Письма [174, 177]

Эпистолярное наследие Константинопольского патриарха Фотия (род. ок. 810 – ум. между 893–897 гг.) представляет собой важный источник ценных сведений как о нем самом, так и о положении церковных и отчасти государственных дел во второй половине IX в. Кроме того, в письмах святителя достаточно четко отражен тот духовный путь, который ему пришлось пройти за время своей жизни. Письмо 174 • Письмо 177 Представленное ниже письмо, весьма обширное, составлено святителем Фотием около 868/869 г. Оно имеет почти такое же надписание, что и письмо № 188 1 , и адресовано епископам, имена которых патриарх Фотий нигде на протяжении письма не называет. Из него мы узнаем о внешних, весьма тяжелых обстоятельствах, которыми сопровождалась первая ссылка святителя, равно как и о неком его бывшем друге, имя и должность которого также остаются неизвестными, и который впоследствии примкнул к числу открытых противников Фотия, чем вызвал у него глубокое потрясение и разочарование. * * * * * * Письмо 174 2 . Из ссылки, епископам Я удивляюсь, каким образом он, кто бы то ни был, так быстро предал забвению наше естество, – ибо мне решительно не хотелось бы навлечь порицание даже на его имя, даже если он будет проявлять еще б о льшую надменность, поскольку вижу, что многие люди легче поддаются увещанию посредством безличных обличений, нежели когда вразумляют, называя по имени, – но каким образом он так поспешно изгладил нас из памяти, что обвинил нас и в столь великом безумии, и в пренебрежении божественными законами? Отчего же восстал он столь решительно против нашей мерности 3 , вернее, кто возвел его внезапно на столь высокую ступень, так что и когда ничего мы не говорим – он слышит, и когда у нас нет даже такого помысла, он, словно с некой дозорной башни 4 собственного воображения, взирает на сердца и входит [в них], понимает и постигает те вещи, которые некоторые даже не сознавали за собой? И он решил, что знает дела человеческие более, нежели «дух, живущий в них», – хотя Павел, не рассчитывавший на будущее устремление таковых мужей, вовсе не оставил подобное знание другим 5 . Но отчего обрушивается на нас обвинение в великом безрассудстве и в измене всей Церкви, и в пренебрежении установленными законами? Что мы совершили? Что помыслили? Что сказали против кого-нибудь? Ведь когда в самих словах не заложено оскорбления, нельзя и придумать большего, чтобы сказать против нас, чем если бы кто-либо решил упрекать нас в подобном. Ибо не слова делают несносными мысли, но скорее резкость образа мыслей производит слова едкие и неприятные. Когда же и слова согласны с мыслями, и грубость образа мыслей совпадает с резкостью речи, то в чем отличие – произнести одни и те же слова или выразить ту же мысль с помощью соответствующих слов? Но если, взирая на бурю зол, которая постигла нас, и бремя бедствий, которое охватило и теснит нас со всех сторон, он решил, что мы впали в помешательство, то он помыслил и подумал о чем-то человеческом – да и что другое можно было бы сказать в его пользу? Ведь чрезмерные бедствия, как обыкновенно бывает, производят уклонение и изменение в тех, кто им подвергается. И даже если бы лукавому было суждено получить над нами власть б о льшую, чем над боговдохновенным Иовом 6 , привычными ему способами, то, во всяком случае над душой, он не получил бы власти; тот же, кто против нас, и над ней вверил ему господство. Ибо из того, что он обвиняет нас в чистом безумии наряду с преступлением закона, он явным образом обнаруживает себя рассчитывавшим и решившимся на это. Впрочем, хотя он и навлек на нас такое подозрение и нашел в этом благовидный повод для другого порицания, чтобы теперь оставил я в стороне разумность и благоприличие оправдания, ему следовало бы не нападать и не делать [мое] страдание еще более тягостным добавлением собственных оскорблений, а, скорее, неким утешением и душевными словами смягчить боль и попытаться любым способом придумать облегчение. Раздражать же, нападать и упрекать в бедах свойственно тому, кто упивается несчастьями ближнего, а не сострадающему или не сочувствующему, и совершающему не дела, присущие друзьям, но такое зло, которое сделали бы и враги. Я же, поскольку они излили на нас осадок всякой своей злобы 7 , лишив друзей, разлучив с родственниками, отторгнув перед тем вас самих, – самое жестокое из страданий моих, – и разделив [нас], отняв помощников и слуг, пленив, окружив нас стражами и надзирателями, чтобы не дать возможности желающим скорбеть и оплакивать наши собственные несчастья, и чтобы никакое