Слова и беседы на воскресные, праздничные и великопостные дни (1)

Беседа в неделю мытаря и фарисея ( Лк.18:10–14 ) С нынешнего дня мы вступаем в преддверие великого поста. По крайней мере Церковь с нынешнего дня начинает приготовление послушных ей христиан к великопостному времени. Новый период времени требует от нас и свойственного духу его образа поведения, не столько, разумеется, внешнего, сколько внутреннего, хотя при этом не может не быть некоторой неремены и во внешней, обыденной жизни нашей. Первый урок, какой дается нам Церковию в настоящем случае, заключается главным образом в евангельском чтении нынешнего дня. Вслушаемся в него, братие, внимательнее. Из Евангелия предложена нам ныне притча Господня о мытаре и фарисее. С первого же раза понятно, с каким намерением Церковь предлагает нам эту притчу; очевидно, мы предостерегаемся от духа фарисейского, как расположения самого недостойного последователей Христовых всегда, а особенно в дни поста и покаяния, и призываемся к противоположному настроению ума и сердца, указанному в лице мытаря. Фарисейство и без того, кажется, служит у нас предметом отвращения; но оно способно являться под разными видами, оставаясь в существе одним и тем же пороком, и первый труд с нашей стороны узнать его под личиною, а за тем удалить его от себя или удалиться от него. С этою целью повторим притчу Господню, с посильным объяснением ея. Человека два внидоста в церковь помолитися: един фарисей, а другий мытарь . Фарисей, без сомнения, часто приходил в церковь на молитву. Известно, что фарисеи были люди набожные и казались ревнителями благочестия; они строго соблюдали предписания закона, точно держались кроме того преданий старцев и старались быть безукоризненными во всем поведении своем. Народ действительно почитал их праведниками. Но народ ошибался. Фарисеи не были на деле такими, какими казались по виду. Господь сердцеведец обличил их в лицемерии, и праведное обличение Господне осталось на всегда спасительным предостережением от ложного благочестия. Наученные евангелием, и мы боимся судить о праведности и неправедности по одним наружным действиям человека. Фарисеи в древнем образе редко где могут быть удостоены у нас не только искреннего уважения, но и одного наружного почета. Но обезпечивает ли это нас от того духа лжи, который мы ненавидим в известном образе фарисейства? Нет. Как набожность фарисеев не была истинным благочестием, так и наше отвращение от фарисейства может не быть подлинным отвращением от лицемерия. К прискорбию, так бывает у нас и на самом деле. Многие всякую набожность считают ханжеством и вследствие этого как сами стыдятся быть набожными, так и других осуждают за набожность. Что сказать о таких христианах? Чуждаясь по видимому фарисейства, не фарисействуют ли они сами на деле? Если они – действительно верующие, то, боясь или стыдясь благочестивого образа жизни, поступают не по совести, постоянно двоятся или фарисействуют, опасаясь показаться фарисеями; а если в душе их нет благочестивого расположения, то, показывая вид, будто из отвращения к фарисейству не исполняют правил внешнего благочестия, еще более заслуживают названия лицемеров. В таких видах фарисейство хуже и преступнее древнего. В древности народ хотя ошибался в праведности фарисеев; но это для самого народа было не так опасно, по крайней мере до тех пор, пока Господь сам не открыл всей истины и не указал всем одного пути к оправданию. Народ учился у фарисеев, по крайней мере, уважать благочестивый образ жизни и хотя не много успевал в науке действительной праведности, но все же хотел жить по Божиим заповедям. Поэтому, когда Господь произносил грозное обличение на древних фарисеев, Он говорил народу так: вся елика аще рекут вам блюсти, соблюдайте и творите , только по делом их не творите . Но когда словом и делом отвращаются и отвращают от внешних дел благочестия, не располагая между тем ни словом ни делом к внутреннему богопочтению; тогда распространяют в обществе равнодушие ко всему, что принадлежит к области веры и способствуют в нем растлению нравственной жизни. Фарисей же став, сице в себе моляшеся: Боже, хвалу Тебе воздаю, яко несмь якоже прочие человецы, хищницы, неправедницы, прелюбодеи, или якоже сей мытарь. Пощуся двакраты в субботу, десятину даю всего елико притяжу . В этой молитве высказался весь фарисей: очевидно, он преисполнен уважения к себе самому и презрения к другим. Правда, осуждая других, он осуждает людей, действительно порочных, но, во-первых, что́ побуждает его к осуждению? Ничто, кроме желания, чрез сравнение себя с такими людьми, явиться праведником; во-вторых, кто дал ему право судить и осуждать других? – Никто, кроме его гордости, по которой он предвосхищает себе право самого Бога и предваряет суд Его. Притом, он судит и осуждает без