Слобода Утятская в конце XVII и в первой половине XVIII века (Страница из истории киргизских набегов)

Слобода Утятская, расположенная на левом берегу р. Тобола и находящаяся в 40 верстах от г. Кургана к югу, принадлежит ныне к числу наиболее бойких и многолюдных сёл Курганского уезда. В ней довольно красивая каменная трёхпрестольная церковь , волостное правление с почтовым отделением, школа, больница и дом призрения убогих крестьян. Возникновение этой слободы относится ко времени киргизских набегов в XVII веке на русские города и селения в Сибири. Как известно, русские, покорив Сибирь, первоначально стали заселять преимущественно северные уезды нынешней Тобольской губернии. Здесь скоро, один за другим, в течение 14 лет (с 1586 по 1600 г.) были выстроены города – Тюмень, Тобольск, Пелым, Сургут, Берёзов, Обдорск и Туринск, явилось сравнительно много сёл и деревень. Совсем не то было в пределах нынешних южных – Курганского и Ишимского – уездов. Несмотря на то, что эти уезды самые плодородные в Тобольской губернии, они дольше прочих уездов оставались незаселёнными. Первые русские селения являются здесь не ранее 70-х годов XVII века. Но, и узнав об этих плодородных местностях, русские не особенно охотно шли сюда, и дело заселения этих уездов, таким образом, совершалось в то время не особенно быстро. Причиной такого явления были здесь набеги на русские селения «воровских воинских людей», то есть, враждебных России киргизов. Эти набеги кочевников, воспитавших в себе при условиях степной жизни непримиримую ненависть к осёдлой жизни и считавших грабежи и набеги (баранту) делом вполне законным, были довольно часты и сопровождались нередко взятием в плен и даже избиением селившихся здесь мирных русских крестьян. Набеги происходили каждый год и производились отдельными шайками киргизов в 50–80–100 человек. Намереваясь вытеснить русских пришельцев и стереть с лица земли их селения, киргизы, во время набегов, посеянный русскими хлеб, стоявший на корню, топтали конями, собранный в скирды превращали в пепел, селения разоряли и выжигали дотла. Ввиду этих частых и опустошительных набегов, потребовались со стороны русского правительства серьезные меры. С 70-х же годов XVII ст., т. е. с того самого времени, как стали селиться на юге Тобольской губернии русские крестьяне, правительство русское стало строить здесь «остроги» (укрепления), откуда можно было бы русским войскам следить за движениями «Казачьей орды», т. е. киргизов, и под защитой каковых (острогов) мирные русские земледельцы могли бы свободно заниматься своим крестьянским трудом. В конце XVII ст. таких острогов в пределах нынешних Курганского и Ишимского уездов было уже четыре. По мере того, как русские заселяли означенные уезды, набеги киргизов стали учащаться. Вследствие этого русское правительство нашло необходимым устроить здесь как можно более слобод с острогами и, таким образом, в начале XVIII века, при Петре Великом, явилась довольно сильная линия укреплений, которая была известна под общим именем Ишимской и которая, начинаясь от Чернолуцкого острога (в 40 верстах от Омска), проходила более чем через 20 форпостов, рассеянных по югу Тобольской губернии. По повелению Петра Великого, еще в конце XVII века был образован особый драгунский полк, предназначавшийся специально для отражения и усмирения киргизов. В каждую слободу, находившуюся в пределах нынешних Курганского и Ишимского уездов, был назначен капитан с отрядом драгун, «чтоб тех слобод и острогов и иных сибирских городов служилых всякого чина людей и пашенных крестьян никакого раззорения и в полон взятия не допустить» 1 . В 1701 г. эти драгуны и капитаны были уже во многих слободах. Наказом Петра Великого, данным полковнику Ивану Аршинскому в 1706 г., подтверждалось, чтобы «быть в тех слободах на приказах тем драгунским капитаном беспременно, ведать им судом и всякою расправою драгун и крестьян туточных» 2 . Драгунам «для припашки и для отдачи в наем и лошадям «на корм» отводилась особая земля. Сверх того, драгунам было обещано, «что за всякого неприятеля им великого государя жалованья дано будет того полоняника (т. е. пленного киргиза) платье, конь и всякой сбруи; что чего с тем неприятелем возьмет, и то отдать ему». «Начальным же людям» было предписано «у драгун, кто что возьмет, отнюдь ничего не отымать» 3 . По временам набеги киргизов на русские селения не надолго прекращались и даже происходили переговоры между сибирскими губернаторами и ханами «Казачьей орды» о взаимном мире. Такой мир, например, был заключен в 1717 году Хаиб-ханом, который в сентябре месяце того года посылал в Тобольск к Сибирскому губернатору, князю Матвею Петровичу Гагарину, своих послов сказать, что «он-де Хаиб-хан и люди его Казачья орда с людьми нашего великого государя, его царского величества, Сибирской губернии в миру быть хотят». В своем письме к Хаиб-хану от 29 ноября 1717 г. Гагарин писал, что «по указу нашего великого государя, люди его царского величества Сибирской губернии с людьми вашими ссоры иметь не будут», что «от людей царского величества Сибирской губернии, которые указом его, великого нашего государя, вручены мне, от тех николи, никогда обиды вашим людям не будет. Также и вашим людям был бы заказ, чтоб для воровства в сторону царского величества не подъезжали же и ссор бы не чинили» 4 . 