сочувствие даже не проскользнуло к нам откуда-нибудь, ни словом, ни делом, пригрозив тысячами смертей, заставив нас (увы!) алкать в отношении словес Божиих 8 и всего прочего. И поскольку всецело окружают нас вместе с непрекращающимися бедами, обособившись от всех наших чувств и ополчившись против всех [них], придумали новые ухищрения против каждого [из них] (ибо проворно к злу удаление от Бога и человеколюбия). Для очей сделали они преграду (ибо что сказал бы кто-нибудь, когда вообще не имел бы возможности ни видеть кого-либо из людей, ни даже общаться с книгами, и в особенности тот, для кого чтение – великое и главное утешение? Ведь отказ и в этом они вынесли против нас всеми [своими] приговорами), одновременно же заградили слух – ведь они не позволяют внимать ни голосу друзей, ни даже врагов (ибо стоит ли говорить – чтецов?), но настолько хватило у них усердия, что мы не слышим ни поющих Богу, ни воссылающих Ему благодарение в гимнах. Ведь никого, абсолютно никого не оставили они с нами, даже на короткое время, даже и из тех, кто имеет посредственные способности к пению (о жестокость, превосходящая образ мыслей варваров!), но вместо клириков, вместо монашествующих, вместо псаломщиков, вместо чтецов и писцов, вместо друзей и знакомых, благодаря кому имеет обыкновение, по большей части, ослабевать тяжесть скорбей, вообще вместо всех, нам предоставили стражу из солдат и военные отряды. Для чего нужно перечислять [эти вещи] по отдельности и воспоминаниями растравливать раны? Но измышлением бесчисленных зол воздвигли они стены против всех наших чувств, даже самой душе нашей не позволили остаться не уязвленной злом (такой меры достигли их поступки!) – самый нечестивый и жестокий из всех, отвратительных Богу поступков, – разрушая дома Божии, изгоняя нищих, калек и увечных, которых мы прежде представили как умилостивление за грехи наши, из нашего собственного жилища и пристанища, и деля их средства к существованию, словно вражеские трофеи; и тела служителей высекли плетьми, так что на всем теле образовались раны вследствие большой силы ударов, чтобы они показали им золото и серебро, которое мы накопили (и которое те несчастные не видели даже во сне) – хотя сами мучители достовернее других знают, что мы всегда подвергались клевете из-за денег, и не настолько они сребролюбивы, насколько наше презрение к ним 9 настраивало нас никогда не ставить их ни во что, и не то что не копить, но что увидело солнце на восходе (насилие со стороны оскорбляющих часто вынуждало и наставника в добродетели, Павла, к подобным речам 10 ), то уносилось и растаскивалось в дневное, а особенно, ночное время. И все же, зная это не менее, чем кто-либо, они наносили увечья, избивали – не для того, чтобы отыскать что-нибудь из того, что они воображали найти (разве только и в этом отношении повредились они умом: стремиться найти то, о чем знали, что этого не существует), – но чтобы и таким образом донимать нас и не упустить ни одного способа для злодеяния, какой они могли бы применить против нас. Но я не стал бы отрицать, что сатана (или не знаю, как еще сказать) требовал этого в отношении нас, и гораздо более, чем сказано выше, и что этим они изнуряют нас. Что же касается того, что столь великая беда лишила нас рассудка, сделала пренебрегающим Божиими заповедями, превратила во всеобщего предателя, то я не знаю, по какой-такой причине некто, обвиняющий нас в этом, не согласился бы неистовствовать против нас не еще более решительно, чем открытые враги. Если же некто, слыша такие вещи, краснеет от стыда, не одобряет, отрицает, и никогда не сказал бы такого против нас и даже не принял бы во внимание – ибо греху, изобличаемому доводами справедливых слов, присуще выглядеть еще более постыдно, чем прежде, – так что даже самому родителю [своему] не кажется он родным, но представляется как бы незаконнорожденным и вызывающим отвращение, особенно когда жало совести, которую премудрый Творец вложил в естество, возбуждает к пониманию того, как надлежит поступать – если, таким образом, он будет настаивать, что ничего из этих вещей даже не приходило ему на ум, но, как и подобает, отправляет он осмелившихся когда-либо на такое в отдаленные места и [с] ужасными проклятьями, то спросите его во имя самой дружбы: чем отличается сказанное [им] о нас от утверждения, что мы находимся в числе врагов и не делаем различия между друзьями и врагами? И притом чьими? – (о, надругательство над нами!) – друзьями Христовыми и врагами Христовыми! – Ведь к этому приводит желание записать в число тех, кто