Слово о святой Пелагии

26 сентября 2012 г. 4 сентября 2005 года исполнилось тридцать лет со дня кончины митрополита Алма-Атинского и Казахстанского Иосифа, но память о нем жива. Его помнят, о нем выходят книги и статьи 1 , публикуются проповеди 2 . Это был архиерей, запомнившийся верующим людям любовью к богослужениям, своими проповедями. Кто близко с ним общался, помнит его простоту, заботливость, участие. Владыка чтил в своих молитвах преподобную Пелагию (†457; iai. 8 ieo.), io?aieea Eaeiaa Ia?nyieia (†421; iai. 27 iiya.) e nayoeoaey Iaaea Eniiaaaieea (†350; iai. 6 iiya.), eioi?ui ii ninoaaee aeaoenou 3 . Акафисты писались им в условиях военного времени. В рукописном Акафисте преподобной Пелагии имелась пометка об освящении иконы святой, в которую была вложена частица ее мощей 4 . В письме Таборанским, близким к Владыке, он писал в 1948 году об обстоятельствах написания Акафиста преподобной Пелагии: «Когда писался акафист в Азове в начале 1942 года и был он летом в июне окончен, то тот муж, юноша-инок, писавший его и окончивший в день канонизации, то есть когда бы его впервые на Богослужении прочесть и благословить, очень смущался, будут ли приняты преподобной эти малые его труды, не отвергнет ли Господь эту похвалу Его подвижнице как недостаточную и недостойную. Он, юноша, тот инок, очень томился духом и молил Господа дать указания… Накануне того дня, когда был прочитан за Богослужением акафист, под утро этот скромный автор и недостойный творец акафиста видел сон такой. Ей-ей, это правда. Пишу эти строки по совести своего звания! Он видит себя в очень большом красивом, красивом саду, красивее красивой и волшебной “Софиевки”. Там было много павильонов разных форм и стилей. Этот автор, как бы еще мальчик, в штанишках и рубашечке только, поражен красотой сада и павильонов. Он волнуется, боится, никого из людей там нет. Сад – отблеск райской красоты на земле, и павильоны величественно стоят. Он вбегает в один из павильонов, состоящих из цветного металла и толстого стекла, там чудные золотые вокруг прилавки и полки, а на полках до потолка ряда в четыре стоят разные красивые, красивые корзинки с разными фруктами, ему знакомыми и невиданными красивыми фруктами. Мальчик-юноша, автор этот, с расширенными зрачками и бьющимся сердцем смотрит на всю эту безмолвную красоту. Вдруг влетает белая-белая голубка с красным гребешком на голове и, облетев несколько раз вокруг единственного этого человека, села на верх полки на край плетенной из золотых прутьев корзинки, которая была полна красивейших золотисто-красных яблок, и, ранив одно яблочко клювом, сбросила его, и мальчик-автор на лету подхватил то яблочко и от восторга вскрикнул. За одну копейку такое чудесное яблоко. И проснулся с полными глазами слез и биением сердца. Автор, конечно, понял, что его хотя и копеечный труд, но принят преподобной и сам он еще малый, малый человек… Тот святитель Нонн святый, обративший в христианстве Маргариту в Пелагию, видел во сне, что он литургисал и черная смрадная голубка летала вокруг престола, а после литургии, когда он выходил из храма, она опять летала вокруг его головы, когда он приблизился к выходу, направо был баптистериум, где крестили людей взрослых, он схватил ту голубку и трижды окунул в купель, и она мгновенно стала белая-белая и ароматом залило весь храм, и она скрылась в небесной голубой выси. В Антиохии, куда Нонн ехал, пришлось ему крестить Маргариту в Пелагию. Вот почему Пелагия преподобная и называется голубицей, и в самом припеве так называется» 5 . В беседах Владыка любил пересказывать жития святых