1-го мая следующего 1718 г. снова прибыли в Тобольск послы от киргизских ханов Хаиба и Абул-Хаира с листами, «в которых ханы писали губернатору Сибири: «мы живем в миру, о том Бог свидетель». Посланцы с своей стороны говорили, что «Казачья орда с людьми царского величества желают быть в миру и никакой ссоры иметь не будут» 5 . В том же году, 7 октября, приехали в Тобольск два посланца от хана Абул-Хаира и «подали лист», в котором хан киргизский уверял губернатора, что он до смерти своей «готов хранить мир с русскими: «ныне, – писал хан, – покамест «пеленишные ребята возрастут и сайдаки обстегнут, и мы покамест «живы будем, не воеваться и в миру быть, худо бы покинуть» 6 . Но все эти слова о мире на самом деле оставались только словами. Русское правительство мало придавало значения этим словам и уверениям, что можно видеть из указов Тобольской губернской канцелярии от 23 сентября и 18 октября 1721 г., посланных к полковнику Угрюмову и в дистрикты 7 к земским комиссарам, каковыми указами «велено ему, полковнику Угрюмову, на станциях заказать накрепко, чтоб в степь для рыбного и ни для других каких промыслов никого не пропускать, а земским комиссарам крестьян никого не отпускать и отпусков им никому не давать» 8 . Неспокойные киргизы действительно в скором времени начали снова делать нападения на русских крестьян, особенно на отправлявшихся за чем-нибудь в степь. Так, 30 июля 1722 г. шайка киргизов напала у озера Мандезери на 20 русских крестьян, приехавших в степь «для поставки сен»; «из них взято в полон Казачьей орды людьми 10 человек, да убили одного, да 27 лошадей отогнали». Вследствие этого разбойнического поступка киргизов, Тобольская губернская канцелярия вновь разослала «в города Тобольской провинции к управителям и к драгунскому полковнику и земскому комиссару Толбузину и Тобольского уезда в дистрикты к земским комиссарам» указы от 19 сентября 1722 г., «чтоб они в степь ни для каких промыслов каждый из своего ведомства драгун, крестьян и всякого чина людей разночинцев отнюдь никого не отпускали и отпуск никому не давали, под опасением жестокого истязания, для воевод и управителей, и офицеров и земских комиссаров являются многие в потеряние люди из стороны его императорского величества в Казачью орду» 9 . Из отношения же полковника Леонтия Парфентьева от 23 ноября 1723 года в Тобольскую губернскую канцелярию можно заключать, что набеги киргизов на русские селения даже совсем почти не прекращались. «Неприятели, Казачья орда, – писал Парфентьев, – послаблением бывшего губернатора князя Гагарина, с прошлого 1716 году приблизились кочевать к пограничным слободам во близости, и кочуют по Ишиму и по другим рекам, и его величества людей конечно разоряют, в полон увозят и побивают, скот отгоняют, пожитки грабят, дворы, хлебы, сена жгут» 10 . Частые набеги киргизов, которые нередко «подбегали ради разорения и полонного взятия в одних числах в разные многие места», ставили драгунский полк в большое затруднение. Набеги киргизов стали тем чувствительнее, что и в самом драгунском полку не все обстояло вполне благополучно. «Многие офицеры и драгуны, – говорил в своем доношении Парфентьев, – держат при себе плохих лошадей, и, а есть многие и бесконные, а неприятели каждый имеет при себе по три и по четыре коня добрых, и, взяв русских людей в полон, бегут день и ночь, а им самим их следить по ночам, за темнотою, не мочно». 11 Притом же одного полка было уже недостаточно. Неприятель, кочевавший близ русских селений, стал «приходить во многолюдстве»; необходимо было оттеснить его в глубь степей. Но сделать это один драгунский полк не мог, так как он был разделен на отдельные роты и рассеян по разным острогам и слободам, с целью загородить последних. Чтобы «задать неприятелю страх», нужно было собрать полк вместе, но и это сделать было не легко, «понеже оной полк был поселен по разным слободам больше как на тысячи верстах. Поэтому в 1723 г. полковник Парфентьев обращался к начальству с доношением о необходимости выслать новый драгунский полк на помощь действующему против киргизов. Новый полк, однако, не был выслан; вместо того Тобольская губернская канцелярия разослала «в Тобольские дистрикты к земским комиссарам указы, чтобы всякого чина и служилые люди жили с великим опасением и осторожностью, как с огненным, так и острым ружьём, и были в готовности, следуя его императорского величества прежде посланным указом». Таким образом, русскому населению южной части нынешней Тобольской губернии приходилось жить в страхе и ожидании внезапных набегов со стороны киргизов, до усмирения последних в более позднее время, в начале уже XIX века. Правда, в 30-х годах XVIII ст. Абул-Хаир и другие ханы «Казачьей орды» приняли русское подданство, но и после этого киргизы не переставали делать набеги на русские слободы и деревни, так как ханы киргизские, принявшие русское подданство, не имели почти никакого авторитета среди своих единоплеменников. И Россия, таким образом, почти 100 лет владела киргиз-кайсацкой ордой лишь номинально. Из представленного краткого очерка киргизских набегов на южную часть Тобольской губернии в XVII и XVIII веках можно видеть, в какие условия были поставлены находившиеся там в то время слободы и деревни, с каким трудом доставалась оседлая жизнь на пашне русским людям в соседстве с «воровскими воинскими людьми». Неудивительно поэтому, если столь плодородные уезды, каковы Курганский и Ишимский, заселялись в XVII и в начале XVIII века очень медленно. – В ряду первых по времени селений, возникших в пределах нынешнего Курганского