Интервью 2 февраля 1982 года к 80-летию архиепископа

80-летие мое, прежде всего, меня удивляет, – как это так – промелькнули эти восемьдесят лет? Хочется сказать: «Я этого как-то не заметил»; однако, нельзя не видеть, что годы мои земные все-таки прошли. Это «факт упрямый» («свидетели ему имеются»). Годы наши – мистерия и метаистория... В них дается уже перспектива будущей жизни, после окончания земного пути. И лишь можно сказать: 'Благодарение Богу за все»... Но, только благодарить Бога н едостаточно. Благодарность должна переходить и во все большую близость к Богу. По мере того, как мы чего-то нового достигаем, жизнь отдаляется от нас. Пройдешь ее вершок, а впереди пред тобой какие-то световые годы пространства. И нам, людям, нужна протяженность благословения, бездонность благодарности. И радуешься ей, что она высечена из тебя, хотя и понимаешь ее малость пред лицом Вечного. Но дар жизни дан и остается, несмотря на всю эфемерность земных наших дней. Конечно, вся «штука» (прошу прощения за прозаизм!) в том, что человек (сколько бы лет он ни жил) не может отвертеться от того, забыть то, что он отзвук Любви. Хочешь ты того или не хочешь, но ты явление Божьей к тебе и к миру Любви. Даже гангстеры, живущие в своем убийственном духе, отдают иногда свою жизнь за других гангстеров. Любовь , конечно, разная бывает! Бывает она совсем темная, эгоизм адской любви. Только Бог – Любовь истинная. «Бог любовь есть» ( 1Ин 4.8 ). И людям надо непрестанно спасать себя и других от ложной любви, спасать свою любовь. Да, все мы носим образ и подобие Любви, но все мы разнимся по характеру и духу любви. Венчает нашу жизнь и оправдывает нашу человечность – только любовь Логоса. .. И надо войти в эту Любовь, которая «Бог есть». Надо научиться питаться этой любовью во времени и выше времени. На это нам даются земные сроки. В старости вещи все более становятся на свои места; старость – это самое удобное время для любви, как высшей жизни. Здесь начинается свобода человека от зла, молодость наша вторая и последняя. Но любовь не надо обоготворять. Без Бога она – ничто и способна даже вносить дух инфернальноcти. Человек не может выйти из своей любви никуда, даже в ад. И, мистически, АД есть тоже «место любви», но уже не светлой, а темной любви человека (лишь к самому себе). Представьте себе залу, где собрались 100 тысяч абсолютных эгоистов. Они вряд ли сами понимают это, но ничего другого не умеют и не желают. Только хотят обижать друг друга и обижаться на всех, на Бога даже. Уже в этом мире земном надо постараться быть подальше от такой любви! Но эта тьма ложного единства цепка и норовит скрепить, слить нас воедино не добром, а злом. И «коммунизм», единство людей без любви, – метафизически есть ад. Преодолеть до конца программу зла, – вот настоящая программа, особенно 9-го десятка тающей нашей человеческой жизни. Нам надо (молодым, конечно, – тоже!) менять свою любовь, неверную на верную, перетаскивать, переправлять, сплавлять свою верную любовь в вечность. Это очень важное дело. На него и дается время земное. В сущности, этими попытками сгущения жизни и высветления ее верующие и занимаются... И я этим занимался, сперва бессознательно (в младенчестве и в юности), а потом давая себе какой-то (все больший) отчет в этом. Может быть, я вправе считать себя учеником (точнее – «приготовишкой») в Школе Сплошного Чуда, которое называется человеческой жизнью, а расширенно люди называют ее – историей . В ней человек бьется, трепещет, страдает, терпит, летит и радуется. И все разгадывает жизнь свою и других людей (как Достоевский – Пушкина). И наше служение Слову в слове все лучше понимается. Ни поэзия, ни другое искусство в этом мире не могут быть абсолютно духовными. Мы живем еще под сильным давлением спасительного, но тяжелого воздуха этого мира. Без этих глотков воздуха сейчас вселенная для нас недостижима; а мы все хотим, норовим понимать (или не понимать) жизнь лишь со своего пятачка. Среди своей ограниченности и недостаточности мы скучаем, и для нас естественно желать великого чудесного мира. Малое чуждо нам. Мое иночество на Афоне (в 24 года) не было моим уходом куда-то. Это был мой явный для меня приход в нужное мне место и состояние, которое меня с тех пор не покидает. Я в нем все