Письмо Д. А. Хомякову

Глубокочтимый Димитрий Алексеевич! Простите меня милостиво за мой столь поздний ответ на Ваше письмо, которое я имел радость получить. Не одна моя леность причиной моего запоздания. Я получил Ваше письмо, когда в Академии начались каникулы и когда академическая библиотека была закрыта, и я не мог получить кое-каких книг, нужных для ответа. К тому же присоединилось ежедневное служение, прекратившееся всего два дня назад. Все это пишу я затем, чтобы расположить Вас к милости в отношении Вашего неаккуратного корреспондента. Я вполне понимаю, что своим молчанием мог ввести Вас в искушение заподозрить меня в чем-нибудь весьма недобром. Еще раз прошу Вас не поставить мне моего молчания в непростительную вину. Ваше внимание обратило мое замечание мимолетное в отзыве о кандидатском сочинении, где я говорю, что основной нерв церковной жизни – идею спасения А. С. Хомяков понимал превратно 1 . Попытаюсь несколько раскрыть и обосновать свою мысль. Из богословских сочинений А. С. Хомякова я весьма высоко ценю его полемические статьи, в которых основные мысли совпадают с полемикой древнеотеческой. Эти полемические статьи несомненно выше стоят современного им уровня русской богословской науки, дают ей плодотворный толчок. Об этом я читал в Академии публичную лекцию, когда исполнилось 50 лет со дня смерти А. С. Лекция эта была напечатана в журнале «Вера и разум» (1911. № 18). Потому полемика А. С. Хомякова и прекрасна, что в ней древнецерковный дух. Не могу сказать того же об его учении о спасении, а идею спасения я и считаю основным нервом церковной жизни. В учении о спасении А. С. не возвышается над нашей школьной догматикой, хотя и рассуждает о спасении философски. Когда у А. С. идет речь о спасении, – он больше философ, чем богослов. Здесь у него больше логики, нежели непосредственного ощущения религиозного идеала Церкви. Наша школьная догматика доселе умеет говорить о спасении, не употребляя даже самого слова «спасение», а заменяя его словом «искупление», причем и этому слову придается юридический смысл, которого оно не имело в литературе древне-церковной. Церковный религиозный идеал проникнут мыслью о новом творении, о новой твари. Это новое творение создается воплощением Бога на земле, восприятием человеческого естества в единство ипостаси Сына Божия, следствием чего является обожение естества человеческого. Грех – болезнь естества. Спасение есть исцеление от греха, дарование твари новых благодатных сил. Этой именно идеей нового творения жила древняя Церковь и вдохновлялась в борьбе с еретиками, отвергавшими божественное достоинство Христа, каковы были евионеи, ариане и др. Сущность дела Христова усматривала Древняя Церковь в самом факте воплощения. Приведу наиболее характерные слова св[ятого] Иринея Лионского из его сравнительно недавно открытого сочинения «Доказательство апостольской проповеди »: «Другие не придают никакого значения снисшествию Сына Божия и домостроительству Его воплощения, которое апостолы возвестили и пророки предсказали, что чрез это должно осуществиться совершенство нашего человечества . И такие должны быть причислены к маловерам» (гл. 99); «Христос принес все новое тем, что Он принес Себя Самого. Ибо это самое и было предсказано, что придет новое, что обновит и оживотворит человека» (Против ересей. IV, 34, 1). О том, как раскрывалась идея нового творения в церковной полемике против еретиков иудействующих, я подробно писал во 2-й гл[аве] своей диссертации – «Очерки из истории догмата о Церкви». Эта глава отдельно была напечатана статьями в «Богословском вестнике» за 1912 год под заглавием «Понятие о Церкви в противоиудейской полемике первых двух веков». Добавлю несколько слов из периода борьбы с арианством: «Мы, люди, восприятые Словом, обожаемся ради плоти Его» (Афанасий Вел[икий]. Против ариан. III, 34); «Оно соделалось человеком, чтобы в Себе обожить нас» (К Аделфию, гл. 4); «Слово, Само сущее Бог , Который... соделался плотию по человеколюбию и, соединившись чрез оную с человеком, принял в себя все наше естество, дабы чрез растворение с Божеским (естеством) обожествилось человеческое, и начатком оным освятился вместе весь состав нашего естества» ( Григорий Нисский . Антирритик, гл. 15); «Естество наше опять возвращается в свое прежнее состояние» (Антирритик, гл. 55). Не буду умножать подобных выписок. Я много приводил святоотеческих слов в своей статейке «Воплощение» (Моск[овские] Церк[овные] Вед[омости]. 