Крик Давида

В сознании современного человека, получившего опыт молитвы в Церкви, Псалтирь существует не только как сборник поэтических текстов, т.е. не только как книга. Она имеет свое четко выраженное и хорошо узнаваемое звуковое оформление: мерная, ровная, достаточно быстрая декламация, с минимальными голосовыми модуляциями, которые подчинены не столько содержанию, сколько ритмической организации стиха. Такое чтение Псалтири, принятое в церковном богослужении, и определяемое многовековой традицией, усвоено нами и в наших домашних молениях. Церковная Псалтирь обладает своим голосом. У нее есть особый интонационный рисунок, который призван способствовать молитвенному настроению и внутренней сосредоточенности. При всем этом монотонная интонация, с которой «вычитывается» славянская Псалтирь, неизбежно уравнивает жанровое, тематическое и эмоциональное разнообразие псалмов. Нивелирует их индивидуальные поэтические черты и особенности. Однако при чтении псалмов на иврите, то есть на языке оригинала, обращает на себя внимание и очень заметно выступает особая экспрессия, заключенная в этой поэзии. Во многих псалмах доминирует интонация крика. Этот крик может достигать пронзительности вопля. Псалмопевец постоянно кричит, вопиет и взывает во весь голос к Господу. В еврейской Книге псалмов зафиксировано шесть глагольных корней с общим значением кричать, от которых имеется десяток именных производных. Это создает сложности при переводе на русский язык, где приходится выбирать между криком, зовом и воплем . Интонацией крика объясняется определенная спонтанность и отрывистость псалмических стихов. Крик не допускает длинных фраз, развернутых экспликаций и логических построений. Для нас слово крик имеет отрицательные коннотации. Мы повышаем голос и переходим на крик, когда сердимся, раздражаемся, или выражаем недовольство. Мы кричим, когда мы не способны держать себя в руках, теряем контроль и выходим из себя. Бывает, что крик вырывается непроизвольно: вопль страха, опасности или, напротив, в приливе неожиданной радости. Но когда мы говорим о крике в псалмах, на первый план выходит другой и, как мне представляется, очень важный позитивный аспект. В состоянии крика человек переживает тотальное вовлечение в слово. Не только гортань, язык, губы, т.е. то, что мы называем органами артикуляции, участвуют в образовании слова, но все части тела, все существо, как одно целое, включено в речевую деятельность. Крик – состояние предельной концентрации. В момент крика невозможно сказать, владеет ли человек своим словом, или слово овладело им: часто у псалмопевца не остается ничего кроме слова, обращенного к Господу. Крик заставляет забыть о времени и не оставляет псалмопевца даже ночью. Но чтобы собрать себя в едином порыве к Богу необходимо терпение и мужество. Крик, как предельное упование на Бога рождается из решительного молчания. Невозможно кричать к Богу не онемев для мира. Чем решительнее молчание (отказ от мщения), тем пронзительнее звучит призыв отозваться обращенный к Господу. Молитвенный крик определяется не силой звука, не громкостью, но концентрацией всех сил и степенью напряжения, которая может доходить до сокрушения духа и потери голоса. Еврейское выражение XIТ`АТФА (АЛАЙ) РУXI, которое мы перевели, как сокрушается дух мой , встречается в Псалтире три раза (77:4; 142:4; 143:4), и дословно обозначает терять сознание, падать в обморок. Тяжесть напряжения оборачивается парадоксальной просьбой: псалмопевец просит, чтобы Бог , отвратив от него Свой взгляд, оставил его в покое. О чем кричит псалмопевец? Громче других звучит просьба о том, чтобы Господь услышал его, приклонил к нему Свой слух и внял его мольбе. Просьба ответить на зов нередко опережает сам зов и открывает молитву: псалмопевец еще ничего не сказал, он еще не успел ничего попросить у Бога, но уже с самых первых слов взывает к Нему, чтобы Тот ответил на мольбу. Этот напряженный призыв (сопровождающийся стенанием, смятением, метаниями) прийти, ответить, внять мольбе и поспешить на помощь, не исключает представления о всеведении и вездесущии Божием. Признание того, что Бог все слышит и видит, заставляет псалмопевца “оборвать” свою молитву. Но уже двумя стихами ниже он вновь продолжает молить со слезным воплем о том, что бы Господь приклонил к нему Свой слух. Трижды в псалмах встречается выражение «Скорей ответь мне!» (69/68:18; 102/101:3; 143/142;7), которое обладает очень яркой экспрессивной окраской. Молчание Божие и богооставленность («Ты меня возвысил и бросил» 102/101:11b), переживается как внутреннее