живу и иду куда-то, в тайну Божию, проходя все мои маленькие дела и юбилеи... Мне стыдно за них. В сущности, все дни и часы людей юбилейны. Ведь милость Божия не покидает нас. Она всегда с нами. «Бог Любовь есть» ( 1Ин. IV, 8 ). Но, человеку, конечно, надо знать, что «любовь» не – Бог. Бог безмерно выше наших слов, понятий, чисел и имен. «Ничего я так не боюсь, как любви», сказала одна душа, любовь Божию нашедшая. А другая, такая же, свидетельствовала о своей любви: «Я умираю от невозможности умереть». Такова верная любовь к верной Любви. . . Не знаю, ясно ли это будет всем? Может быть – не сразу. Пожалуйста, сочтите, что я почти уже ответил на вопрос: какие чувства вызывает во мне мой юбилей. Старость – явление бедности, но и очень большого богатства. Старость – нечто очень хорошее, может быть, лучшее, что может случиться с человеком на земле. Приближение к Нескончаемому. Оно уже у многих есть, но пока еще в «разведенном виде». «Самых крупных богословов» у нас нет. К счастью, скорее, чем к сожалению. У нас есть лишь хорошие и растущие «голоса из хора». Такое же положение во всем христианстве. Пытаются громкую в мире роль играть некоторые из академических богословов Запада, как Кюнг (у нас, к счастью, таких нет, которые увлекались бы публицистикой религии). Слово «богослов», вообще, за столетия потерпело ущерб; стало даже словом почти «пежоративным» (позвольте не переводить этого слова на русский язык) . Понятие «богослов» стало сбиваться к понятиям «книжников и фарисеев»... Но, конечно, ничего зазорного нет в слове «богослов» (хотя оно кажется немножко смешным, претенциозным). Евангельская аннотация нанесла в истории этому роду людей ущерб. Как можно быть специалистом по религии? Вряд ли кто из святых согласился бы называться таким именем. Можно сказать, что религиозное знание (как, впрочем, и неведение) присмирели, даже и в Советском Союзе. К счастью для человечества, центр религиозного знания передвинулся из области рациональных, легких, удобных идейных абстракций, –к духоведению. Процесс именно этот, очень нужный и важный в перспективе человечности. Мне он близок; я о нем старался сказать в своих книгах и радио-вещаниях к России. 276 С благой своей вестью христиане вводят в ведение духовное и различение духов (о чем говорит апостол: 1Кор 12. 10 ). «Душевное» знание (психологизм, историзм) переходит к пневматологии. Тут начинается религия, как опыт вхождения в истину и чистоту духа. Это верное продолжение чуда евангельского духовного опыта. Преодолеваются «каталогизации"Священного Писания. По лестнице Иакова движутся (заторопились даже!) небесные силы, еще утаенные от многих. Святые анонимы посылаются все более в земную историю, готовя людей к новому рождению – во Христе. Старикам в этой области легче ориентироваться (такова привилегия старости). Не следует, конечно, преувеличивать и значения юбилеев на нашем земном «пятачке». Мы мало юбилейны, но хотим быть юбилейными. Юбилеи относятся скорее к до-христианству, когда эти праздники еще были нужны людям. Сейчас время другое. Земное время быстро несет нас по всем нашим срокам в мире. Личные торжества сейчас не к месту. Все юбилейно в нашей вере, и все годы наши и даже мгновения позваны на пир веры. Юбиляры наши имеют право на покаяние. Но им надо следить и за упразднением, преодолением времени. Старость и хороша для этого. Блаженный Суд Христов, Его Царство уже – внутри нас, «при дверях». Огромное богословское, пастырское обще-церковное и русское общественное дело в 20-е и 30-е годы нашего века совершала в мире Свято-Сергиевская Академия в Париже. К счастью, она не покинула мир сей, хотя, как пророк Илья Елисею, и сбросила свою «милоть» Свято-Владимирской Духовной Академии в Нью-Йорке. Эта последняя начала новый цикл православного богословия в Америке и во всем мире. Академия Свято-Владимирская тем замечательна, что академический, на высоком уровне, ее дух соединен с некиим реальным экклезиологическим богословием и строительством церковным. Она стоит у нас в «самой гуще жизни»; Русская Церковь , пересаженная в Америку, на живом своем опыте возрождает вселенскую соборность, исполняя церковный завет патриарха Тихона. Старшая сестра ее, Свято-Сергиевская Академия, поделилась со Свято-Владимирской и своими молодыми профессорами (отцом Александром Шмеманом , отцом Иоанном Мейендорфом и другими). Уже набралось новое поколение профессорское. Из Свято-Владимирской Академии тоже выходят в мир силы, нужные Церкви в Америке и повсюду. Без помощи наших профессоров нам, епископам, было бы трудно своевременно начать благодатный – (и нужный для всего Православия) – путь поместности. 