Мертвый учитель толстовства и живой Спаситель Церкви

Аудио Содержание Во что верит Церковь Толстовство до Толстого Попытка отделить этику от сверхъестественного А редакторы кто? Чей нравственный закон? Почему люди за это держатся? Лев Толстой – наш национальный гений, известный во всем мире; титаническая фигура, возвышающаяся над культурным ландшафтом не только России, но и всей Европы. Нельзя не скорбеть о том, что этот литературный гигант умер вне Церкви, и время от времени его поклонники просят Церковь пересмотреть постановление Синода, которое констатировало его отпадение. Но дело не только в нем лично – идеи, которые он отстаивал, и особенно противопоставление “Христа” или, вернее, “учения Христа” и “Церкви”, популярны даже среди тех, кто с трудом вспомнит самого Толстого. Поэтому конфликт Толстого и Церкви стоит рассмотреть подробнее. В чем корень разногласий между Церковью и Львом Толстым? Люди часто обращают внимание на его пацифизм, так что само слово “толстовство” часто используется как синоним пацифизма. Но суть конфликта не в этом – разумеется, были и есть христиане-пацифисты, которые отказываются при любых обстоятельствах брать в руки оружие, да и в Церкви человек, проливший кровь, – хотя бы на справедливой войне или в ходе законной самообороны – не может служить священником. Дело и не в буквальном понимании Нагорной Проповеди – в Церкви есть святые, которые прославлены именно за то, что они явили примеры даже не буквального понимания, а буквального следования Нагорной Проповеди. Святой Серафим Саровский отказался сопротивляться разбойникам, желая подставить вторую щеку, и был избит и искалечен. Святой Тихон Задонский , когда один помещик в запальчивости ударил его по щеке, пал на колени и стал просить прощения за то, что привел его в такое раздражение. Помещик тут же раскаялся в своем поступке. Церковь прославляет мучеников, которые, не сопротивляясь, претерпевали несправедливые гонения, мучения и смерть. Люди, желающие подставлять вторую щеку, прощать врагам и жить по нравственному учению Евангелия как можно более строго и буквально, не только находят свое место в Церкви, но и прославляются Ею как святые. Конфликт и не в том, что Лев Толстой “обличал лицемерие”. Мы найдем немало обличений, – в том числе, по адресу нерадивых христиан, священников и иерархов – внутри православной традиции, в том числе у святых отцов. Богатый аристократ, который пожелал бы отпустить длинную бороду и одеваться крестьянином, тоже не вызывал бы в Церкви никаких возражений – поведение, может быть, немного странное, но ничего неприемлемого в нем нет. В чем же суть конфликта? Чтобы понять это, нам надо вспомнить, в чем состоит смысл существования Церкви. Лев Толстой – наш национальный гений, известный во всем мире; титаническая фигура, возвышающаяся над культурным ландшафтом не только России, но и всей Европы. Нельзя не скорбеть о том, что этот литературный гигант умер вне Церкви, и время от времени его поклонники просят Церковь пересмотреть постановление Синода, которое констатировало его отпадение. Но дело не только в нем лично – идеи, которые он отстаивал, и особенно противопоставление “Христа” или, вернее, “учения Христа” и “Церкви”, популярны даже среди тех, кто с трудом вспомнит самого Толстого. Поэтому конфликт Толстого и Церкви стоит рассмотреть подробнее. В чем корень разногласий между Церковью и Львом Толстым? Люди часто обращают внимание на его пацифизм, так что само слово “толстовство” часто используется как синоним пацифизма. Но суть конфликта не в этом – разумеется, были и есть христиане-пацифисты, которые отказываются при любых обстоятельствах брать в руки оружие, да и в Церкви человек, проливший кровь, – хотя бы на справедливой войне или в ходе законной самообороны – не может служить священником. Дело и не в буквальном понимании Нагорной Проповеди – в Церкви есть святые, которые прославлены именно за то, что они явили примеры даже не буквального понимания, а буквального следования