда по соглашению Библии с естествознанием было помещено автором в «Христ. Чтении» за 1883 г. июль – авг., ч. II, стран. 10–43, под заглавием «Шестоднев и потоп», а окончание – в том же журнале за 1892 г., ч. II, стр. 38–57, под первоначальным заглавием: «Взгляд на учение современной геологии», и проч. Уже после смерти автора в «Хр. Чт.» за 1898 г. ч. II (ССVI), ст. 705–737, была напечатана статья: «Богословие и естествознание. (Мысли старого профессора)». Литературным плодом занятий Н. И. древне-классической литературой был ряд статей, посвященных также истории творения и потопа, в связи с жизнью человечества, и дальнейшим судьбам мира, но с точки зрения других материалов, именно: «Происхождение мира и человека и последующая судьба их по изображению древних римских поэтов: «Сивиллины книги» («Христ. Чт.» 1877, ч. I, стр. 42–78); «Превращения» Овидия: рассказ его о творении («Хр. Чт.» 1877, ч. I, стр. 396–422); «Повествование Овидия о первобытном состоянии человечества и всемирном потопе вместе с предсказанием о последнем конце мира» («Хр. Чт.» 1877, ч. I, стр. 601–644); «Вергилиевы Буколики и предсказания Вергилия о возвращении золотого века» («Хр. Чт.» 1877, ч. II, стр. 261–326). Несколько раньше, во втором выпуске «Собрания древних литургий восточных и западных», изданных в переводе на русский язык при «Христианском Чтении», был напечатан, как можно думать на основании указаний (не вполне ясных) в напечатанных отчетах Академии за 1874 и 1875 г.г., сделанный Н. И-м перевод с латинского языка на русский язык сирских литургий: св. апостола Иакова и св. Василия Великого . Перевод первой литургии, с предисловием переводчика, занимает в академическом издании страницы 3–44; перевод второй с предисловием занимает страницы 81–108. Возможно участие Н. И-ча и в переводе других древних литургий с латинского на русский язык. Материалы для биографии Н. И. Глориантова взяты: из дел и журналов внутреннего и внешнего Правления, Конференции и Совета СПБ. Дух. Академии; из бумаг архива нижегородской духовной семинарии, по выпискам их них, любезно сделанным для автора настоящего очерка преподавателем нижегородской семинарии В. В. Беляевым и по извлечениям, сделанным А. И. Тиховым в многочисленных и ценных статьях о нижегородской дух. семинарии, которые печатались им в «Ниж. Еп. Вед.» за годы с 1900 по 1905 включительно и которые имеются также в виде отдельных оттисков (в том числе: «Нижегородская Дух. Семинария в 1840 – 1851 годах», Нижний Новгород, 1903); из письменных сообщений о покойном профессоре его родного брата В. И. Глориантова и однокурсника почившего по семинарии, нижегородского протоиерея Д. Е. Орлова; из посвященных умершему профессору, после его кончины статей о нем его учеников по Академии проф. Ф. Г. Елеонского (в «Церк. Вестнике» 1898, № 5, столб. 153 и слл.) и бывшего инспектора нижегородской семинарии, магистра Спб. Академии, Г. А. Полисадова («Нижегор. Еп. Вед.» 1898, № 2, стр. 58 – 65), который в том же выпуске названного издания напечатал и сказанную им у гроба умершего трогательную поминальную речь о нем (стр. 66 – 68). В предлагаемый очерк вошло также нечто из личных воспоминаний составителя, который был также учеником почившего незабвенного наставника и из справок в синодальном архиве. Некоторые сведения о покойном имеются в двухтомном очерке † проф. И. А Чистовича: «История СПБ. Дух. Академии» (СПБ., 1857) и «С.-Петербургская Дух. Академия за последние 30 лет» (СПБ., 1889) и книге † библиотекаря Академии A. С. Родосского: «Биографический словарь студентов первых ХХ V ІІІ курсов СПБ. Дух. Академии» (СПБ., 1907). О жизни в нижегородских духовных школах времени Н. И-ча и ближайших к нему годов известны составителю настоящего очерка воспоминания почтенного нижегородского иерея, изложенные в «Нижегор. Ц.-Общ. Вестнике» за 1908 г. (часть их перепечатана в «Волгаре» 1908 г., № 265, под заглавием: «Из прошлого. Нижегородское дух. училище в 50-х годах») и воспоминания брата покойного, недавно также умершего, В. И. Глориантова, помещенные в «Действиях Нижегор. Губ. Ученой Архивной Комиссии», именно в «Сборнике статей, сообщений, описей и документов», том VIII (1910 г.), стр. 52 – 57, под заглавием: «Жизнь семинарская былого времени». А. Садов