страдает за Христа, и нас, и тех, кто ведет брань против нас, а вместе и против Христа, кто, не почитая за святыню Кровь завета Его 11 (умолчу сейчас об остальном), осквернили жертвенники Господни и надсмеялись над святым помазанием, а вернее, над Пресвятым Духом, посредством которого [сообщается] помазание. Итак, спрос и те, настаиваю вновь, чем последнее отличается от первого кроме как превосходством во зле. Даже если он сможет показать, что последнее легче первого, то считайте, что я действительно говорю вздор, а его удостойте бесчисленных похвал. Впрочем, он прилагал усилия не потому, что оскорбил нас более легким образом, нежели другие, или потому, что уступил превосходство другим в осыпании нас оскорблениями, но потому, что не провозгласил он открыто ничего, что ведет к нашему порицанию. Однако если он обнаружит свои доводы не стоящими похвал, не приговаривайте его к изгнанию. Если же он ничего не докажет, как, конечно, и не сможет он ничего доказать, то научите его молчанию, однако учтите, что именно отсюда [происходят] мои несчастья, потому что возмущения и поношения со стороны друзей получают преемство от злых умыслов врагов. Разве тот, кто говорит или думает подобное тому, что выдумал о наших словах и мыслях оный добрый друг, не впадает в крайнее безумие и не есть всеобщий изменник всей Церкви, презритель и оскорбитель отеческих преданий? И бесчисленные прочие [грехи] объемлются этим: ложь, обман, нечестивые и подозрительные мысли, взаимные ссоры и иное беспредельное множество зла. Разве не хорошими красками начертал образ наш хороший живописец, тот, который настаивает, что не говорил ничего плохого [о нас]? Но если это [произошло] вследствие простоты [характера], то покоримся [словам] Господа, который взывает: «...[итак], будьте мудры, как змии, и просты, как голуби » 12 . А если вследствие коварства, то изменим образ мыслей, поскольку Он опять же провозгласил: « если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное » 13 – тем более зная, что соблазняющему одного из наименьших братьев уготовано наказание 14 . Если же соблазняющий одного [брата] неизбежно несет наказание, то я предоставляю [возможность] тому самому, кто приводит в смятение и разрушает всю Церковь , представить, за сколь великое зло делает он себя ответственным. Да не будет никто виновен в этом зле, пока Христос простирает десницу [Свою] над всеми нами! Но как без боли и слез перенесу я это? «Если примет он, – как говорит он [обо мне], – тех, кого не следует принимать, то разве мы не окажемся вместе с ними? Если же он не примет, из страха будущего возмездия, мы и невольно сохраним нынешнее [благочестие]». А как же Бог, о, превосходнейший? А вера? А загробные судилища? А совесть? А как же истина? Непоколебимый образ мыслей? Все это – ничто? Из этих предметов ничто не [беспокоит тебя]? Лета 15 или Харибда 16 , захватив, все поглотила? Я же предпочел бы, чтобы он думал и говорил обратное, а именно: «Даже если он принял бы тех, кого не следует принимать, мы все вместе возгласим нечто громкое и пронзительное, и не будет нас сдерживать ничто, ни отеческая любовь, коей мы славимся, ни приличествующее благоговение, каковое научили нас всегда проявлять к отцам, ни какое-либо иное почтение, какое сохраняли мы в отношении него, но, изгнав все это далеко от нас самих, мы, как сказал я, громко воскликнем: Зачем ты делаешь это, человече? Куда идешь? Разве не понимаешь, что предаешь себя врагам? Зачем объявил ты глупостью борения наши? Зачем бесчестишь сонм [благочестивых]?» Вот на что я, со своей стороны, скорее бы надеялся: чтобы он серьезно отнесся к этому, если бы почувствовал, что допустил я в чем-либо ошибку, а не делал бы того, что [делает] сейчас, подражая образу мыслей тех, кто [нас] высмеивает. Надеялся бы я и на то, что если кто из врагов когда-нибудь осмелился бы произнести такие его слова в его присутствии, то, бросая в него тысячи камней, выгнал бы его, понося словами «обманщик», «лжец» и тому подобное. Ибо, хотя заповедано нам терпеть тех, кто ни за что уничижает нас, потому что мы ученики Того, Кто кроток и мирен, никто не станет терпеть тех, кто глумится над верой, поскольку и Сам Он, употребляя кротость в прочих вещах и не воздавая местью, тех, кто дом Отца [Его] задумал сделать домом торговли 17 , не только изгнал оттуда с суровым порицанием, но и, пригрозив двойным наказанием тем, кто заострил свой язык против Святого Духа, предал город вместе со всеми жителями огню, мечу и голоду еще в этом мире и удостоверил их, что хотя подверг их с великим гневом