Нагорной Проповеди. Святой Серафим Саровский отказался сопротивляться разбойникам, желая подставить вторую щеку, и был избит и искалечен. Святой Тихон Задонский , когда один помещик в запальчивости ударил его по щеке, пал на колени и стал просить прощения за то, что привел его в такое раздражение. Помещик тут же раскаялся в своем поступке. Церковь прославляет мучеников, которые, не сопротивляясь, претерпевали несправедливые гонения, мучения и смерть. Люди, желающие подставлять вторую щеку, прощать врагам и жить по нравственному учению Евангелия как можно более строго и буквально, не только находят свое место в Церкви, но и прославляются Ею как святые. Конфликт и не в том, что Лев Толстой “обличал лицемерие”. Мы найдем немало обличений, – в том числе, по адресу нерадивых христиан, священников и иерархов – внутри православной традиции, в том числе у святых отцов. Богатый аристократ, который пожелал бы отпустить длинную бороду и одеваться крестьянином, тоже не вызывал бы в Церкви никаких возражений – поведение, может быть, немного странное, но ничего неприемлемого в нем нет. В чем же суть конфликта? Чтобы понять это, нам надо вспомнить, в чем состоит смысл существования Церкви. Во что верит Церковь Церковь верит, что Бог един по существу и троичен в лицах. Божественные Лица – Отец, Сын и Святой Дух – вечно пребывают в совершенной любви. Образ единства Божественных Лиц отражается в единстве Церкви ( Ин.17:21–22 ), а также во внутреннем единстве христианской семьи, которая есть малая церковь. В свою очередь союз жениха и невесты, мужа и жены служит образом союза Христа и Его Церкви ( Еф.5:22–25 ). Хотя Бог ни в чем не нуждается, из чистой щедрости Он творит мир, чтобы Его бесчисленные создания стали причастниками Его неисчерпаемых благ. Некоторые из Его творений – ангелы и люди – созданы свободными, способными войти с Богом в отношения близости и доверия, разделить с Ним Его вечную и блаженную жизнь. Но часть ангелов и люди злоупотребили свободой и , уклонившись ко злу, отпали от Бога. Смерть, страдания, одиночество, враждебность людей друг к другу и творению в целом, и все человеческие беды вообще – плоды этой катастрофы, в результате которой глубоко повредилась сама человеческая природа. После падения прародителей мы все (за одним исключением – Иисуса Христа) рождаемся склонными ко злу. Грех обрекает человека на окончательную утрату богообщения, “тьму внешнюю”, ад. Но Бог, по любви к Своему творению, сошел с небес, воплотился от Девы Марии и, не переставая быть Богом, стал Человеком, во всем подобным нам, кроме греха. Через Свою жертвенную смерть на Кресте и воскресение из мертвых Иисус Христос дарует нам прощение грехов и жизнь вечную. Мы принимаем Его дар покаянием и верой, которая проявляется в том, что мы через Крещение присоединяемся к созданной Им Церкви и ведем христианскую жизнь. Если мы стойко пребудем в этой вере, вплоть до смерти, то после нее наши души водворятся на небесах со Христом, а по всеобщем воскресении мертвых мы обретем вечную блаженную жизнь. Для верующего христианина несомненно, что Господь Иисус Христос – Спаситель; Он действенно присутствует в Церкви, верующие имеют живое общение с Ним, ища у него прощения грехов, руководства и помощи. И Христос дает нам все необходимое для духовной жизни – в Церкви и через Церковь. Именно на Церковь возложена миссия – учить все народы, крестя их во Имя Отца и Сына и Святого Духа ( Мф.28:19–20 ). Православная Церковь, со времен апостолов, хранит и возвещает истинную и спасительную веру. Эту веру Церкви с самого начала Ее существования пытались и пытаются исказить или подменить ложными учениями. На это Церковь давала и дает свой ответ – нет, это не наша вера; те, кто исповедуют ее, не являются членами Церкви. В случае с Львом Толстым речь не идет о трудноуловимых богословских тонкостях. Великий писатель отвергал церковную веру резко и недвусмысленно. Как он пишет в своем “Ответе Синоду”, “То, что я отвергаю непонятную Троицу и не имеющую никакого смысла в наше время басню о падении первого человека, кощунственную историю о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо... Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим кощунством”. Толстой не был атеистом и говорил о своей вере в “Бога – духа, Бога – любовь, единого Бога – начало всего”. Но с его точки зрения Бог не воплощался ради нашего спасения во Христе, не совершал искупления человеческого рода, так что остается непонятным, а в чем же проявилась его любовь. Апостолы провозглашают, что “Бог есть любовь” именно в свете искупительного служения Христа. “Любовь Божия к нам открылась в том, что Бог послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него. В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши” ( 1Иоан.4:9,10 ), – говорит Апостол Иоанн, которому, собственно, и принадлежат слова “Бог есть любовь” ( 1Иоан.4:16 ) . Апостол Павел пишет : “Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками” ( Рим.5:8 ). Евангелие Иоанна говорит : “Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную” ( Иоан.3:16 ). В центре возвещения апостолов – и их ликующей уверенности в любви Божией – именно то, что Лев Толстой называет “кощунственной историей о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий”. Более того, учение Толстого лишает его поклонников и христианской веры в присутствие в нашей жизни милосердного Спасителя, Который принимает наши молитвы, прощает наши грехи и ведет нас в Свое Царство. Псалмопевец говорит: “Но я всегда с Тобою: Ты держишь меня за правую руку; Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу” ( Пс.72:23,24 ). Но для Льва Толстого Иисус Христос – это не живой Спаситель, а давно мертвый учитель, «которого понимать Богом и которому молиться» Толстой считает «величайшим кощунством» Православный человек убежден в личной любви к нему Спасителя – по слову Апостола Павла – “возлюбившего меня и предавшего Себя за меня” ( Гал.2:20 ). Он знает удивительную теплоту церковной молитвы, которая вводит нас в общение с нашей любящей небесной семьей – Самим Господом, Матерью Божией, святыми. На этом фоне взгляды Толстого вызывают ощущение жуткой, космической пустоты и холода. Здесь и возникает непонимание между Церковью и мирской аудиторией, с точки зрения которой Толстой выступал за что-то хорошее: за мир и дружбу, труд и скромность, а что же в его учении плохого – непонятно. С точки зрения верующего человека, самое плохое, что только может случиться с человеком, самое немыслимо и непредставимо ужасное – это утрата его завета с живым и воскресшим Христом, и человек, полагающий Христа мертвым учителем, а не живым Спасителем, пребывает в страшном несчастье, а если он проповедует , что Христос – не Бог и Спаситель, а давно мертвый учитель, то и вводит в него других. Против этого-то несчастья Церковь и обязана предостеречь, – особенно когда эта беда подается в христианской упаковке, – как “христианское учение” или даже “учение Христа”. Нет, разумеется, это не учение Христа, и это сразу бросается в глаза всякому, кто читал Новый Завет , в котором указано, как Иисус свидетельствовал о Своем Божестве (например, Иоан.20:28,29 ), установил Таинство Крещения ( Мк.16:16 ), и вызвавшее столь сильное раздражение у Льва Толстого Таинство Евхаристии ( Лк.22:19,20 ). И, конечно же, все Евангельское возвещение и вся христианская этика строятся на жертвенной смерти и Воскресении Христа. Но как вообще возникло такое странное явление, как устранение из Евангелия собственно Евангелия, то есть возвещения о том, как Бог спасает человеческий род во Христе, и как оно смогло приобрести заметную популярность? Это важный вопрос, и его стоит рассмотреть подробнее. Толстовство до Толстого Лев Толстой – не единственный, но, наверное, самый яркий представитель определенного отношения к Церкви, к Евангелию, к христианской вере, и в этом смысле конфликт его и его последователей с Церковью – часть намного более широкого явления, которое не с Толстого