уезда, была слобода Утятская . Время основания этой слободы с точностью неизвестно. Но несомненно, что она основана была в царствование Феодора Алексеевича и едва ли позже 1680 года, так как документально известно, что в 1682 г. слобода Утятская уже существовала и даже пользовалась большой известностью. Подробных сведений о возникновении этой слободы мы не имеем, но само собой разумеется, что возникнуть она могла лишь по непосредственному разрешению и указу самого царя Феодора Алексеевича, после предварительного осмотра здесь местности нарочито посылавшимися для этой цели со стороны воевод лицами, «которым пашенные и всякие земли в обычай» 12 . Без непосредственного разрешения со стороны самого государя в то время строить новые слободы в Сибири было нельзя, в силу существовавшего тогда обычая и царского указа, гласившего: «которые слободчики и иные охотники учнут бить челом нам, великому государю, чтоб им слободы завесть и поселить вновь в иных местах, и против того их челобитья, без нашего, великого государя, указу, слободы селить не велеть ; а тех мест, о которых слободчики бьют челом, посылать осматривать, в каких урочищах те места, и сколь далеко от старых слобод, и кто теми землями владеет, ясачные ли или русские люди, и по какому нашего, великого государя, указу, а сыскав и досмотря и учиня тем землям чертеж, писать к нам, великому государю, к Москве и чертежи присылать в Сибирский Приказ» 13 . Возникшая по царскому указу около 1680 г., слобода Утятская была, без сомнения, заселена теми же «великого государя пашенными и оброчными крестьяны и служилыми и беломестными казаки из вольных охочих людей» 14 , которые в то время населяли весь сибирские слободы вообще. Для защиты от нападения «воинских людей», слобода была обнесена «острогом», то есть оградой, состоявшей из отвесно вкопанных и сверху заостренных кольев высотой от 2-х до 3-х саженей. Этот Утятский острог был одним из тех первых четырех острогов, построенных в XVII в. на юге губернии, о которых мы упомянули выше. Для управления Утятской слободой тюменские воеводы назначали прикащиков , которые были ближайшими начальниками «слободчиков». В начале XVIII века из Утятских приказчиков упоминается некто Василий Шерстов. Царскими указами «велено прикащиков к пашенным крестьянам приставливать добрых, выбрав из тамошних лучших людей, кого пригож и кому б пашня была за обычай» 15 . Эти приказчики вели «роспись и имянной список крестьянам и беломестным 16 казаком»; наблюдали за поведением подведомственных им крестьян и казаков, «чтобы крестьяне и их братья и дети и племянники, и подсоседники и захребетники, у себя в слободе и в деревнях и отъезжаючи за волость нигде не воровали и не грабили и не розбивали, и драки и убийства и ножевщины не чинили, и зернью и карты не играли, и лихим бы никаким людем к ним приезду и приходу не было, и корчмы бы и блудниц и табаку у себя не держали». Приказчики были даже уполномочены «беломестных казаков и оброчных крестьян, во всяких делах, опричь разбойных и убийственных и татиных дел, по челобитным судить в десяти рублех, а больше десяти рублев не судить», – т. е. приказчикам принадлежала судебная власть над крестьянами и казаками в делах гражданских, с правом наложения штрафа не свыше, однако, 10 рублей. На обязанностях приказчиков лежал также сбор всяких пошлин с торговых людей, в пользу государевой казны. Приказчики обязывались «жити в слободе от воинских людей с великим береженьем»; при известиях о приближении неприятельских шаек, приказчики должны были «посылать на вести беломестных казаков и крестьян в иные слободы и в признанные места, куды воинских людей приходу чаять, и караулы отъезжие и сторожи учинить крепкие, и на вести посылать почасту»; за прочими же жителями слободы и ближайших к ней деревень они должны были наблюдать, чтобы те в эти опасные времена находились в остроге, дабы «воинские люди» не напали внезапно и «над деревнями и над людьми какого дурна не учинили». Наконец, приказчики обязывались предохранять остроги и слободы от возможных пожаров, особенно летом. С этой целью они должны были строго следить за тем, чтобы печи летом топились лишь в определённые дни и притом рано утром; в остальные же дни пища готовилась бы «на простых местах за острогом»; чтобы бани, запечатанные на летнее время, не топились «по всё лето»; чтобы, на случай пожара, на избах была вода в кадях вместе с вениками. Нарушителей же этих порядков приказчики были уполномочены «бить батоги и давать на поруки». – Сверх приказчика, в слободе были старосты, целовальники и десятники, выбиравшиеся самими крестьянами. И эти, как помощники приказчика, обязывались «над крестьянами смотреть и беречь накрепко и от всякого воровства и побегу унимать»; о замеченных же ими проступках крестьян они должны были доносить приказчику 17 . Едва успели поселиться русские в Утятской слободе, как последняя сделалась предметом нападений и разгрома со стороны хищных шаек киргизов. Сколько всех киргизских набегов пришлось испытать этой слободе, нет возможности с точностью определить. По всей вероятности, нападения киргизов на слободу Утятскую были довольно часты, так как в конце XVII века в пределах нынешнего Курганского уезда было всего только две слободы (Утятская и Царево-Городище). Документально известны лишь три набега на эту слободу. Первый из известных набегов и вместе с тем самый ужасный был в 1691 году. Впрочем, трудно сказать с определённостью, кто