жжение и состояние томительного одиночества. Невозможность приблизиться к Богу – проявление гнева Божия (впрочем, псалмопевец тут же оговаривается, что виной всему являются его грехи) – становится причиной болезненного, пронизывающего все тело недуга. Внутреннее мучение оставленного Богом человека с особой остротой раскрывается в Пс. 22 /21. При этом «внутреннее» понимается не отвлеченно и не фигурально, но изображается со всеми анатомическими подробностями. И напротив, когда Господь рядом, то: Так восклицает псалмопевец воодушевленный присутствием Божиим, которое он воспевает в следующих словах: Эта полнота жизни и наслаждения в общении с живым Богом еще сильнее усугубляет осознание незначимости, равно как и незащищенности, которое овладевает псалмопевцем вдали от Бога: вне общения с Богом человек погружается в «сон смерти». Если в приведенном выше отрывке «сон смерти» может пониматься буквально, как смертельная опасность исходящая от врага, то следующие примеры не позволяют усомниться, что речь идет об особом душевном состоянии: не имея уверения Божия в том, что Тот слышит его, псалмопевец сравнивает себя со «сходящими в могилу». Псалмопевец торопит с ответом, потому что оставаться без ответа – подобно смерти. И напротив, слышать Его милость, видеть Его лицо – равносильно жизни: Бог избавляет душу от смерти (56/55:14a), Он дает простор (4:2), ходить перед лицом Божиим значит пребывать в свете жизни (56/55:14b). Псалмопевец кричит к Богу, чтобы Тот услышал и ответил ему, и когда Бог отвечает, то это дает ему силы, уверенность и решительность. Прислушаемся еще раз к тому, как начинается один из псалмов (как мало это похоже на наши молитвы, с которыми мы обычно обращаемся к Богу). Выражение «я люблю» (евр. АХАВТИ), которое стоит в самом начале 116/114-го псалма, мы найдем еще только в двух псалмах – в 119/118-ом, где автор признается в своей любви к Торе и ее заповедям, и в 26/25-ом, где он говорит о любви к храму. Псалмопевец любит храм, т.е. место которое Бог избрал для Своего присутствия, и где все возвещает о славе Божией (29/28:9); он любит Тору, где записаны слова, в которых Бог раскрывает Себя и Свою волю; и наряду с этим он любит, когда Бог, приклоняя к нему свой слух, слышит голос его молитвы. Для псалмопевца в предстоянии перед Богом важно не то, что он скажет Ему, но то, что он услышит от Бога. Молитва , которая начинается с языка, должна окончиться слухом. И пока псалмопевец не слышит ответа, который дает простор и силу душе, заставляет ликовать сердце и успокаивает плоть, он и днем и ночью пребывает в мучительном напряжении всех сил, которое разрешается криком и слезным призывом к Богу: «Скорее ответь мне!» С этим призывом услышать, ответить, поспешить на помощь в Псалтире контрастирует другой не менее оглушительный крик – крик хвалы. Бог услышал, Он явил свою милость, и псалмопевец тотчас откликается громогласным славословием и благословениями: голос радости, ликования, пения пронизывает всю книгу Псалмов. Псалмопевец обращается к Господу и называет Его Богом своих восхвалений: «Бог хвалы моей, не молчи!» (109:1). От гласа хвалы, который возвышается над всеми бедами и потрясениями, в которых оказывается автор псалмов, происходит название книги: по-евр. книга Псалмов называется ТXIЛИМ, дословно «Восхваления». В своей окончательной редакции псалмы делятся на пять частей, четыре первых оканчиваются краткими доксологиями, т.е. призывами хвалить Господа. Этот хвала нарастает и сгущается к концу книги: последняя пятая часть завершается пятью доксологическими псалмами (146–150), первое и последнее слово этих псалмов – радостное восклицание «Аллилуйя!» (евр. ХАЛЛУЙА – хвалите Господа! ). Наконец, глас хвалы достигает предельного накала в последнем псалме (150): он содержит пять стихов, каждый полустих начинается призывом хвалить Бога (десятикратная хвала), шестой стих «Всякое дыхание да хвалит Господа!» является заключительным доксологием, завершающим всю книгу Восхвалений. Для псалмопевца крик хвалы неразрывно связан с домом Божиим (Сионом, Иерусалимом), с местом, которое Бог избрал для своего присутствия. Автор псалмов с любовью перечисляет названия и те эпитеты, в которых прославляется Иерусалим, как место храма и славы Божией. «Ревность по доме Твоем снедает меня» (69/68:10). Именно туда, во дворы Господни стремиться всей душой псалмопевец. Помышляя о Боге, автор псалмов неизменно вспоминает Иерусалим. В псалме, который озаглавлен «Песнь Давида в Иудейской пустыне», он, изливая свою тоску и духовную жажду, переносится мысленно из безводной пустыни в храм, где желал бы оставаться всю жизнь, благословляя Господа. Есть еще одна песнь (она состоит из двух псалмов – 42/41, 43/42), которая имеет точную географическую привязку: гора Мицар, одно из возвышений Хермона у истоков Иордана, т.