началось и не им кончилось. Это явление восходит, как минимум, к эпохе Просвещения, ко второй половине XVIII века, когда в интеллектуальных кругах Западной Европы приобрело влияние представление о разуме, как о чем-то противоположном традиции и сверхъестественному Откровению. “Суеверия”, к которым многие мыслители Просвещения относили церковное христианство , держали человечество в плену невежества, но теперь род людской расстается со своим детством, и, смеясь, оставляет старые страхи позади, и учится решать свои проблемы без обращения к сверхъестественному. При этом атеистов среди мыслителей Просвещения было немного – большинство из них выступали за “религию разума”, очищенную от “суеверий”, и исповедовали то, что называется “деизмом” – представление о том, что Бог создал мир, но не вмешивается в его историю: не посылает пророков, не творит чудес и не дает никаких сверхъестественных откровений вообще. Иисус для деистов был почтенной, но никоим образом не божественной фигурой, в Евангелии они видели сборник нравственных наставлений, но не возвещение о Боге, спасающем род человеческий. Разумеется, это предполагало довольно грубую редактуру самого евангельского текста, что самих деистов нимало не смущало, ведь они и не видели в Евангелии слово Всемогущего Бога. Одним из наиболее известных примеров такой редактуры – вполне аналогичной толстовской, но почти за сто лет до него – была так называемая “Библия Джефферсона”, или “Жизнь и нравственное учение Иисуса из Назарета”, компиляция, составленная из отрывков Нового Завета одним из отцов-основателей США, Томасом Джефферсоном. Как сам Джефферсон писал своему другу, “Среди высказываний и речей, приписываемых Ему Его биографами, я нахожу множество отрывков, коим свойственны превосходная фантазия, корректная нравственность и самая дружелюбная благотворительность; другим же присуще столько невежества, столько нелепостей, столько неправдоподобия, шарлатанства и лживости, что просто невозможно примириться с приписыванием авторства таких несуразностей тому же самому человеку. Посему я и отделяю золото от пустой породы, возвращая таковое Ему, а последнюю оставляя за глупостью и жульничеством кое-кого из Его учеников”. Сочинение Джефферсона оканчивается (как и “Евангелие Толстого”) смертью Иисуса, за которой не следует никакого Воскресения – деисты относились к вере в чудо как к “суеверию”, разделять которое было неуместно таким просвещенным людям, как они. Этот простой принцип редактуры – то, что мне нравится, объявить подлинными словами Иисуса, а то, что нет – просто выбрасывать, мы находим и у Льва Толстого. Конечно, нам может показаться смешной простодушная уверенность Джефферсона в его интеллектуальном и моральном превосходстве над учениками Христа, которые-де наприписывали своему Учителю всяких нелепостей, а вот он, Джефферсон, через тысячелетия прозрел, какие слова на самом деле принадлежат Иисусу. Но это общее место и у деистов, и у их наследников, вплоть до современных британских ученых, которые гораздо лучше самих новозаветных авторов знают, как все было на самом деле. В этой же традиции находится и “Евангелие Толстого” – в нем подразумевается всё та же претензия, что человек, живущий почти два тысячелетия спустя после Господа Иисуса и не имеющий о Нем никаких сведений, кроме сообщаемых апостолами в Новом Завете, гораздо лучше знает и понимает учение Христа, чем сами эти апостолы. Но в чем причина такого поведения? Зачем Джефферсону, Толстому, Ренану и многим другим все это? Попытка отделить этику от сверхъестественного Для интеллектуальной среды конца XVIII и XIX веков было характерно сильное предубеждение против сверхъестественного, и если люди хотели сохранить моральное учение Иисуса (величие которого они признавали), то единственную возможность это сделать видели в “очищении” Евангелия от “суеверий”, то есть тех слов и деяний Господа, которые им казались неприемлемыми. Ведь они – блестящие умы эпохи, а не какие-нибудь малограмотные богомольные