сделал набег в этот год, киргизы ли или другие среднеазиатские инородцы (напр., каракалпаки). Русские, однако, были убеждены, что набег сделан был киргизами, «людьми Тевки-хана»: «да в том же (1691) году, – говорится в одном документе 1696 года, – его ж Тевкихановы люди приходили под Утятскую и Камыцкую слободы и дворы сожгли, а прикащики и многих людей крестьян порубили до смерти и в полон побрали русских людей мужеска полу и женска многое число» 18 . В виду как этих, так равно и последующих набегов, производившихся киргизами на другие русские селения до 1693 г. включительно, стольник и воевода Тобольский Андрей Феодорович Нарышкин нашёл нужным отправить в апреле месяце 1694 г. к Тевки-хану двух казаков в качестве послов, с требованием, чтобы хан «тем ворам», которыми были произведены грабежи и набеги на «русские селения, в том числе и на Утятскую слободу, «по розыску, указ учинил». Но Тевки-хан, выслушав речь казаков, ответил им, что в 1691 году «под слободы и деревни в Тобольский уезд приходили войною каракалпаки 19 , а не его Казачьи орды татаре» 20 . Тем дело и кончилось. Следующий набег был в 1701 г., когда для защиты русских крестьян уже существовал сформированный Петром Великим драгунский полк, полковник которого имел местожительство в Исетском остроге Ялуторовского дистрикта. Когда распространились слухи о приближении к русской границе киргизов, ближний боярин и воевода князь Михайло Яковлевич Черкасский своею «указною памятью» распорядился, чтобы драгунский полковник принял надлежащие меры к отражению неприятелей и защите русских людей. В силу этой «указной памяти» «драгунские – полковник Давыд Яковлевич Мейн да полуголова Степан Текутьев, собрався в Исетском остроге с капитаны – исецкой роты с Иваном Алексеевым с ротою, мехонской роты с Карпом Полстова с ротою; и взяв из Исетского острогу полковых припасов 3 ловым пушки медные на станах, окованы железом, к ним пороху и ядер, да присланных 99 мушкатонов с приборы, с ремни и мерки, из Исетского острогу пошли на береговую (т. е. охранительную) великого государя службу, в слободу на Царево-Городище, июня в 10 день. А в слободу на Царево-Городище с капитаны и драгуны и припасы пришли июня в 13 день». Отсюда, т. е. из Царева-Городища (ныне г. Курган), через неделю, «июня в 20 день, драгунской полковник Давыд Яковлевич Мейн да полуголова Степан Текутьев послали исецкой роты капитана Ивана Алексеева, да с ним драгун разных рот 100 человек в Утятскую слободу, для оберегательства от воинских людей». С этого дня почти до конца сентября производились в слободе Утятской еженедельные смены капитанов и драгун. Так, 27 июля «на перемену к прежнему посланному капитану Ивану Алексееву», Мейн и Текутьев послали в слободу Утятскую «шадринской роты капитана Степана Ранчковского да с ним драгун 100 человек». Ранчковского и его драгун сменил 6 июля «мехонской роты капитан Карп Полстовалов» со своими 100 драгунами. Полстовалов, в свою очередь, 12 июля был сменён «суерской роты капитаном Андреем Куртуковым». 19 июля на смену Куртукова прибыл в Утятскую слободу «колчеданской роты капитан Василий Лосев да с ним драгун разных рот 100 человек». Каждый из этих капитанов, возвращаясь из слободы Утятской и представляясь в слободе Царево-Городище полковнику Мейну, докладывал последнему: «бывши-де на обереговой великого государя службе в Утятской слободе с драгуны, и драгун-де в проезжие станицы посылал, а ведомостей-де про воинских людей никаких не бывало». «Июля в 27 день драгунские полковник Давыд Яковлевич Мейн да полуголова Степан Текутьев послали из слободы Царева-Городища арамильской роты капитана Ивана Буткеева, да с ним драгуны разных рот 100 человек в Утятскую слободу, для оберегательства от воинских людей, на перемену к прежнему посланному капитану Василию Лосеву» 21 . Вот вo время дежурства капитана Буткеева и сделан был киргизами набег на Утятскую слободу. Впрочем, этот второй из известных нам набегов не сопровождался теми ужасными зверствами, какими отличалось первое нападение кочевников на ту же слободу. Набег произошёл 29 июля «в обед», т. е. около полдня. Об обстоятельствах набега в тот же день экстренно доносили в Царево-Городище полковнику Мейну один за другим приказчик Василий Шерстов и капитан Буткеев. Вот как изображается этот набег в «отписках» указанных должностных лиц. Утром 29 июля двое драгун колчеданской роты, из которых одного звали Якимкой Кисельниковым, отправились из слободы Утятской «за поскотину по траву для конского корму». Около полдня, «в обед» напали на них «воровские воинские люди». Якимку Кисельникова «воинские люди от слободы отшибли и взяли в полон, а другой человек драгун от поимки убежал; а на поимке воинские люди отняли у них государское драгунское ружье, две гладкие пищали». Кроме того, киргизы «убили до смерти» шедшую в Утятскую слободу жену крестьянина Бориса Меньшикова. После этого киргизы подступили к самой слободе и «обсадили» ее. Находившиеся в слободе драгуны «с теми воинскими людьми из ружья» стрелялись и отбили у воинских людей 2 копья, одно железное, а другое деревянное». После боя киргизы «пошли от слободы назад тою ж сакмой в степь». Следом за ними помчались на своих конях драгуны, в количестве человек тридцати; гнались за неприятельской шайкой версты с три, но догнать не могли. «Дорогою бежав по сакме, драгуны нашли аракчин бархатной чёрной степной татарской». По признакам, «по сакме», то есть по следу, «под слободою