разбора: ему кажутся все неправедниками, кто не похож на него самого. Так он видит мытаря и, не зная каков тот в душе и сердце, судит о нем только по его званию и прямо ставит его на ряду с прелюбодеями и подобными грешниками. Вообще, прочии представляются ему только грешниками. За то как высоко думает он о себе самом! Как любуется собственными добродетелями! Ему, как учителю благочестия, без сомнения известно было, что Бог все знает, не только дела, но и сокровеннейшия движения мысли и чувств ниших; однакож он пред самим Сердцеведцем перечисляет свои мнимые достоинства. Хотя он благодарит Бога за то, что так праведен и свят; однако не Богу приписывает то, что́ имеет, а, можно сказать, только подносит Богу свои сокровища и хвалою Ему выражает свое самодовольство. Вот в чем главным образом заключалось фарисейство! За это то особенно Господь негодовал на фарисеев и осудил на век фарисейство. Нужно ли нам предостережение от такого порока? Кажется, это зло потому уже не страшно для нас, что теперь совсем не то занимает людей в общественной жизни, что́ занимало иудеев во времена Иисуса Христа. У них все имело тогда характер религиозный; вера, богослужение и соблюдение различных предписаний религиозно-обрядового закона определяли весь строй их жизни; почему слова: праведник и грешник имели живое значение в обществе и употреблялись, как выражения уважения или презрения к людям. У нас же в общественном быту главное внимание обращается на мирския отношения людей, а не на религиозную сторону их жизни. Поэтому фарисейская гордость, кажется, менее всего должна встречаться между нами, так как это гордость духовная, которая опасна только там, где на достоинства людей смотрят исключительно с религиозной точки зрения. На самом деле однакож фарисейский дух может жить и в такой среде, в которой не много занимаются предметами веры и благочестия. Представим себе, например, христианина (по внешнему его вероисповеданию), который не хвалится христианскими добродетелями, не говорит о себе, что поступает всегда по правилам христианской жизни: постится, молится, благотворит и проч., и не говорит потому, что действительно не имеет тех качеств, какия свойственны доброму христианину, а между тем внутренно самодоволен и не чувствует, чтобы ему чего нибудь недоставало для имени хорошего человека и христианина, чтобы он чем ни будь был по жизни своей хуже благочестивых людей: такой христианин не походил ли бы на иудейского фарисея? Не создавал ли бы он сам себе мерки праведности и не услаждался ли бы тем, что хорошо подходит под эту мерку? А это явление возможно. Оно может быть, и бывает, в таком случае, когда кто, зная учение и правила Евангелия, постановления и заповеди церковные, образцы, советы и завещания людей, признанных Церковью святыми, не считает нужным однакож ни с чем этим соображать жизнь свою, но руководится в духовно-нравственной деятельности своим собственным произволом, или обстоятельствами, и при всем том не думает, чтобы он от этого потерял что нибудь. Признаки такой самоуверенности, если не все в совокупности, то по нескольку, не можем ли мы примечать не только около себя, но и в себе самих? Значит, склонность к духовной гордости есть во всяком человеке, а в поводах к ея развитию, конечно, не бывает недостатка. Нужно заметить еще и то, что мы способны тем более гордитьея, чем меньше есть у нас – чем гордиться. С гордостью в древнем фарисее соединялось презорство к другим. Без этого не обходится и никакая гордость. Презорство, или осуждение и порицание других, часто развивается в нас как будто независимо от гордости; но на деле это неразлучные страсти. Самые обыкновенные пересуды, повторяясь часто, переходят в привычку и потом уже кажутся правдою. Сначала порицающий, может быть, сам не верит тому, что порицает в других, и гораздо лучше думает, чем говорит о них; но скоро сознание собственной несправедливости в нем утрачивается; что часто повторяется на словах, то делается как будто его убеждением, и он уже говорит о себе в душе своей: несмь, якоже прочие . Не фарисейское ли это расположение! Конечно, никто из нас не внесет в молитву свою слов, подобных фарисеевым; потому что в христианском мире и дети знают, что превозноситься пред лицем Божиим и унижать других значит оскорблять Бога; но в душе, пропитанной чувством презорливости, чувство это живет и тогда, когда человек произносит занятую им у Церкви молитву покаяния и таким образом лицемерит пред самим Богом. Едва ли и в обществе скажет кто открыто: я не таков, как другие, или как такой то и такой то: в христианстве самые приличия мирския в многом сообразуются с правилами евангельскими: но за то между нами вырабатывается искусство презирать и уничижать других так, что уничижаемый не имеет повода высказать свое оскорбление, а уничижающий