крестьянки! Христианство, само послание которого отвергалось, оставалось важным знаком общественной респектабельности, и слово “христианин” использовалось (как используется и сейчас) в значении “хороший человек”. Поэтому попытки сконструировать “чисто этическое” понимание христианства предпринимались тогда и предпринимаются сейчас. Есть несколько причин, по которым эти попытки обречены. Первая из них в том, что в центре новозаветного послания находится такое грубо и очевидно сверхъестественное событие, как Воскресение Христа из мертвых. Как пишет Апостол Павел, “а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша. Притом мы оказались бы и лжесвидетелями о Боге, потому что свидетельствовали бы о Боге, что Он воскресил Христа, Которого Он не воскрешал, если, [то есть], мертвые не воскресают; ибо если мертвые не воскресают, то и Христос не воскрес. А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы еще во грехах ваших. Поэтому и умершие во Христе погибли. И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков. Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших” ( 1Кор.15:14–20 ). У нас никакого другого “христианского учения”, кроме того, которое исходит от апостолов, а абсолютным центром их проповеди является именно Воскресение Христа. Христианское нравоучение принципиально неотделимо от “истории о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий”. Мы приобщились смерти и Воскресению Христа через Крещение и должны проявлять это в нашем поведении. Например, Апостол Павел пишет: “Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни. ... Итак да не царствует грех в смертном вашем теле, чтобы вам повиноваться ему в похотях его; и не предавайте членов ваших греху в орудия неправды, но представьте себя Богу, как оживших из мертвых, и члены ваши Богу в орудия праведности” ( Рим.6:4,13 ). Христианская этика основана на спасительных деяниях Бога и на Таинствах Церкви, через которые эти спасительные деяния нас достигают. Сверхъестественное – это не добавка к “простому нравственному учению Иисуса”. Это фундамент христианской этики, без которого она рассыпается. Вторая – это то, что, открыв Евангелие, мы немедленно натыкаемся на совершенно “догматического” и “сверхъестественного” Иисуса, Который творит чудеса, устанавливает Таинства Крещения и Евхаристии, обещает вечную жизнь уверовавшим и говорит о том, что придет для того, чтобы судить живых и мертвых ( Мф.25 ). Если это правда, то давайте и примем это, как правду. Но тогда мы окажемся в Церкви, о которой Он и говорит прямым текстом: “Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее” ( Мф.16:18 ). Если это неправда, то человек, делающий ложные заявления таких масштабов, ни в какие нравственные учителя не годится. Можно, конечно, как это и делается, сказать, что на самом-то деле “исторический Иисус” ничего подобного не имел в виду, а это ему все задним числом приписали ученики. Но тут мы сталкиваемся с еще одной проблемой. А редакторы кто? Представьте себе, что я издал книгу “Подлинное учение Льва Толстого”, в которой объявил бы, что значительная часть наследия великого писателя была сфальсифицирована толстовцами, а сам Лев Николаевич учил тому же, что и я – что я сейчас вам и растолкую при помощи специально подобранных и несколько видоизмененных цитат из его сочинений. Конечно, такое заявление будет встречено с глубоким скептицизмом – откуда мне может быть известно “подлинное учение Толстого”, если я не знал его лично, и даже не знал никого из его близкого окружения, и как я определяю, что его издатели, ученики и друзья совершили такой изощренный подлог, притом что единственный источник моих сведений о его учении – эти самые издатели и ученики? Мне также справедливо заметят, что, редактируя наследие писателя таким образом, я проповедую не его, а свои взгляды. В самом деле, ведь и подборка цитат и их редактирование определяется именно моими предпочтениями, и из получившегося текста можно узнать о моих взглядах, но