нынешнему [наказанию], они не избегут и будущего [осуждения] 18 . Но подобными надеждами, я, похоже, питал себя к голоду. В самом деле, разве кто-либо в свое время донес ему на нас, когда взошли мы на архиерейский престол и нам была вверена власть над всяким поступком и намерением? Ибо подобные слова и вопросы, если вообще и следует кому-либо [выдвигать], то тем, кто уже блистательно и славно воспринял бразды правления и кто председательствует на общественной трибуне, хотя одни, согрешив, не только повергаются на колени и многими слезами орошают землю, но и настойчиво взывают к милости, тогда как другие, поборовшиеся до конца за добродетель и истину, совосседают в светлых венцах и наделяются судейским чином; и одни, по причине снисхождения к тем, кто одной с ними природы, увлекаются [к падению], тогда как другие ничего не предпочитают справедливому и соответствующему правилам самовластию, но, подобно очам справедливости 19 , приводят все в соответствие с природой справедливости – и вот тогда-то эти [вопросы], если вообще подобает, можно предложить тем, кто воспринял оный жребий, – но не теперь и не тем, кто подвизается в голоде, жажде, темницах и бесчисленных лишениях и борется за жизнь 20 : ибо тем [вышеупомянутым] отводится слово суда, осуждения и прощения, и то [вышеуказанное] время, а не [настоящее]. Но, о добрый и благой [друг мой], если не следует [их] принимать, как не стыдишься ты присоединяться к ним; и, имея возможность оказаться увенчанным венцом, причислять [себя] к пленникам; и грезить о человеколюбии в отношении других, сделав себя лишенным вышнего благородства и свободы и предателем? Если же ты не считаешь присоединение постыдным, знай, что образом мыслей ты с теми, поступок которых отвергаешь, и почитаешь то стадо, во главе которого, по твоим словам, вместо пастырей стали волки. А если угодно, ты относишься к стаду с большим уважением, нежели некоторые пребывающие в нем. Если некоторые из них, хотя и пребывают со стадом телесно, тем не менее, когда совесть их смущается, падают духом, то ты, прежде присоединения телесного, тщишься присоединиться мыслями и духом. Во всяком случае, отсутствие присоединения – [следствие] робости, а не благочестия; стыдливости, а не свободного выбора. Итак, кто же [в действительности] принимающий? Тот ли, кто даже в грезах не допускал этого, или тот, кто на страх возложил вину за то, что до сих пор не склонился к ним, и считает, что испытывать позор вместе с врагами – если бы и не был он наказан позднее, – лучше, чем всецело быть предметом восхищения вместе со своими [людьми]? Если не следует [их] принимать, то кто, приняв, вместо того, чтобы считать другими тех, кого нельзя принимать, не подверг бы себя скорее гибели вместе с ними? Ибо не слова делают лучшими поступки, но поступками подкрепляются слова. Потом, если кто, увидев, что разбойниками или предателями городов все гнушаются и ненавистны они для всех, после этого, хотя сам он до настоящего времени незапятнан такими [преступлениями], предастся пустым фантазиям и скажет блюстителю закона: «Если ты позволишь, чтобы такие люди, которых следует казнить, оставались безнаказанными, то почему бы мне не заняться поскорее разбоем и не стать предателем, чтобы получить прощение? А если потребуешь наказания, то из страха наказания не буду подражать им», – если кто выступит и скажет подобное, то разве есть кто-нибудь, кто не осудит умопомешательства его, нетвердости образа мыслей и бесчисленного множества другого? Что же? Всякий из тех, кто имеет ум, осудит его; если же кто публично представит предателей веры вместо предателей городов, расхитителей божественных законов вместо грабителей тел, а затем начнет произносить вышеупомянутые слова, то разве не станем мы полагать, что равный или даже б о льший приговор будет вынесен ему людьми благоразумными? Кроме того, что было сказано, если они управляют делами на основании церковных установлений, зачем нужны тебе несвоевременные вопрошания, испытывать борение и угнетение помыслами, но почему, поскорее сделавшись частью их, не испросишь ты многого прощения за [свою] медлительность? Если же тебе известно, что они вершители противозаконных дел, зачем ты допытываешься, подвергнутся ли они наказанию здесь или нет? Ибо, если подвергнутся они наказанию [здесь], станут лучше, очищаясь наказанием от греха; если же не понесут они наказания [здесь], то это делает их еще более несчастными, потому что загробное место наказания станет для них еще более жестоким. Так что если бы выбор между двумя этими [возможностями] был