е. северные пределы Израиля на границе с Ливанам. Для автора Песни Песней это самые вожделенные и самые прекрасные места: отсюда с Ливана текут орошающие сад воды (ПП 4:15), приходят благоуханные запахи (ПП 4:11), и даже сама невеста (ПП 4:8). Но псалмопевец и в этих краях – вдали от Иерусалимского храма, среди чужеземцев – поник духом. Подобно тому, как в предшествующем псалме безводная пустыня становится образом духовной жажды, так и здесь шумные, наводняющие верховье Иордана потоки становятся образом несчастий постигших псалмопевца на чужбине: «Все Твои волны и валы надо мною прошли». Но всем скорбным обстоятельствам он противопоставляет свои мечты о храме, о звуках богослужения, о хвалебных песнях. И в этих мечтах псалмопевец находит для себя непродолжительные утешения, которые вновь сменяются плачем и печалью об удалении от Бога и Его дома. Бог живет в славословиях, т.е. являет Себя в ответ на возносимые народом хвалы. Но не только географическая удаленность не дает примкнуть и слиться с торжествующим хором храмовых славословий, причиной может быть и внутренняя отчужденность. Но как только Господь отвечает на мольбу, тут же меняются и стиль и интонация псалма: голос псалмопевца приобретает уверенность, он звучит в собрании братии, и призывает их к совместному восхвалению. Псалтирь в составе Священного Писания напоминает нам, что Откровение Божие не возможно вне богообщения, и в этом общении с Богом у человека есть свой собственный голос. Пророк – человек, к которому говорит Бог; псалмопевец – человек, который говорит к Богу. Или, вернее, кричит к Нему, и кричит, как мы видели, со всей силой. Он желает докричаться до Бога, и ищет такие слова и интонации, которые смогли бы приклонить к нему слух Божий. В этом стоянии перед Богом проходит вся его жизнь и основные жизненные коллизии: одиночество, предательство, голод, болезни, страх перед врагом, поражения, победы, величье… но определяющим является только одно – близость к Богу. «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всеми силами твоими!» ( Втор. 6:5 ) – эта заповедь, (на фоне других, которые обычно сообразуются с возможностями и потребностями) поражает нас своим максимализмом. Как обратиться к Господу на пределе всех сил? Осуществим ли этот ветхозаветный максимализм? Вероятно, эти вопросы так и остались бы без ответа, если бы в библейском каноне не было книги Псалмов. Но и Псалтирь не дает нам прямых ответов: она лишь показывает, или, лучше сказать, позволяет услышать голос человека, для которого устремление к Богу стало содержанием всей жизни. Без ответа, вне богообщения человек – лишь «пар изо рта», евр. ХЭВЭЛ – дуновение, дыхание , а точнее: то ели ощутимое колебание воздуха около рта и ноздрей, которое сохраняется пока человек живет, и на котором “держится” вся его жизнь , отсюда также дополнительное значение – тщета, суета . Псалмопевец неоднократно возвращается к теме хрупкости и тщетности человеческой жизни: человек – лишь «пар изо рта», но когда Бог приближается к нему (отвечает ему), он приобретает божественные достоинство и славу. «Не молчи!» – кричит псалмопевец – «Не будь глух!» Без осязательного, “слышимого” присутствия Божия он не находит покоя, и в стремлении приблизиться к Нему (приблизить Его к себе) обнажает себя до сокрушения сердца и изнеможения духа. Следуя за автором псалмов, мы видим, что стоять перед Богом, один на Один, в ожидании ответа можно только всецело доверившись Ему («Известно Тебе безумье мое, и не утаены от Тебя грехи мои» (69/68:6)), возложив на Него все свою надежду («На Бога я уповаю, человек, что он сделает мне? Я ничего не боюсь!» (56/55:5)), и умокнув для всего («Умолкаю, не раскрываю рта!» (39/38:10)), с тем чтобы собрать себя в едином крике к единому Богу… Который не оставляет без ответа: И последнее: дивен Бог , но не дивен ли также и тот, кто способен взывать к Нему и слышать Его слово? Перевод псалмов с древнееврейского – ЛГ Великий Пост 2018 г. Нутро – евр. КРАВ А ЙИМ указывает на всю совокупность внутренних органов, названия которых (с учетом того, что для псалмической образности характерным является ее «утробный» характер) нередко встречаются в псалмах. Некоторые из них (например, почки, кишки и д.р.) в переводе на русский язык традиционно заменяются на утроба, внутреннее, сердце, душа и т.п.