едва ли о взглядах Толстого. Так и с Евангелием – если вы подвергаете его редактуре, чтобы, например, удалить из него сверхъестественные элементы, то вы, таким образом, используете его в качестве материала для того, чтобы излагать ваши собственные взгляды, которые у нас нет никаких оснований считать “учением Иисуса”. Чей нравственный закон? Но на этом трудности в попытках отделить этику от догматики не заканчиваются. Если у нас есть нравственные обязательства – существует добро, и мы должны его искать, существует зло, и мы должны его избегать, – то кто эти обязательства налагает? Как мы о них узнаем? Если эти обязательства налагает Бог, – и Он же дает нам о них знать, – то каким образом? Лев Толстой пишет, что воля Божия открывается нам в учении “человека Христа”. Но как же она может нам открыться, если единственный источник, из которого мы узнаем о человеке Христе – это Новый Завет , а как сам Толстой, так и его предшественники и последователи, находят этот источник совершенно ненадежным и нуждающимся в их собственной редактуре? Почему люди за это держатся? Когда смотришь изнутри Церкви, учение Толстого выглядит очевидно отрицающим то самое Евангелие, на которое оно ссылается, и разрушительным для той надежды и утешения, которое дает истинная вера. Почему же у него находятся сторонники? Этому есть причины. Внутри русской, и, шире, европейской, культуры Христос воспринимается, – в том числе неверующими людьми, – как образ совершенного добра. На Его имя охотно ссылаются даже несомненные атеисты, часто приписывая ему что-то, что едва ли можно найти в Евангелии. Людям не хочется расставаться с этим Именем, даже если они имеют массу претензий к Церкви. Отсюда желание развести, даже противопоставить Христа и Церковь. Как сказал мне один атеист: “И какое же отношение РПЦ имеет ко Христу?” Сам вопрос парадоксален – Христа, с точки зрения атеиста, нет, но он ставит в упрек Церкви, что она-де не имеет к Нему отношения, – но показателен. Христос воспринимается как символ “всего хорошего”, причем хорошего именно в понимании конкретного человека. Когда выясняется, что его представления о хорошем не всегда совпадают с учением Церкви, ему приятно думать, что Христос в этом вопросе был бы согласен с ним, а не с Церковью. И тут Лев Толстой, как выдающийся литературный гений, оказывается очень кстати – вот и он понимал, что Церковь не имеет отношения ко Христу! Рассадник обмана и суеверий! При этом, увы, люди не читают собственно Евангелия, потому что в нем мы найдем слова Христа: “Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее” ( Матф.16:18 ), и, как мы уже сказали, совершенно “сверхъестественный” и “догматический” образ Христа вообще. Один мой друг работал с наркоманами, и он говорил о том, что наркоман одновременно говорит две вещи: “отстаньте от меня” и “не бросайте меня одного”. В любом грешнике – не только наркомане – борются два устремления. Гордость и надменность падшего сердца не хочет склониться перед Христом. Как говорит антихрист у Соловьева, “Ведь я должен буду склониться перед Ним, как последний глупый христианин, как русский мужик какой-нибудь бессмысленно бормотать: “Господи, Сусе Христе, помилуй мя грешнаго”, или как польская баба растянуться кжижем?”, но желание спасения, того подлинного, вечного счастья, для которого нас создал Бог , зовет покаяться, уверовать, признать Христа тем, Кто Он подлинно есть, – не мертвым учителем, наследие которого можно редактировать по своему усмотрению, а живым Спасителем, Который возлюбил нас и предал Себя за нас. Как говорит Аслан у Льюиса, “О, сыны Адамовы, как умело защищаетесь вы от того, что вам ко благу!” Все мы придумываем миллион способов для того, чтобы избежать спасения и вечной радости. И толстовство – один из способов это делать, не хуже других. Церковь же, неся служение, возложенное на нее Господом, увещевает нас оставить противление и покориться ослепительно радостной вести о Боге, рожденном от Девы, и искупившем род человеческий.