и одной из тем было житие преподобной Пелагии. Возможно, живое повествование из уст Владыки о подвигах Святой подвигло кого-то на написание поэтического произведения, посвященного Преподобной. На машинописи с текстом поэтического произведения о преподобной Пелагии рукой иерарха было написано: “Почтительнейшее приношение чете Таборанских – повторение 48 года что из Челябинска… Тогда (!) Е. Иосиф 55 г. ко дню преподобной Пелагии из Кокчетава”. Слово о святой Пелагии 8 октября Хранит Священное Писанье в своих немеркнущих листах одно чудесное преданье о тех, дано минувших днях… Пройдут века и канут в Лету, земля изменит облик свой, но не умрет преданье это и образ будет жить святой. Лишь новой славой воссияет оно над новою Землей: что свято, то не увядает, кто свят – всегда везде живой. И как сейчас ее икона влечет к себе сердца людей, как льется проповедь с амвона так и тогда в сиянье дней, придут страдающие к ней и взоры опустив смиренно, скорбя о тягостных грехах, перед частицею нетленной падут в молитве и слезах… И все получат утешенье: она своей святой рукой поддержит нас в часы паденья и путь укажет нам иной. 1. Темны египетские ночи, плывет корабль иль не плывет, не напрягай напрасно очи – того и зверь не разберет. Корабль плывет, качаясь плавно, слыхать, как плещется вода. Вот метеор мелькнул случайно и снова все объяла тьма. И темнота склеила веки, и успокоилась душа… Вот так бы плыть да плыть во веки, пока погода хороша. Давным-давно на борт спустился спокойный, как и море, сон. И, помолившись, разместился у якоря епископ Нон. А рядом крепко спит Иаков – его смиреннейший слуга. Он Нону друг. И как диакон сопровождал его всегда. Корабль плывет в Антиохию. Уснул и Нон спокойным сном и видит: будто Литургию свершает, как обычно, он. Но как торжественно моленье! какая в храме благодать! глаза в восторге умиленья, священной радостью горят! И вдруг в раскрытое оконце ворвался голубь. Черный весь. Все потемнело, будто солнце ушло с египетских небес. Свистя крылом, как коршун дикий носился он по храму вкруг. Икон божественные лики померкли, почернели вдруг. Лампады гасли, ветер рвался и пыль столбами поднялась, а черный голубь все метался и Литургия прервалась. И смрад, и вонь ползут по храму, и задыхается народ… Вот кто-то в злобе рушит раму и кто-то в дверь бессильно бьет. Очнулся Нон от изумленья и как-то голубя схватил, и трижды, делая Крещенье, в купель святую опустил. Вмиг вонь ужасная исчезла, разлился нежный аромат. И Моисей могучим жезлом зажег опять огни лампад. А голубь, вырвавшись от Нона, пришел спокойно на ковчег, и, к изумлению народа, вдруг побелел и стал как снег. Проснулся Нон. Заря играла, купалось солнце в глубине. Волна волну ласкать устала в ночной щемящей тишине. – Я видел сон сегодня странный, – так Нон Иакову сказал, – и обстоятельно, пространно свое виденье описал. Иаков мало удивился, но сон пытался объяснить: народ у вас всегда крестился, опять кого-то вам крестить. 2. На всеегипетский собор Корабль епископа привел, И Нон с спокойною душей На берег с корабля сошел. Как первобытная стихия, живет во тьме Антиохия, в те дни прекрасная страна еще языческой была. Богов забавный хоровод всяк почитал, поскольку мог, и никакой еще морали народы древние не знали. Звериный был в стране закон: живет – кто силен и умен, Мне завтра смерть, тебя ж сегодня пускай поглотит преисподня! Живи как хочешь: пей, гуляй, блуди, кради и убивай: нет никакого наказанья для совершенного сознанья. Терялась истина во тьме – бродила совесть в стороне. Но началась Христова битва и в странах “мудрого” Египта: “Светильник Я во тьму принес”, – сказал торжественно Христос. И отступала в страхе тьма: цари, народы, племена, услышав Божий благовест, на тело одевали крест. И новой славой озарен все выше возносился он. 3. Однажды со ступеней храма Нон пред народом выступал, богов египетских он прямо и беспощадно бичевал. Бог мудрость, красоту и силу вложил давно в его уста. Казалось – мертвых из могилы воздвигнуть проповедь могла, хоть речь его была проста, спокойна, величава. Но прямо в сердце поражала и разум людям просвещала. Вкушая истинный тот плод стоит и слушает народ. ……………………………………. Но кто через толпу идет? Чье там нескромное движенье в народе вызвало смущенье? Не прерывая речи Нон был тем немало удивлен. Идет богиня, не богиня… Вся в шелке, в золоте, в камнях, пред нею раб народ раздвинул, а сзади в двух иль в трех шагах сияньем юности облита, идет восторженная свита. Богиня к Нону подошла и встала рядом на ступени. Казалось, лишь скажи она, и упадут все на колени и воздадут молитву ей – богине счастья, красоты, любви, восторга и мечты! Она поистине прекрасна, глядит на Нона жгуче, страстно, не отрывая дерзких глаз с улыбкой в чувственных губах. Лишь из сапфиров ожерелье, колышась, выдает волненье. Она глядела долго, томно, пока не опустился взгляд, Нон говорить не мог спокойно, и вот она пошла назад. 4. Кто это: женщина иль дева стояла здесь, иль это сон? Иль красота с небес слетела? – спросил, окончив речи, Нон. Да. То краса с небес слетела, то Антиохии гетера! Она прошла – и с нею свита гетеры нашей Маргариты! Она – дитя своей отчизны, другой едва ль захочет жизни. Красу ее долина Нила как древо редкое вскормила. Вокруг нее вельможи вьются, считая счастьем прикоснуться не только к пламенной щеке, но лишь к протянутой руке! Скота наверно тысяч шесть, рабов, рабынь не можно счесть, дворец, каменья, серебро – все за любовь ее дано. Она властительница счастья – в ее руках и знать, и власти. И солнца радостный восход в разгаре пира застает гетеру нашу. И она и от любви, и от вина опьянена, возбуждена танцует. Боги наши еще не знали танца краше. Нам, смертным, нечего хотеть, как посмотреть… и умереть. Уж не один поклонник лег навек у этих стройных ног. Так отозвались Нону все о Маргаритиной красе. 5. Домой явилась Маргарита. – А пир вас ждет! – рабыня к ней. – Нет! Нет! – ответила сердито, – Иди, предупреди гостей, Сегодня я одна побуду. – Но вас все ждут. Огни горят, Уже злаченую посуду я подала. Без вас грустят. Фонтаны льются, В искрах вина зажжен душистый фимиам… Разбита будет вся картина, коль вас опять не будет там. Клянутся гости, что забыли какая вы и танец ваш… Вы так давно вина не пили. Ах, госпожа! Хотя бы час! Хотя бы только посидели… Уходят в вечность жизни дни. Вернуть их в старости б хотели мы все, конечно, но они уж никогда не повторятся. Однажды в жизни сны нам снятся. Не только люди – даже боги, наверное, полны тревоги за вас. Подумать только! С такой красой сидеть без толку, когда вас ждут, и вас хотят, когда за ваш единый взгляд рабов, имения дарят! – Довольно с вас! Я знаю все, Открой окно и уходи, да постарайся, чтоб никто ко мне сюда не приходил. Ушла рабыня. Маргарита едва присела на ковер, как повернулася сердито, поймав в окошке чей-то взор. Ее раскосые глаза метнули искру, как гроза. – Ах это ты, мой мальчик милый! – вдруг улыбнулася она, – но почему такой унылый? Или не выпил ты вина? А смуглый мальчик, сын Египта, скользнул, как тень, в ее окно и поклонился Маргарите: – Я только с вами пью вино! – А почему покинул пир? – Без вас он никому не мил. – Но разве