в приходе воинских людей было человек с 50». Полковник Мейн и полуголова Текутьев, получив письмо приказчика Шерстова, посланное, по всей вероятности, сразу после отступления киргизов, – немедленно же отправились из Царева-Городища в слободу Утятскую, взяв с собою драгун. На дороге, «не дошед до Утятской слободы», они встретили драгуна «Софонка Тимофеевича», везшего «отписку» капитана Буткеева. Вечером того же 29 июля Мейн и Текутьев с драгунами были уже в слободе Утятской, откуда немедленно, «переправившись за Тобол реку и взяв с собою малые 2 пушки полковые, лёгким ходом пошли ночью, и верст с 5 отшед, в тёмное время постояли». Рано утром следующего дня (30 июля) драгуны с полковником и полуголовою отправились в дальнейшую погоню за киргизами, «держа путь по следам («сакме») неприятелей, к юго-востоку. Это преследование киргизов со стороны русских драгун, как видно из «Статейного списка о походах драгунского полковника Давыда Мейна», продолжалось несколько дней и было вполне безуспешно, «так как те воинские люди побежали наспех, днём и ночью, и стояли на становьях малое число». Возвратился Мейн со своими драгунами в Утятскую слободу лишь 3 августа. Отсюда он снова отправился в Царево-Городище, куда и прибыл 5 августа. После этого (второго) набега киргизов на слободу Утятскую, смены капитанов и драгун производились еженедельно до 25 сентября, когда, наконец, в виду совершенного исчезновения киргизов, «для оберегательства от воинских людей» в слободу Утятскую был назначен «шадринской роты сержант Митька Мартынов да с ним драгун 50 человек» 22 . По всей вероятности, более или менее значительные отряды драгун стояли в слободе Утятской каждое лето, в ожидании нападений со стороны киргизов. По крайней мере, сохранились сведения, что перед третьим из известных набегов киргизов на слободу Утятскую, в последней в 1707 г. был даже подполковник Федот Матигоров с несколькими ротами драгун. Весьма возможно, что подполковник был в том году в Утятской слободе вследствие какого-нибудь выдающегося набега киргизов, известия о котором до нашего времени не дошли. Известный же нам третий набег киргизов на Утятскую слободу был 5 сентября 1707 года. Впрочем, в этот раз киргизы самой слободы не коснулись. Обстоятельства этого набега были таковы. В начале сентября 1707 г. крестьяне Утятской слободы Трофим Репин и Мокий Завьяловых, по отпуску приказчика Василия Шерстова, отправились из своей слободы «вверх Тобола, на речку Алабугу, для сенной поставки и горного промысла». Утром 5 сентября «на стану, набежав на них воровские люди Казачьи орды, или башкирцы, и взяли их – Трофима да товарища его Мокия Завьяловых, и пытали плетьми и тыкали саблями и ножом, и велели вести под слободы и деревни» Репин и Завьяловых согласились вести «воинских людей» к Утятской слободе в надежде, что драгуны, стоявшие в слободе, разобьют и возьмут в плен всех этих неприятелей. Но надежды означенных крестьян не оправдались. На полях за Тоболом, близ слободы Утятской, случились тогда простые крестьяне, в количестве 23 человек. «Воинские люди» всех их взяли в плен, а «доведовся у полоненников, что стоят в Утятской слободе государевы ратные люди, воровские люди в степь на спех побежали день и ночь». «А по смете воинских людей было человек с 80, а ружье (то есть оружие) у них всякого человека по турке и по луку; а луки бухарские желтые и макарьевские; а лошадей у всякого по четыре; всего ста с три и больше». Вероятно, услышав шум и крики, бывшие за Тоболом во время нападения киргизов на крестьян, подполковник Матигоров, собрав драгун двух рот – масленской и шадринской, решился пуститься в погоню за неприятелями. Но на первых порах вышла небольшая задержка. «Остановка же и задержание за воровскими воинскими людьми чинилась от прикащика Утятской слободы Василья Шерстова, что он Василей не велел крестьянам за Тобол реку строить мост; а прежде того по все годы за Тобол мост был построен для поспешения и походов за воинскими людми»; мост тот в 1707 г. «за Тобол реку большою водою унесло». Но, несмотря на эту задержку, погоня подполковника Матигорова на этот раз увенчалась успехом. «Сентября 7 числа в степи, за солеными озерами, вниз Ишима реки, по утру, тех воровских воинских людей постигли и русской полон отбили». Зная, что русских драгунов не одолеть, киргизы старались излить свою ярость на русских пленниках: «ножами резали их и копьями кололи»; четырех человек, именно – Ульяну Кабанову, Матвея Кабанова, Настасью Завьялову и Аксинью Филиппову «убили до смерти, да 10 человек ранили мужеска полу и женска». При приближении драгунов, «воровские воинские люди коней покидали, и сумы с запасами и япанчи бросали и побежали в степь на спех» 23 . Конечно, и после этого третьего из известных нам киргизских набегов, кочевники не переставали тревожить жителей Утятской слободы. Заботы земледельцев о своих домах и семьях побуждали их принимать те или иные меры к охранению слободы от внезапных нападений кочевников. Лучшей защитой в то время, конечно, могла быть только стена вокруг всей слободы. И такая стена в первой половине XVIII века при Утятской слободе действительно была, что можно видеть из сведений об Ялуторовском дистрикте, представленных Ялуторовскою управительской канцелярией генералу Киндерману при рапорте от 14 апреля 1749 г. Эта канцелярия о слободе Утятской сообщила тогда Киндерману такие сведения: «Ялуторовского дистрикта Утятская слобода; около неё имеется