бы предложен кому-то, то он, очевидно, избрал бы меньшее зло и заботился бы о собственной пользе; не тот, кто избегает здешнего наказания, а тот, кто, подвергнувшись наказанию [здесь], смягчил бы тамошнее. Ибо и больного, не того, кого руки врачей, рассечения и прижигания избавляют от страдания, но того, кого видим мы отказывающимся от врачебного искусства, признаем уже совершенно безнадежным и оказывающимся в крайне бедственном положении 21 . И зачем некто стал бы перечислять последствия его помыслов? Это ли побудит нас с б о льшей неутомимостью переносить происходящее? Это получим мы в утешение? Этим старался ты, о, друг и брат, вернуть нас на свою сторону? Ибо я не отказываюсь от более почтенных слов и не предоставляю все подопечному, но, поскольку до сих пор этого не сделано, и в надежде на [твое] исправление, принимаю участие в [этих] призывах. « Если же соль потеряет силу, – говорит Господь, – то чем сделаешь ее соленою? » 22 . Если таковы дела друзей, братьев, чад, моих членов, моих сердечных близких, всех, кто особенно мне дорог, ради которых пребывание еще во плоти предпочитается тому, чтобы « разрешиться и быть со Христом » 23 , ради которых терзаюсь и мучаюсь, и слезы мои становятся для меня хлебом 24 – итак, если таковы их дела, то каких дел следует ждать у других? Но ничего удивительного. Ибо я знаю, что и боговещанного Павла оставили в узах одного. « При первом моем ответе, – говорит он, – никого не было со мною » 25 и « один Лука со мною » 26 . Ибо не всем [людям] свойственны стойкость и терпение. Поэтому и Господь, сказав о скорбях и искушениях, в которых тем, кто уверовал в Него, предстояло упражняться, прибавил: «...претерпевший же до конца спасется » 27 . Мне известно, что прежде Него Давид-пророк горько оплакивал [свою] оставленность многими и такую мольбу простирал к Богу: « Спаси [меня], Господи, ибо не стало праведного, ибо нет верных между сынами человеческими » 28 . Да что я говорю о последнем или вышеупомянутом? Знаю, что Владыка мой и Бог, после того как был схвачен и препровожден в темницу, был оставлен один. Ибо [Писание] говорит: « Оставив Его, все бежали » 29 . Итак, что удивительного, если бы теперь кто-нибудь замыслил оставить меня, человека несчастного и жалкого, человека, которому не разрешается даже дышать на открытом воздухе, человека, который живет в тюрьме, ежедневно ожидающего бесчисленных опасностей для жизни и когда отнята всякая благая надежда? Но о если бы только оставить! Ибо зло, будучи невыносимо – ведь подобные люди оставляют не нас, но в нашем лице отсекают и отлучают себя от истины и церковного здравого образа мыслей, за который вплоть до настоящего времени предпочитали они бесчисленное множество раз страдать, [и], что всего более поражает и изнуряет душу, видеть, как члены, с которыми составляем мы одно Тело и являемся сопричастниками 30 , отторгаются от Главы 31 , Христа, и погибают – так вот, будучи невыносимо, зло, благодаря упомянутым примерам, оказалось бы сносно. Но старание приписать нам причину оставления, действительного примера чему до сих пор невозможно даже отыскать, как сможет кто-либо перенести [все это], хотя бы и имел он навык переносить все? Сполна получил я добра (не так ли?) в качестве благодарности за [мою] боговдохновенную и отеческую к тебе любовь и те превосходящие естество и страшные духовные муки, в которых был ты рожден в таинственном чертоге Церкви, чтобы, «[как] светило в мире, содержать слово жизни 32 ». Я терплю это благодаря вашему удивительному и божественному благоразумию в отношении того, кто еще недавно оказывал нам приемы и встречи и пытался воспользоваться нашими полномочиями в собственных целях словно [неким] спасением и выходом от стыда и грехов, хотя и произошло с ним противное тому, что он делал. Ибо сваливание вины на другого, если даже в особенности хитрость не находит возможности для лазейки, приводит к более суровым упрекам совести, неся в себе ясное и неизбежное обличение. Разве искал бы ты поддержки извне и лукаво выдумывал бы сам себе план защиты, если бы не имел внутри себя сурового обвинителя намерений – совести? Почему же ты сам не делаешь того, чего стремишься получить из другого места? Если бы не удержал меня закон письменного жанра и не препятствовала рука писца (и в таком случае похитившая [бы мои слова]), я более точно и обширнее показал бы нашу скорбь и то, чем изнурял он нас. Но как его собственные торжественные обещания, которые открыто провозглашал он пред Богом и ангелами, пред всеми людьми – императорами, начальниками, подчиненными, – не