там веселья мало, гетер хватает там, кажись! – Одной лишь вас недоставало – без вас все гости разошлись. – Ну ладно, мой хранитель юный, тебе давно пора уж спать. Меня же ночь и свет тот лунный располагают помечтать. И мальчик лег. Он сын рабыни, был к ней привязан, точно пес. Из всех, наверно он единый любовь нетронутой донес до этих дней. Его гетера как мать любила и жалела. А Маргарита до утра Писала что-то и считала, и удивленная заря ее в той комнате застала. Цветущей свежести полна она вдруг встала и пошла. Куда? Куда идет гетера в столь ранний час? Какое дело ей душу пылкую тревожит? Печаль какая сердце гложет? 6. Нон был немало изумлен, когда, открыв квартиру, он узрел гетеру у порога. Нахмурил брови Иаков строго: – Что вам угодно? – Я хотела просить Крещения у вас. – Креститься? Но ведь вы гетера? – Да! И, пожалуйста, сейчас! – Сейчас? Креститься? Вы в уме? Иль это только снится мне? Следы греха еще горят на теле вашем. Ваш наряд на пир зовет, а не креститься. Я не могу на то решиться – Вы… много выпили вина. – Я не пьяна. Прошу я вас крестить меня! – Но вы… вы знаете ученье? Ведь тьма еще объемлет вас у вас рабы, у вас именье! Я не могу свершить крещенье в столь утра неурочный час. – Я раздала свое именье, рабы свободу обретут… Прошу вас совершить Крещенье, грехи огнем мне душу жгут. И на колени опустилась, и по лицу ее слеза на ожерелие катилась, и вниз опущены глаза. Тут вспомнил Нон… корабль и ночь и странный сон. Он отвечал в каком-то страхе: – С благословенья Патриарха, возможно, я свершу обряд. Вы подождите, я назад вернусь чрез несколько минут, а вы пока присядьте тут. 7. Красою утра блещет храм. Играет в окнах яркий свет, но христиан немного там и оглашенных еще нет. Собрались все епископы Египта и Патриарх вошел в алтарь. И тихо ждет их Маргарита, в ее глазах еще печаль и радость бьются переменно. Хитона белого холсты на ней одеты для крещенья. Свою блестящую одежду и украшения она при входе нищим отдала. Вот так сбылась ее надежда: Сейчас священною водой ей путь откроется другой! Бледнеют щеки, сердце бьется, уж зажжены огни лампад и голос Нона раздается – Священный начался обряд! Вслед за Крещеньем – Литургия, в средине храма – Пелагия. Весь Маргариты грех и стыд святым Крещением омыт! Стоит как ангел Пелагия, И песнопенья Литургии ее подъемлют и несут из мира, где лишь грех да блуд, несут, несут в миры иные! О, помогите ей святые, святые Ангелы – она живую душу обрела! 8. Священный хлеб уже порезан, вина янтарного сосуд. Сидят за скромною трапезой и тихий разговор ведут епископы со всех сторон, Иаков, Патриарх и Нон. Пелагия их угощает всех сама в бокалы льет янтарь вина и фрукты подает она. Легка и радостна беседа для тех, кто чист душею стал, и Нон заметил: у соседа слезинка капнула в бокал, И сам едва сдержать он смог свою слезу и свой восторг. 9. Еще молва о том летела, что вдруг крестилася гетера, Как в ночь ужасное известье затмило первое и вместе они объяли всю страну и любопытному уму давали пищу. Исчезла вдруг Маргарита, словно дым, порывом ветра уносима! Пропала в ту же ночь она, и не нашли ее следа. Рабыня в страхе утверждала, что поздно вечером видала, как Маргарита вслух читала, – потом в безмолвье погрузился дом. Глотая слезы, мальчик-раб сказал, что ночью госпожа какой-то мерила наряд, что по лицу ее слеза катилась, а потом, когда он погружался в сон, она его поцеловала и что-то нежное сказала, но что – не может вспомнить он, потерей страшной поражен. Гудит народная молва, предположеньями полна. Жрецы, пуская в цель обман, Во всем винили христиан. Расправы