городовое строение: кругом той слободы город лежачий в столбах, тако-ж надолобы, рогатки и ров, и при том городе четверы проезжия ворота, на которых имеются караульные каланчи» 24 . Очевидно, что Утятская слобода в XVIII в. представляла собою крепость и притом довольно сильную для кочевников того времени. С наружной стороны слобода была окружена рвом и обнесена «городом лежачим в столбах», то есть стеною, сделанной из брёвен, положенных горизонтально между столбами. Для сообщения с полем в стене имелось четверо проезжих ворот, над которыми для наблюдения за неприятельскими шайками были устроены каланчи. Кроме того, в качестве укреплений, близ слободы были наставлены ряды рогаток и надолбы. Рогатки устраивались очень просто: «брались два кола и, соединённые друг с другом крестообразно, на подобие буквы «х»», вбивались в землю. Надолбы же представляли собою столбы из толстых брёвен, поставленных тесно один возле другого и составлявших сплошную стену. Надолб было два ряда; ряды эти соединялись между собою поперечными связями из брёвен наверху и имели вид извилистых коридоров. Ряды рогаток и надолбы служили преимущественно для задержания натисков со стороны более или менее значительного отряда киргизских всадников. Как велико было население Утятской слободы в самое первое время её существования, нет никаких сведений. Известия о числе жителей этой слободы, равно как и других селений Тобольской губернии, не восходят далее 1749 г. По сведениям Ялуторовской управительской канцелярии, в слободе Утятской около 1749 года было 39 дворов, а людей мужеского пола от 16 до 50 лет было 123. Следовательно, чтобы определить, хотя приблизительно, полное количество жителей Утятской слободы обоего пола и всех возрастов во второй четверти XVIII ст., нужно число 123 по меньшей мере увеличить в два с половиною раза. Из сохранившихся от конца XVII и начала XVIII века документов мы узнаем и фамилии некоторых крестьянских семейств, живших тогда в слободе Утятской. Так, по фамилиям, были, напр., крестьяне: Иноземцевы, Меньщиковы, Завьяловы, Репины, Кабановы, Филипповы, Цыренщиковы (в 1707 г. Дмитрий Цыренщиков был «крестьянским старостой» Утятской слободы) и др. Во второй четверти XVIII века, когда с увеличением на юг губернии форпостов набеги киргизов сделались не так частыми, стали близ Утятской слободы, по реке Тоболу и его притокам, возникать новые селения. Таких селений, приписанных к слободе Утятской и подчиненных ей в административном отношении, по сведениям 1749 г. было уже восемь, в числе которых было одно село, остальные же – деревни. Селения эти были следующие: деревни – Завьялова, Меньщикова, Галишова, Предеина, Вавилкова, Сабанина, Утятская и село Успенское. Дворов, по сведениям 1749 г., в этих селениях было: в деревне Завьяловой – 18, в Меньщиковой – 46, Галишовой – 47, Предеиной – 39, Вавилковой – 15, Сабаниной – 10, Утятской – 13 и в селе Успенском – 42. Но хотя в некоторых из этих селений число дворов было больше, чем в самой слободе, населения в них, однако, было меньше. По сведениям того же года, в деревне Завьяловой лиц мужеского пола в возрасте от 16 до 50 лет было 22 человека, в деревне Меньщиковой – 82, в Галишовой – 77, Предеиной – 81, Вавилковой – 38, Сабаниной – 9, Утятской – 34 и в селе Успенском – 71 человек 25 . По тем же сведениям, при деревнях Меньщиковой, Галишовой, Предеиной, Сабаниной и селе Успенском во второй четверти XVIII в. имелось «городовое строение, токмо весьма плохое, город лежачий в столбах» 26 . Наиболее отдаленное из всех указанных селений находилось не более, как в 20 верстах от слободы. Большая часть этих селений существует и в настоящее время, именно: деревни Предеина, Вавилкова и Утятская, расположенные по реке Тоболу ниже Утятской слободы, и деревни Меньщикова и Галишова, стоящие при речке Юргамыше. Для определения же местоположения деревень Завьяловой и Сабаниной и села Успенского данных не имеется. Когда и вследствие каких причин исчезли с лица земли эти селения, также неизвестно. Как внешняя жизнь слободы Утятской, вследствие киргизских набегов, была довольно тревожною, так и внутренняя жизнь её обитателей текла не всегда ровно и спокойно. Слобода Утятская с самого же начала своего существования сделалась известною даже далеко за пределами нынешней Тобольской губернии. Но известность эта была, можно сказать, печальна. Находясь на юге Тобольской губернии, вдали от главных сибирских городов того времени, слобода Утятская обратила на себя внимание раскольников, бежавших из России в Сибирь, которые и не замедлили свить себе здесь гнездо. Наиболее важные события из жизни раскола в слободе Утятской относятся к 1682 г. В этом году, при воцарении Иоанна и Петра Алексеевичей, «Тобольскаго уезду в Утятской слободе слободчик Федька Иноземцев с единомысленники своими великим государем царём и великим князем Иоанну Алексеевич у, Петру Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцам, и государыням благоверным царевнам креста не целовали, учинились непослушны» 27 . Этот слободчик Иноземцев был раскольник-старообрядец и вместе с немалоизвестным в своё время «сибирским старцем затворщиком» Аврамием вознамерился основать при слободе Утятской раскольническую пустынь «на прелесть православным христианом». Пустынь возникла и сделалась известною всему раскольническому кругу в Сибири, так что сюда стали стекаться раскольники из разных городов и сёл Сибири, начиная от слободы Мехонской (ныне