1912. № 52). По тому же идеалу обожения воздыхает и ныне Св[ятая] Церковь в своих богослужениях, особ[енно] в службе на Рождество Христово, где читает замечательные слова «Возставити и спрославити человеческое падшее естество приидох явственно»; «Видев Зиждитель гиблема человека... преклонив небеса, сходит; сего же от Девы Божественныя чистыя всего осуществует, воистину воплощься "; " Вочеловечься обновил есть нас»; «Перстного от самаго единения и общения богосоделал еси»; «Бог Слово ныне утверждает немощное древле еже по нам существо, имже Себе вторым общением абие преявляя страстей свободное». Все это – и святоотеческие слова, и песни церковные – одна проповедь о великой религиозной (­благочестия) тайне: Бог явился во плоти. Древняя Церковь не только в богослужении, но и в богословии говорила о спасении и о воплощении. Теперь школьная догматика говорит об искуплении и как бы о казни Богом Своего Сына за грехи людей. А. С. Хомяков ближе к школьной догматике, чем к церковному богословию. Может быть, плохо знаю я сочинения А. С. Хомякова, но я затрудняюсь привести из них параллели к вышеписанным отеческим и богослужебным фразам. Зато у него нахожу скоро отвлеченно-юридические рассуждения о спасении. См. особ[енно] т. II, стр. 216 слл. (по изд. 1907 года): «Тварь носит свой приговор» (II. 216); «Сын Божий состоит под тяжестью гнева Божия, под тяжестью осуждения» (II. 217); «Христос на кресте судится , так сказать, с Богом, т. е. с неумолимою логикою мироздания. Он, – невинный, жертва этой логики» (VIII. 342); «Он несет приговор. Этот приговор – смерть» (II. 217); «Христос погасил своею кровию пламень Божественной правды» (II. 119); «Христос силою безграничной Своей любви принял на Себя человеческие грехи и справедливую за них казнь » (II. 119–120); «Грех подвергает нас тяжести Божественного гнева» (II. 272). Самую необходимость искупления А. С. Хомяков доказывает существованием «закона, закона строгого, непреклонного, неумолимого» (II. 216). Во всех этих и подобных словах А. С. Хомякова мне слышится совсем другое, нежели в церковных песнопениях, нежели в творениях величайших церковных богословов. Мне кажется, даже лучшим идеям А. С. Хомякова о Церкви можно поставить упрек: они не поставлены в связь с идеей воплощения и нового творения, как это, по-моему, непреложно должно быть в православном богословии. А. С. вообще мало говорит о воплощении. Это и понятно при его диалектическо-рационалистическом способе рассуждения даже по богословским вопросам. Вот Вам, глубокочтимый Димитрий Алексеевич, мой краткий ответ на вопрос, почему я назвал превратным представление А. С. основного нерва церковной жизни – идеи спасения. У него эта идея получает отвлеченно-юридическое раскрытие и даже оторвана от воплощения, чего не делали древнецерковные богословы и чего не делает Церковь сейчас в своем богослужении. Но я ничуть не думаю в том винить А. С. Хомякова. Больше я склонен винить нашу духовную школу, которая двести лет в вопросе о спасении стоит в рабской зависимости от средневековых католических образцов. От юридического представления всего дела спасения, к сожалению, мы не освободились доселе. Между нашим богословием и богослужением – противоестественный разрыв. Может быть, не случайно, что в нашем богослужении пропускаются почти все стихиры и каноны, в которых «православного богатство богословия». Это богословие нами забыто, нам стало чуждо. Мы потеряли к нему вкус. Грешно было бы не ценить заслуг А. С. Хомякова для православной богословской науки. Для многих он доселе служит толчком для первого сдвига с проторенных путей школьной догматики. Но кто далеко уйдет с этих путей, тот, думается мне, должен заметить, что в вопросе о спасении следует мыслить несколько иначе, чем А. С. Хомяков. А. С. несомненно «жил в Церкви», но мыслил об этой жизни с большим оттенком рационализма и схоластики. Простите, глубокоуважаемый Димитрий Алексеевич, если я написал выше что-либо неразумное, я не мог вновь перечитать сочинений А. С. Хомякова, но общий их дух, думаю, мною понят. Буду рад, если Вы меня наставите и исправите. Душевно Вас чтущий проф[ессор] Моск[овской] Дух[овной] Акад[емии] архимандрит Иларион. P. S. Кстати же мы с Вами земляки 2 . 1914, февр[аля] 28. ОПИ ГИМ. Ф. 178. Ед. хр. 76. Л. 5–10. Нам не удалось обнаружить данного отзыва при просмотре номеров органа Московской Духовной академии «Богословского вестника» за 1912–1913 годы, где в составе журналов собраний Совета МДА публиковались отзывы оппонентов на работы студентов, выдвигавшиеся на соискание степени кандидата богословия. Однако в составе журнала от 21 мая 1912 года № 15 нам встретился отзыв исполняющего должность доцента Владимира Алексеевича Троицкого (тогда еще мирянина) о кандидатском сочинении священника Леонида Архангельского на тему «Идея спасения в живом церковном сознании по богослужению двунадесятых праздников». В этом отзыве Владимир Алексеевич созвучно со своим письмом высказывается о плачевности западного влияния на русскую богословскую мысль и критически говорит о замене идеи спасения Древней Церкви в школьной догматике, в том числе и в «Догматическом богословии» архимандрита, впоследствии митрополита, Макария (Булгакова) , юридической теорией искупления: «Подобное учение о спасении неведомое ни Слову Божию, ни писаниям святоотеческим повергает в смущение душу православного человека и дает обильный материал для глумления врагам Церкви. Ведь у кого из мыслящих православных людей не было искушения повторить слово А. С. Хомякова, сказанное о догматике Макария: «Стыдно будет, если иностранцы примут такую жалкую дребедень за выражение нашего православного богословия"" (Богословский вестник. 1912. Ноябрь, декабрь. С. 189– 198). Архиепископ Иларион (Троицкий; 1886–1929) был родом из села Липицы Каширского уезда Тульской губернии, а Д.А. Хомяков (1841–1919) владел селом Богучарово Тульского уезда Тульской губернии.