требовала знать над христианами опять. Они бы были все побиты, но завещанье Маргариты спасло от смерти и от мук Христа смиренных первых слуг. В том завещании она рабов на волю отпустила, богатство бедным раздала и Церковь щедро одарила. Гудит народная молва предположеньями полна, одни твердят – любовник страстный увез ее в дворец прекрасный, где в заточении она теперь навек погребена. Жрецы свое, что христиане все подготовили заране, что под насилием она Крещенье это приняла. А третьи, будто волны Нила хранят на дне ее могилу. Дарам не радуется Нон: не удержал голубки он – ни наяву, и не во сне в ту ночь на ветхом корабле. Куда голубка улетела? Где ты, прекрасная гетера? 10. Темны египетские ночи, плывет корабль иль стоит? Не напрягай напрасно очи, того и зверь не различит. Корабль плывет, прошло три года, и вот Иаков держит путь в страну избранного народа, места священные взглянуть. Плывет Иаков в Палестину. Туда, на родину Христа, чтоб взором жизнь Его окинуть от Рождества и до Креста. Нон дал ему благословенье, сам в путь-дорогу снарядил и он в святое Воскресенье на Землю с трепетом вступил. “О, ты, святая Палестина! страна пророков и царей! Каким плодом Его кормила, когда Он жил среди людей?” “Земля, земля! В твоем движеньи ты не видала горше слез, чем те, когда в изнеможеньи Он на Голгофу крест Свой нес! Земля, земля! Твое движенье пошло по новому пути, когда в минуту Вознесенья на мир взирал Он с высоты”. Так думал Иаков в Палестине, познав ее и вглубь и вширь и, наконец, в Иерусалиме зашел он в древний монастырь. Ему давно уж говорили, что есть отшельник там один: в своей пещере, как в могиле живет, молитвами храним, что речь его и кроткий взгляд в пути опасном сохранят, что возложеньем кротких рук он утишает страсть, недуг… к нему не ради исцеленья, а получить благословенье Иаков долгий путь направил, так видно Бог его наставил. Пещера та в горах Сиона давно всем жителям знакома. И он полуденной порой идет-бредет к пещере той. В горах дорога нелегка, Сион закрыли облака, повсюду камни, кручи, скалы, но те, кто здесь уже ступали, тропинку в камне протоптали. Вот и пещера, камень дикий, с оконцем маленькая дверь. Живет подвижник здесь великий, а раньше жил, возможно, зверь. На стук в оконце появилось худое, бледное лицо, но столько света в нем светилось! Как взор теплился горячо! Какая сила в этом взоре, какая мудрость в нем горит! Нет, никакое видно горе не в силах пламя погасить. Казалось: вот живет в пещере страдает, мучает себя, глаза же радостно горели, и нет печали в них следа. Природа мать! Твои законы не поколеблены ли здесь? Дух сбросил плотские перемены, светился в этом взгляде весь. И пораженный, пал Иаков, свои колени опустил, не замечая, сладко плакал и что сказать? Совсем забыл. Глаза в глаза не отрываясь смотрели б так, хоть целый век. Какая сила излучалась, скажи, ученый человек? – Вставай, Иаков! – вдруг отшельник сказал и руку протянул, – Я думал, мытарь или книжник, а это ты к нам заглянул. Благодарю за посещенье, здоров ли Нон, епископ твой? Сколько тысяч приняли Крещенье в Антиохии золотой? Все расспросил подвижник строго (откуда столько знает он?), стоял, как мертвый, у порога Иаков, мудростью смущен. – Ну, а тебе благословенье, наверно, только завтра дам. В час этот завтра, без сомненья, опять пожалуешь ты к нам. И скрылся лик во тьме пещерной, и голос сладостный умолк. Что это – явь, или виденье? Кто грани провести бы мог? И скрылось солнце за Сионом, но жар по-прежнему палит. Идет Иаков восхищенный, идет тропинкою знакомой, и сам с собою говорит. Вдали белеет