Шадринского уезда) и кончая Верхотурьем. «В нынешнем во 190 году (т. е. в 1682), – писал Тобольский воевода князь Алексей Голицын Тюменскому воеводе Тимофею Ртищеву, – Утятские слободы от Федьки Иноземцева обвели объездную дорогу мимо Царева-Городища и объезжают всякие люди; и собираются к нему старцы и бельцы с женами и с детьми с Тюмени, из Кецкого острога, из Мехонской слободы раскольщики и раздорщики, и ко святей Божии церкви и к отцам духовным не ходят, и всякие богохульные речи испускают и в домы свои отцев духовных не пущают» 28 . В некоторых других документах того же года добавляется ещё, что «на Тобол в Утятскую слободу к слободчику Федьке Иноземцеву выезжают из городов и слобод многие всяких чинов люди, покиня дворы и животы свои и скот и хлеб» 29 . Когда всё это сделалось известно Тобольскому воеводе, последний потребовал от старца Аврамия и слободчика Иноземцева объяснений, почему те отказались принять присягу на верность царям. Эти Утятские вожди раскола подтвердили действительность своего отказа от принятия присяги, дали в особой «сказке» объяснение причин такового отказа и ко всему тому прибавили, что «и впредь они великим государем креста целовать не хотят» 30 . Действия раскольников приняли, таким образом, характер политического возмущения, потребовавшего со стороны властей строгих мер. Прежде всего, для ослабления значения вновь образовавшейся Утятской раскольнической пустыни, князь Голицын послал воеводам Тюменскому и Верхотурскому «отписки», чтобы те, разослав приказчикам в слободы и деревни «памяти с большим подкреплением» (т. е. с подтверждением), обязуя приказчиков «по всем дорогам поставить заставы крепкие и из городов и сёл в Утятскую слободу никаких людей отнюдь пропускать не велеть; а будет на Тюмень и Верхотурье в деревни из Утятские слободы кто приедет, и тех людей велеть, расспрашивая, задерживать, а в Утятскую слободу не отпускать» 31 . Воеводы, рассылая по слободам «памяти», добавляли, со своей стороны, чтобы приказчики проезжающих мимо их селений в Утятскую слободу, «имали бы и приводили в судную избу», и там, задерживая, «в Утятскую слободу отнюдь не пропускали»; а возвращающихся из Утятской слободы «имали бы и присылали в Верхотурье или Тюмень с беломестными казаки, в крепи» 32 . Для расправы же над бунтовщиками на самом месте их возмущения, Тобольский воевода князь Голицын настоятельно потребовал от Тюменского воеводы Ртищева, чтобы тот «выслал с Тюмени в Ялуторовскую слободу Тюменских Литвы и конных казаков 150 человек с ружьем и со всякою службою и знамёна и с полными запасы с Тюменским татарским головою Петром Текутьевым, для посылки на непослушников Утятские слободы слободчика Федьки Иноземцева с товарищи» 33 . Без сомнения, войско было выслано, но что было сделано этим войском в Утятской слободе, мы не знаем. Впрочем, едва ли что и оставалось делать этому войску, так как единомышленники Иноземцева в том же году «до смерти пострадали», приняв такую кончину, которая, по учению расколовождей того времени, сделала их «паче прежних мучеников у Бога». Вот что записано об этом событии в рукописном летописце Тобольской духовной семинарии под 1682 годом: «В Тобольском уезде, в Утятской слободе, вверх по Тоболу реке, собрались слободские и деревенские мужики человек ста четыре (104) с жёнами и детьми и с животами, раскольнаго учения тех прелестников-старцев, и в тех своих домах, запершися, сгорели 34 . Дальнейшие судьбы раскола в слободе Утятской неизвестны. Что касается православного населения этой слободы, которое было здесь, без сомнения, преобладающим, то, находясь вдали от ранее возникших слобод и городов, имевших свои церкви, оно естественно должно было для удовлетворения своих религиозных потребностей позаботиться относительно построения в своей слободе церкви или, по крайней мере, часовни. Весьма возможно, что в первые же годы по основании слободы была воздвигнута здесь церковь, – и это тем вероятнее, что, по словам сибирского историка В. Словцова, общим правилом русских переселенцев в Сибири было: «где зимовье ясашное, там и крест или впоследствии часовня; где водворение крепостное, там церковь и пушка; где город, там и укрепление воеводское, огнестрельный снаряд и монастырь, кроме церкви 35 ». Намёки на существование в слободе Утятской в 1682 г. церкви можно, пожалуй, видеть в вышеприведённых словах Тобольского воеводы, князя Голицына, о том, что раскольники Утятские «ко святой Божией церкви и ко отцам духовным не ходят и в домы свои отцев духовных не пускают». Но это только догадки; достоверно же известно лишь то, что в конце первой четверти XVIII ст. в слободе Утятской церковь уже существовала, была, конечно, деревянная и, как посвящённая в честь св. Николая Чудотворца, называлась Николаевской. Из священнослужителей, бывших при этой церкви в первой половине XVIII века, известен лишь один, именно – священник Пётр Иконников , который «по заручным письмам прихожан Николаевской церкви Утятской слободы» был рукоположен митрополитом Тобольским Антонием I (Стаховским) в диакона в октябре месяце 1726 г., а во священника в марте следующего 1727 года. Сведения об этом священнике довольно интересны. До принятия священства, Иконников с апреля 1723 г. несколько времени служил без жалованья писцом в Екатеринбургской Земской Конторе, откуда 28 июня того же года бежал «неведомо куда». Пойманный 10 июля 1724 года и определённый в ту же контору на должность «молодого подьячего», с