становится еще выше в собственных глазах своих. В сравнении с этим фарисейством древнее представляется даже малым, слишком грубым, можно сказать даже ребяческим. Гордому и презорливому фарисею Господь противопоставляет смиренного мытаря: мытарь же, издалеча стоя, не хотяше ни очию возвести на небо, но бияше перси свои, глаголя: Боже, милостив буди мне, грешнику . Мытарь, или сборщик податей, по самому роду его занятий причислялся к разряду грешников. Он и сам не высоко думал о себе. В сравнении с другими, которые преимущественно заняты были делами благочестия, он самому себе казался человеком, достойным только осуждения. Но это то сознание, глубокое и искреннее, побуждавшее его молить Бога о милости для себя и, без сомнения, служившее для него началом самоисправления, ставило его в очах Божиих высоко над фарисеем. Боже, милостив буди мне грешнику , вопиял он в сердце своем, и ничего другого не мог сказать сердцеведцу Богу. Кратка или продолжительна была молитва его по времени, она вся имела один смысл, вся была воплем сокрушенного сердца о помиловании. И Господь помиловал его: сниде сей оправдан в дом свой паче оного (фарисея). Поэтому дух мытаря евангельского признается Церковию Христовою духом каждого истинно верующего; мытарева покаяния, мытаревых воздыханий и слез она желает, ищет и просит нам у Бога. И действительно этот дух жил всегда во всех избранных христианах. И мы любим обращаться к примеру мытаря, находя такой пример утешительным для себя; но, к прискорбию, не всегда усвояем себе подлинный дух изображенного в притче кающегося грешника. А где является мытарство без подлинного духа кающегося мытаря, там опять встречается нам ненавистный образ фарисея. К такого рода явлениям относится по преимуществу дерзост упования на спасение без труда для спасения, как будто бы кто имеет право требовать себе счастья, не делая ничего для своего счастья. Вот, говорят, мытарь между самыми мирянами был по преимуществу мирской человек, занятый делами, вовсе не относящимися к духовной жизни и даже противными правилам благочестия, и однакож Бог не потребовал от него ничего, кроме молитвенного вздоха о своем недостоинстве: так и всякому человеку, поставленному в круг житейских обязанностей и забот, не многое нужно для оправдания своего пред милосердым Богом; между тем на мирского человека возлагаются от лица Церкви разные обязанности, трудно совместимые с его обыкновенными занятиями, от него требуется соблюдение различных правил благочестия, сильно стесняющих его в жизни, ему запрещается многое, в чем он ищет приятного отдыха от дел, или развлечения от скуки, или удовлетворения эстетическим потребностям, короче: люди, во имя Бога, хотят быть и бывают для него строже и взыскательнее самого Бога. – Походит ли это сколько нибудь на искреннее и смиренное чувство евангельского мытаря? Нс есть ли это, напротив, самомнение вместе с презорливым негодованием на других? Такой мытарь, не желая молиться с фарисеем и заниматься делами благочестия, не хочет однако стать у порога церковного, и хотя не вычисляет своих заслуг пред Богом, но еще резче фарисея предъявляет свои права на то, что бы быть в царствии Божием Зрите, блюдитеся от кваса фарисейска ( Марк.8:15 ), предостерегал Господь учеников своих. При этом евангелист замечает, что такое предостережение давалось с особенною, так сказать, настойчивостью: прещаше им, глаголя . В лице самим фарисеям Господь говорил также строгия обличения, тогда как кротко и милостиво обращался с народом и даже с теми, которые были явными грешниками. Все это показывает, что фарисейство, под каким бы видом ни являлось оно, есть страшное зло и пагубнее даже явных пороков. Именио, оно пагубно тем, что не дает человеку заботиться о своем исправлении, которое совершается первее всего покаянием. Для людей явно порочных покаяние бывает тяжело и страшно; для фарисея оно кажется излишним. Потому древним фарисеям прямо было сказано, что мытари и любодейцы варяют их в Царствии Божием ( Мф. 21, 31 ); а о новых фарисеях справедливо сказать то, что в откровении своем тайповидцу говорил Господь ангелу лаодикийской церкви (т. е. предстоятелю ея): понеже ни тепл еси, ни горящ, имам тя изблевати из уст Моих ( Апок.3:14–17 ). Таким образом первый урок Церкви имеющим приступить со временем к таинствам покаяния и причащения сколько необходим, столько же может быть и благотворен. Освободиться от лицемерия, не только пред другими, но и пред самим собою, осмотреть себя со всем безпристрастием, это – необходимое условие покаяния и самое лучшее начало самоисправления. Кто расположит себя так, что может сказать от всей души и от всего сердца пред Господом: Боже, милостив буди мне грешнику! тот сразу станет на добрый путь жизни и положит твердое основапие истинно христианскому поведению своему. Аминь.