277 Главным сейчас богословским делом в православной Америке стало благовествование верной экклезиологии... Надо в мире преодолевать национальный шовинизм. Он не подходит к Церкви апостольской. В мире все проясняется древний и вечно-новый Лик Святой Церкви. Самый вопрос этот раздвигает занавес, за которым скрыто общее отношение верующих к литературе – духовной и светской (художественной, научной). Покаюсь вам, – я лишь условно и «инструментально» делю литературу на «религиозную» и «светскую». Все, что мы, люди, в этом мире пишем, все это (хотим мы того или не хотим) имеет отношение к богословию нашей веры. Даже антирелигиозники – тоже собрание «богословов». Ведь сказать, что «Бога нет», это, конечно, тоже форма богословия и слова о Боге. Мир богословствует, даже когда молчит о Боге и изгоняет Божию святыню из человечества. Я склонен считать и светскую литературу (в которую я с детским «вдохновением» входил в 20-е годы, как читатель и писатель) родом богословия жизни и культуры. Сейчас, в дни моей старости, я понимаю лучше, что так можно думать. Суд Последний Божий, это, в сущности, Суд именно над богословием каждого человека в отдельности, и над нашей общей поэзией и прозой жизни. Нельзя никому от этого уйти! Человек несет себя чрез всякое слово свое. И чрез свое молчание. Человек (по самой природе своей и человечности), от рождения своего и, может быть, – с зачатия своего – «пойман богословием», и ему дан лишь выбор между богословием верным, благодатным, и – ложным, изгоняющим его от Лица Божия. «Нужен ли» мне «лично» сейчас какой-либо писатель? Трудно ставить в одну линию «нужности» для нас Слова Божия с какой-либо другой «нужностью» словесной. Но, как хорош человек, пытающийся что-то доброе и верное сказать, пролепетать в мире. Всякое творчество, отзывающееся на таинственный Божий зов, во много раз драгоценнее и радостнее другого. Дар слышания и слова сходит на нас в о всех областях жизни. И конечно, утешительно видеть, как человек, пусть даже гугниво (как Моисей) , но раздувает в себе искру вечной Жизни в чем бы то ни было. И хорошо человеку собирать искорки неба, сошедшие в его сердце. В этом свете уже начало вечности. Скрываясь, он и открывается в некоторых авторах; и быть хорошим читателем – это уже большой дар литературный. 278 Кого из писателей я в юности своей больше любил? Конечно, не Горького, не Салтыкова-Щедрина!.. Наступает время, когда человеку скучной делается такая литература. Человеку, прежде слов, нужна тишина. Это первые шаги литературы. Ей этому нужно помогать в мире ограничением чувств. Но, среди чисто-религиозных работ, иной раз потянет, например, почитать Гоголя (веселием своим он Богу хорошо послужил и душе человека. И – сам смиренно этого не понял). Любил я с детства и люблю Алексея К. Толстого, и как писателя-поэта, и очень интегрального человека. Он совсем не оценен русской критикой. От А. К. Толстого, от его глобальной общественной независимости отталкивались критики-общественники XIX века. И ведь до сих пор ему не прощают этой свободы от всего «правого» и «левого»... И ассонансы лирические именно им открыты в русской литературе. Писатели знают, что существует особая форма удовольствия. Оно относится ко всякому искусству. Я не чужд такому удовольствию, как всякий читатель. Черты гениальной человечности А. К. Толстого я вижу и в его шутливых стихах. У него умная веселость, смягчающая сердца, не ожесточающая их. Он захватывает большой диапазон. А. К. Толстой более – классик сейчас, чем был в прошлом веке. Возвращаюсь к вопросу, на который я еще не ответил. Я прошел чрез полный отход от «светской литературы». Но она потом сама встретилась со мной на путях служения Церкви. Сперва она целиком уступила свое место Исааку Сирину и Симеону Новому Богослову , и, конечно, источнику вдохновения всех свв. отцов – Слову Христову. Западная мистика любви к Богу близка тоже