жалованьем по 9 руб. в год, Иконников 3 августа 1726 г. снова бежал «неведомо куда» и, находясь в бегах, написал другому беглому подьячему заводской конторы, Якову Маслыкову, подложный паспорт, а ранее, находясь на службе, «учинил казне убытков на 3 руб. 70 коп.» и за это «воровство и плутовство» признан был Обер-берг-амтом (т. е. находившимся в то время в г. Екатеринбурге управлением, ведавшим горные заводы) негодным к службе. Во время этого-то второго побега Иконников и был рукоположен в Тобольске сначала в сан диакона, а потом, и священника. Не зная ничего о месте пребывания Иконникова, Екатеринбургский Обер-берг-амт объявил во всеобщее сведение о ссылке и задержании этого беглеца, указав все приметы его. Когда же стало известным, что Иконников находится в Тобольске и уже рукоположен в сан диакона, главный начальник горного дела в Сибири, артиллерии генерал-майор Геннинг, промемориею (т. е. отношением) от 13 января 1727 г. просил Тобольский архиерейский приказ или возвратить Иконникова, «по обнажении священства», под строгим караулом, к прежнему месту службы его, или вместо его прислать другого подьячего, «чтоб в счетных выписках по горному делу не произошло остановки». Архиерейский приказ ответил, что Иконников, якобы принадлежащий, по происхождению, к синодальному ведомству, рукоположен в сан диакона правильно, по заручному прошению прихожан Утятской Николаевской церкви. В марте месяце того же 1727 г., митрополит Антоний, не обращая внимания на претензии генерала Геннинга и Обер-берг-амта, уверявшего, что Иконников, как сын подьячего, состоявшего на службе при горных заводах, не принадлежит к синодальному ведомству, – рукоположил Иконникова в сан иерея. Недовольный действиями митрополита Антония, Обер-берг-амт поступил со священником Иконниковым по-своему: последний 14 июня того же 1727 г. был взят в Екатеринбург и в оковах заключен в тюрьму, где «претерпевал великое томление гладом». В феврале 1728 г., не вынося этого томления, священник Иконников «сказал за собою слово и дело», т. е. объявил себя политическим преступником, почему и был отправлен из Екатеринбургской тюрьмы в Москву в государственную Берг-Коллегию. В Берг-Коллегии (т. е. главном в России учреждении, заведовавшем в XVIII в. горном производством) Иконников объяснил, что ни за собою, ни за другими важной вины он не знает, а «сказал слово и дело» только для того, чтобы освободиться из томительного заключения. И действительно, томления Утятского священника после этого через некоторое время прекратились. Берг-Коллегия возвратила Иконникова в Екатеринбургский Обер-берг-амт, но с тем, чтобы из Екатеринбурга священник Иконников был отправлен в Тобольский архиерейский приказ. Обер-берг-амт, однако, исполнил приказание Берг-Коллегии не скоро: Иконников был почему-то ещё два месяца продержан в Екатеринбурге под арестом, и только уж после этого Обер-берг-амт выслал его в Тобольск. Здесь митрополиту Антонию Иконников относительно взводившихся на него обвинений объяснил, что к бегству с места службы он был вынужден недачей ему полного жалованья, определённого «молодому подъячему» в 18 руб., а выдача подложного паспорта и прочет на 3 руб. 70 коп. «учинены были им без умыслу». Ввиду того, что по милостивому манифесту, состоявшемуся в апреле 1728 г., по случаю коронации Императора Петра II, вины Иконникова были отпущены ему, равно как и ввиду того, что Тобольская епархия имела тогда «крайнюю нужду» в кандидатах священства, митрополит Антоний, находившийся вообще в антагонизме со светскими сибирскими чиновниками, «не усмотрев с своей стороны за Иконниковым важных вин», отослал его в слободу Утятскую к Николаевской церкви, к которой тот и был ранее рукоположен во священника 36 . А. Юрьевский Памятники Сибирской истории XVIII века. Т. I, №71, стр. 298. ibid., стр. 292. ibid., стр. 297. Пам. Сиб. ист. Т. II, № 41, стр. 156–157. ibid., стр. 164. ibid., стр. 165. Дистрикт – округ, уезд. ibid., № 92, стр. 410. ibid., стр. 410–411. ibid., № 106, стр. 442–443. ibid., стр. 443. Дополн. к Актам истор. Т. IV, № 58, стр. 152. Доп. к Акт. ист. т. VIII, № 71, стр. 273. – Сибирский приказ находился в Москве. Доп. к Акт. ист. т. IV, № 58, стр. 153. Акты историч. Т. Ѵ, № 256, стр. 467. «Беломестные» – освобожденные на основании жалованных грамот или именных указов, за особые государственные заслуги, от всех или некоторых подворных податей и повинностей. ibid., № 133, стр. 227–232. Доп. к Акт. ист. Т. Х, № 80, стр. 376. Каракалпаки («чёрные шапки», «чёрные клобуки») – близкие родичи печенегов, если не потомки их. Жили ранее в Средней Азии и боролись с киргизами. Теперь наибольшее число их живёт в пределах Хивы, в дельте Аму-Дарьи, затем – в Бухаре. ibid., стр. 379. Пам. Сибир. ист. Т. I, № 35, стр. 144–155. ibid., стр. 156–164. ibid., № 77, стр. 311–312. Вестн. Имп. Рус. Геогр. Общ. 1860 г., ч. XXIX, стр. 213–214. Из всемирной истории очерки проф. М. Н. Петрова. Изд. 3. Спб. 1896 г. Вестн. И.Р.Геогр. Общ.1860г., ч. XXIX, стр. 214. Дон. к А. Ист. Т. Х, № 3, ст. IV, стр. 9. ibid., № 3, ст. I, ст. 8. ibid. № 3, ст. II, стр. 9. – Акты Ист. Т. V, № 101, стр. 162. Дон. к Акт. Ист. Т. Х, № 3, ст. III, стр. 9. ibid ., № 3, ст. II, стр. 9. Акты Ист. Т. V, № 101, стр. 162. Доп. к А. Ист. Т. Х, № 3, ст. IV–V, стр. 9–10. Тоб. Епарх. Вед. 1883 г. № 8, стр. 168. Словцов В. Историч. обозр. Сибири. М. 1838 г., ч. I, стр. 58. Опис. док. и дел арх. св. Синода. Т. VII, № 349, стр. 357–359.