приводят его в великий стыд? Разве не была попрана похвала Церкви, которая всегда способна выдержать и время, и повествование, и которая да будет непрестанно величаться и возноситься ей, при укрепляющей свыше длани? Каким же образом через него, и него одного, враг 33 решил увлечь души, и своим собственным падением предпочел он навредить общему и достойному удивления положению Церкви? Злокозненный змей опрометчиво решил явить миру [нечто] новое и нелепое, но Творец естества нашего и Создатель противопоставил [этому] дело поистине более новое, более удивительное и божественное. Ведь дьявол, тайком проникнув в людей, людей весьма грешных, людей, не принимаемых ни в какой расчет, давно лишенных священнического достоинства и изгнанных из церковных собраний по причинам, о которых непозволительно нам и говорить, « дважды умерших, исторгнутых » 34 , согласно апостольскому о них предречению, « срамников и осквернителей » 35 , « дерзких, своевольных » 36 – и выставив их как мастерскую собственной злобы, через них нагло стремился низложить и разрушить всю Церковь . Господь же, как один только творящий чудеса 37 и в притеснениях дающий простор 38 тем, кто призывает Его, и являющий невыразимость и премудрость [Своего] Промысла особенно тогда, когда со всех сторон окружили [их] затруднение и страх, торжественно показал, что Церковь до такой степени устроена, усовершенствована и поистине основана в Нем Самом, что лукавый не только получил равносильный своей злобе удар, но и подвергается гораздо более тяжелому и мучительному. Ибо как же это не великий и не неизлечимый для дьявола удар, когда в столь великой буре и столь большом смятении и перевороте ни малый, ни великий, ни архиерей города не незначительного, ни ничем не отмеченного, ни невежда в слове 39 , ни тот, кто вооружен с обеих сторон, обладая сопутствующей находчивости ума стремительностью языка, ни блистающий в свете, ни прославленный точным [знанием] догматов – вообще никто и никак вовсе не был изобличен как подверженный переменам вместе со временем и не поддался натиску выгоды, вообще же все те, кто составил сонм благочестия (кто допустил бы такое прежде, чем это произошло, на основании давних слухов, не говоря уже о новых надеждах?), оказались сильнее всякой западни лукавого, всякого злого умысла, всякого его ухищрения и насилия? Приятно мне обстоятельно исследовать это, и особенно с вами, которые были великой частью столь великого чуда; ведь и для соратников нет ничего приятнее, даже если и находятся они в скорбных обстоятельствах, чем вести беседу о своих подвигах во время брани. Однако, как говорил я, лукавый мнил и жадно стремился поглотить разом всех и явить дело своего коварства, священная же полнота Церкви, будучи руководима и ведома [ее] Главою – Христом 40 , до такой степени подвергла осмеянию его ухищрения и замыслы, что и отсюда скорее захватила [у дьявола] кого-то в плен и привела к истине, чем позволила, чтобы один кто-нибудь уклонился 41 от превосходного их чина. Так что если некто отдал предпочтение дьяволу – или хотел бы он найти такие «сосуды», на каковые наткнулся теперь, способные выдержать всю его энергию, чтобы Церковь , так мужественно и решительно ведущая с ним борьбу, противостала [ему], сокрушая их вместе с самим ремесленником «как сосуд горшечника» 42 , или предпочел бы не изведать на опыте ничто из этого: ни грезить об успехе над этими «сосудами» и об удаче с ними, ни увидеть Церковь невредимой, крепнущей, процветающей и в самое его сердце наносящей смертельный и столь жестокий удар и над всяким его господством празднующей блистательную победу, которая, как ничто другое, должна была бы посрамить и того, кто теперь поколебался (не знаю, как называть это более безобидным образом), [так что] чуть ли не стараться срывать победные венцы с собственной главы. Ибо что, если и не сделал того, о чем старался? Зато своей нерешительностью погубил обильную благодать. И, с одной стороны, старание изобличило намерение, а с другой, божественная благодать и теперь показала, что печется о нас, не допустив замыслу осуществиться. Но пусть впредь ничто, ничто подобное, не заботит тебя, о чадо! Ибо, пустив уже в ход упреки за то, что до сих пор терпел я, поражая и уязвляя свое сердце, и будучи терзаем – ведь хотя лекарства и хирургические инструменты необходимы, однако сочувствие в несчастьях и страданиях имеют преимущество над законами лечения и образования, – не вынося больше уже тирании сочувствия, оставив все оное, и, обняв, как если бы ты присутствовал, [спрашиваю]: «Непорочных р о дов чадо мое, член мой, что же это?». Восклицаю: «Где похвала моя о тебе? Где надежды, а лучше, дела наряду с надеждами? Видишь угрюмость, подавленность и, если угодно, слезы? Причина этого – беспокойство о тебе. Скорбь о тебе достигает самого [моего] сердца, боль – самой жизни. Но если что-то относительно моей жизни заботит тебя (никакая причина еще не убеждает меня в том, что не заботит), пусть ничто такое, ни подобное, уже не проникает в твое намерение или рассмотрение. Ибо блажен не тот муж, кто не приступал к беззаконным делам, а тот, кто «не пошел даже на совет» 43 их. Не превозносились бы мы даже потому, что есть у нас худшие, чем мы, [люди], но устыдились бы, если бы нам доказали, что мы – хуже некоторых. Поскольку и [воин] доблестен, возвышен и славен не тогда, когда не был схвачен как дезертир или не оказался хуже беглецов, но когда в бранях проявляет себя лучшим образом, чем соратники, и одолевает врагов, тогда и имеет право принимать [победные] венцы. Да, умоляю и призываю, покажи конец достойным начала, достойным подвигов. О, сколько стенаний, сколько слез! Благополучно плыть в открытом море среди ветров и бури, а потонуть около самой пристани! На войне побеждать врагов, а трофеи уступать им! На ристалище блистательно выдержать состязание, но робеть пред победными венцами! Стало быть, вам, о, поклонники добродетели и глашатаи благочестия, и защитники истины, как и во всем остальном, так и при нынешнем страдании предстояло найти утешение. Не потому только, что тому, что доставляет огорчение, когда оно открывается друзьям, присуще каким-то образом смягчаться вместе со словами и как бы испаряться, но гораздо более потому, что у меня имеются великие надежды на то, что вашими премудрыми и правильными целительными речами и увещаниями скорее окрепнет [сей] муж, и, совершенно отвратившись от клеветнического нашептывания змия, не будет впредь держаться совета, приводящего в смятение правые мысли и склоняющего к нерешительности, которая [есть] причина падения, но, возвратившись к прежнему совершенству, сохранится в течение всей жизни непоколебим и непреклонен на твердом и прочном камне исповедания Христова и словом, и образом жизни. Но довольно об этом. « Если есть какое утешение во Христе (вместе с боговещанным Павлом да воззовем мы к вам и через вас – ко всем), если есть какая отрада любви, если есть какое общение духа, если есть какое милосердие и сострадательность, то дополните мою радость, чтобы » как до сих пор, так и всегда « имели [вы] одни мысли » 44 , « в одном духе, подвизаясь единодушно за проповедь истины 45 , и не страшитесь ни в чем противников: это для них есть предзнаменование погибели, а для вас – спасения. И сие от Бога, потому что вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него » 46 . И это пишу [вам] не как имеющим нужду в моих словах, но как должник, и не только как должник, но и как тот, кто стремится иметь общение с вами: сейчас время требует [общности] в самих делах и борениях, в другое время – и в словах. Ведь « и вы » (говоря вместе с Иоанном Богословом) « имеете помазание от Святаго Духа 47 » 48 , и « помазание, которое вы получили от Него, в вас пребывает, « и знаете все » 49 , и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас » 50 , « но как самое сие помазание учит вас всему, то, чему оно научило вас, в том пребывайте, чтобы, когда Он явится, иметь нам дерзновение и не постыдиться пред Ним в пришествие Его » 51 . Царь же и Раздаятель мира, Виновник и Поборник жизни нашей, Которым « живем и движемся и существуем » 52 , Чьими нерушимыми узами любви мы связаны, первый и великий Первосвященник, Христос, истинный Бог наш, собственною кровью, не из народа, соделавший нас народом своим 53 , и не просто народом, но и возлюбленными, и « народом святым, и царственным священством » 54 (о неизъяснимое человеколюбие!), и представивший [нас] сынами, наследниками и сонаследниками 55 , « у Которого нет изменения и ни тени перемены » 56 , Сам сохранит [нас] неукоризненными до конца, связывая союзом мира и любви, укрепляя в Себе и между собою, и в непреклонном, и непоколебимом благочестивом образе мыслей, имеющими одно и то же попечение, одно говорящими, на одно взирающими, всех устремляющимися « к почести вышнего звания » 57 , где церковь первенцев, где сонмы мучеников, где шатры патриархов, среди которых нет лжи, предпочитаемой истине, нет вражды, нет насилия, нет безумия; среди которых глубокая тишина и неодолимая красота истины, не утаиваемая никакими ухищрениями; между