ветхий храм, и звон разносит по горам! На завтра Иаков в час условный в дверь обветшалую стучит. Ответа нет. В горах безмолвных лишь эхо званное вторит. Опять стучит, глядит в оконце, Пронзит ли взгляд ночную тьму, куда лишь утреннее солнце лучи украдкой шлет ему? Он дверь открыл. Вошел в пещеру, стоит на каменном полу. – О, Боже праведный! Не верю! Он вдруг вскричал, – не быть тому. И в угол бросился проворно (А сердце рвет на части грудь) ………………………………….. В углу бездыханный, безмолвный лежит отшельник на камнях. Глаза открыты. Волос нежный едва колышет ветерок. И пал Иаков, как прибрежный волною грозной смыт песок. Очнувшись, он перекрестился, глаза покойнику закрыл и быстро, быстро в путь пустился. К друзьям-монахам в монастырь, пещера эта издревле была при том монастыре. 11. Не передать той тяжкой боли, как монастырь о нем грустил: как каждый думает: давно ли он рядом здесь в пещере жил. И каждый скажет про свое, а звон несется с колокольни печальный, медленный – давно. Могилу роют уж в ограде, здесь гроб дубовый мастерят; тут двое в келье сидя рядом последний шьют ему наряд. Явились старцы. Омовенье они сейчас произведут; но вот возникло удивленье на лицах отразилось вдруг. Их страх объял – и шепчут губы: – Свят! Свят! Свят! Свят! И от испуга дробно зубы во рту, вдруг высохшем, стучат. Пред ними женщина лежала. Да, несомненно, это так. Грудь только не дышала и был закрыт померкший взгляд. Вот, вот поднимется с улыбкой и скажет ласково, шутя: Отцы и братья! Ты, владыко! Что ж не обмоете меня? И келья сразу опустела, бегут монахи взад, вперед, печаль со звоном улетела и всякий – чуда ль, смерти ждет. Но вот утих порыв волненья и осенив себя крестом, Святая братия в смущеньи идет в ту келию гуськом. Вошел Иаков. В кельи тесной лежит по-прежнему она. Спокоен лик ее прелестный, одежды тело обнаженно. Иаков смотрит. И восстали пред ним знакомые черты. ………………………………. Не те ль глаза тогда блистали сияньем грешной красоты, когда в шелку, в цветах, в каменьях гетера к храму подошла? Не ты ль стояла на коленях тогда, взволнованно дыша, и умоляла о крещеньи? Иаков ближе. Просветленье сошло на ум его, и он, и поражен, и восхищен, держать в себе уже не мог объявший душу всю восторг. Пред нами, братья, Пелагия, Она жила в Антиохии, и там доселе не забыта царица блуда – Маргарита. Так Иаков начал свой рассказ о ней, чей только бледный прах лежал не убран на скамье в стране святой, в монастыре. Хранит Священное Писанье Прекрасный очерк бывших дней, его краса и обаянье влекут к себе сердца людей. Но эта слава – неизменна, земная слава коротка, до наших дней не угасая она прошла через века. Звезда померкнет во вселенной, Лучи со временем замрут, но дух ее и прах нетленный свой вечный свет нам в душу льют. Архимандрит Макарий . Иосиф, митрополит Алма-Атинский и Казахстанский // Альфа и Омега. 1998. № 4(18). С. 134–146; диакон А. Киреев . Епархии и архиереи Русской Православной Церкви в 1943–2002 годах. М., 2002. С. 157–159; Свет радости в мире печали. Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф. М., 2003; Архимандрит Макарий . Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф (Чернов). М., 2005. Альфа и Омега. 2005. № 1(42). С. 5–24; № 2(43). С. 5–13; № 3(44). С. 5–17; см. также в этом номере: С. 5–15. Свет радости в мире печали…. С. 645–673; Архимандрит Макарий . Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф… С. 39–76. Архимандрит Макарий. Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф… С. 38. Архимандрит Макарий . Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф… С. 269–271.