мне, я вижу и в ней святое православие. Светская литература – продолжение самой светской жизни, к которой обращено Слово Христово. Она часть «мира сего». Мне же она послужила и инструментально. У меня есть ряд религиозных очерков светского стиля. А о Л. Толстом даже есть целая книга (ответ Ивану Бунину на его книгу «Освобождение Толстого»). Еще в юности я написал для пражского студенческого журнала «Открытое письмо Ивану Карамазову». Мне не было нужды подтягивать светскую литературу к свв. отцам. Она сама туда входит органически и окрашивается в религиозный смысл. Искусство есть продолжение жизни, часть ее. И есть ответственность у светских литераторов за всякое праздное слово. И у подлинных писателей оно не может быть праздным. И стихи «вернулись» ко мне, как созерцания жизни. Такова лирика – «Странника». Исаака Сирина «примирять» с Анной Ахматовой не надо, но надо все вещи, нас волнующие, сопрягать... Вы помните, в «Войне и Мире» Пьер проснулся, и последние слова его сна были: «надо сопрягать». В действительности, это были слова, около него произнесенные кем-то, но сон изменил одну букву. И Пьер почувствовал, что надо в мире все вещи сопрягать, то есть, понял взаимозависимость вещей и всех творений. Он дошел до понимания всеединства мирового. Всякий несет данный ему Богом образ. Не нужно смесительства: оно есть слепота и грех (против него был, вы помните, К. Леонтьев ). Я не вижу, почему томик классиков не может стоять на полке рядом с «Лествицей», Исааком Сириным, или книгой «Столп и Утверждение Истины»? Может стоять. Но, нельзя не видеть разных кругов бытия, в которых живут люди и их творчество. Чудесность нашей жизни именно в единстве разнообразного творения. Надо лишь иметь мудрость понимания и сопряжения вещей, идей и духов. Тут личность человека во Христе побеждает мир, или терпит поражение от мира, вкручивается в воронку зла, о котором ясно сказано: «Не любите мира, ни того, что в мире». ( 1Ин. 2:15 )... Рай – состояние высшего единства и различия. Это очищение, воскресение и сопряжение, в Духе, всему творению в ценностях разных глубин. И можно сказать еще, что человек, в разные периоды своей жизни и ее разумения, по-разному читает и Ахматову, и Исаака Сирина . Даже одинаковые слова понимает различно. Еще пример: Тютчев к золотому веку русской поэзии всецело принадлежит. Но, как политико-патетически звучат его «патриотические» стихи. Кто их сейчас заучивает? Он и без них – Тютчев. Надо быть Пушкиным, чтобы писать рассудочные «патриотические» стихи. Поэт, конечно, имеет право на служение и своему государству, но – не поэзией. Весной 1918 года, 15-летним мальчиком, я прибыл из Тулы в Москву для хлопот о моей матери, сидевшей в Бутырской тюрьме. В эти дни Москву облетел слух о некоем событии, случившемся у Никольских Ворот. Я тоже пошел к этим Воротам. Я увидел там толпы людей. Большая икона святителя Николая Чудотворца висела над Воротами. Она была занавешена красной материей. Материя была прибита гвоздями к краям иконы и закрывала ее всю. И вот, в этот тихий солнечный день москвичи увидели, что эта красная материя, закрывавшая икону, во-первых, разорвалась сверху донизу; и далее, полоски материи стали, как ленточки, отрываться от иконы сверху вниз, и падать на землю... Я стоял среди благоговейной и сосредоточенной толпы. Икона, на глазах у всех, очистилась совершенно от красной материи, ее закрывавшей. И вдруг, я услышал позади себя выстрелы, один, другой, третий. Я оглянулся и увидел парня в солдатской одежде. Он стрелял из ружья, метя в икону. Лицо его было типично русское, крестьянское, круглое, с напряжением, но без всякого выражения. Очевидно, он, исполняя чье-то распоряжение, стрелял в икону Святителя. Метки от пуль его оставались на иконе, уже ничем не закрытой. Оставались только маленькие кусочки красной материи по краям иконы, где были гвозди. Я видел, как в своей одержимости грешная Русь расстреливала свои святыни, а Русь святая молитвенно созерцала чудесное знамение Божией силы над миром. Дело не в подробностях этого и других явлений, а в том, что все, что мы видим в мире, есть откровение двух сторон жизни. И, я думаю, все люди, старые и молодые, призваны выбрать ту или иную сторону пред Небом, где начинается вечность. Третьего пути нет.