которыми всяческий мир и единомыслие, и зрелище, причастие и наслаждение оными блаженными и неизреченными видами, и, наконец, совершенство усыновления 58 , более не чаемое, но прямо уже обладаемое, за которое – теперешние гонения и пленения, и ради которого с благодарностью и радостью переносим мы бесчисленные устрашения и ежедневные опасности для жизни. Молиться же за царей увещевает, прежде нас, боговещанный Павел 59 и Петр, вершина учеников, говоря: « Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти » 60 , и еще: « царя чтите » 61 . Но и даже прежде них, общий всех Владыка, Учитель и Создатель, Сам из чудесной сокровищницы уплатив ценз кесарю 62 , делом и словом научил признавать привилегии, которые определены царям, почему и возносим мы молитвы за царей на наших таинственных и внушающих страх службах. Соблюдать и сохранять эти привилегии и к христолюбивым царям нашим справедливо, и Богу любезно, и нам в высшей степени прилично. Дата написания нижеследующего письма неизвестна. В нем святитель Фотий устраняет мнимые противоречия, которые возникли у пресвитера Саввы относительно двух евангельских отрывков. Письмо № 177 63 . Ему же 64 Не противоречит смыслу « в доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам » 65 и сказанное вслед за тем « и когда пойду и приготовлю вам место » 66 . Ибо с одной стороны, по промыслу и предведению, или, если угодно, по существованию и бытию, заранее уготованы были Богом всяческих места, конечно, всем, кто провели жизнь достойно небесной славы; с другой, вновь открывая эти места и поистине показывая обители – поскольку ведь в собственном смысле обители, в которых почивают пребывающие в них, до спасительного Креста, сошествия Владычнего во ад и восхождения на небеса, никому никаким образом показаны не были, – Сам Он, вместе с воспринятой [Им] человеческой природой 67 , взойдя на небеса и вновь открыв нам, согласно блаженному Павлу, « путь новый и живой » 68 , соделал для достойных небесные обители действительно совершенно готовыми и почти зримыми. Так что и у Отца [есть] обители, и Сын, пойдя, приготовил их. Продолжение. Начало см. Труды Минской духовной академии. – 2014. – № 11. – С. 100–113; Труды Минской духовной академии. – 2015. – № 12. – С. 94–100. Перевод с древнегреческого выполнен по изданию: Photii, Patriarchae Constantinopolitani, Epistulae et Amphilochia / Ed. Laourdas B., Westerink L. G. – 6 Vol. – Leipzig, 1983–1988. Под редакцией П.В. Кузенкова, кандидата исторических наук, доцента МГУ имени М.В. Ломоносова. Phot. Ep. – Vol. 2. – Col. 87 . Phot. Ep. – Vol. 2. – Col. 47 . Мерность – принятый в переписке самоуничижительный эпитет Вселенского Патриарха. Ср.: Геродот, «История», Кн. 2, 15. 1Кор.2:11 . Иов.2:6 . Пс.74:9 . Ср.: Амос.8:11 . То есть деньгам. 2Кор.11:16–12:11 . Евр.10:29 . Мф.10:16 . Мф.18:3 . Мф.18:6 ; Мк.9:42 ; Лк.17:2 . Лета – в древнегреческой мифологии источник и одна из пяти рек, протекающих в подземном царстве Аида, река забвения (греч. Λήθη, «забвение»). Харибда в древнегреческом эпосе – олицетворенное представление всепоглощающей морской пучины. Ин.2:14–16 . Мф.12:31–32 . Ср.: Менандр, «Сентенции», 225. Ср.: Дионисий Галикарнасский, «Римские древности», Кн. VII, 48:4. Ср.: Платон, «Горгий», 478. Мф.5:13 . Флп.1:23–24 . Пс.41:4 . 2Тим.4:16 . 2Тим.4:11 . Мф.10:22; 24:13 . Мк.13:13 . Пс.11:2 . Мф.26:56; 24:13 . Мк.14:50 . Еф.3:6 . Еф.4:15 . Флп.2:15–16 . Дьявол. Иуд.1:12 . 2Пет.2:13 . 2Пет.2:10 . Пс.71:18 . Пс.4:2 . 2Кор.11:6 . Ср.: Еф.4:16 . Греч. «стал дезертиром». Пс.2:9 . Пс.1:1 . Флп.2:1–2 . В критическом издании Греческого Нового Завета Нестле-Аланда: «τῇ πίστει τοῦ εὐαγγελίου (веру Евангельскую)». Nestle Aland Novum Testamentum Graece [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.nestle-aland.com/ en/home/ – Дата доступа: 11.03.2016. Флп.1:27–29 . В издании Нестле-Аланда слово «Духа» отсутствует. Nestle Aland Novum Testamentum Graece [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www. nestle-aland.com/en/home/ – Дата доступа: 11.03.2016. 1Ин.2:20 . 1Ин.2:20 . 1Ин.2:27 . 1Ин.2:28 . Деян.17:28 . Рим.9:25 ; Ос.1:9–2:3 . 1Пет. 2:9 ; Исх.19:6; 23:22 . Рим.8:17 ; Гал.4:7 . Иак.1:17 . Флп.3:14 . Ср.: Рим.8:23 . 1Тим.2:2 . 1Пет.2:13 . 1Пет.2:17 . Мф.17:24–27 . Phot. Ep. – Vol. 2. – Col. 64 . То есть Савве, пресвитеру и исихасту. Ин.14:2 . Ин.14:3 . В ориг. «μετὰ τοῦ προσλήμματος». Как термин, «τὸ πρόσλημμα» в святоотеческой традиции обозначал воспринятую Христом человеческую природу. См.: Lampe G.W.H. A Patristic Greek Lexicon. – P. 1178. Евр.10:19 .