Христианам чужда идея сакрализации

Мне как представителю Церкви и библеисту пристало говорить о языке Русской Православной Церкви и – что для меня предпочтительнее – языке Библии . Но как для христианина, ещё важнее мне говорить о языке не просто как о культурном феномене, но как о средстве христианской миссии в мире. Однако можем ли мы говорить о языке Церкви как о чём-то едином? В Церкви используются разные языки: церковнославянский и русский, а внутри церковнославянского языка, если же быть точным – в церковнославянских текстах; мы обнаруживаем такие глубокие различия, что подчас кажется, будто речь должна идти о разных церковнославянских языках. Да и вообще не существует единого языка РПЦ. Мы ведь можем также говорить о: 2. литургическом языке молитвы и церковной поэзии; 3. языке богословия; 4. языке проповеди ; 5. бурсацком жаргоне и т.д. Церковь всегда бережно относилась к слову. В течение веков именно в Церкви было средоточие культуры и образованности. Сами культура и образованность долгое время были синонимами словесной церковности. Вместе с христианством на Руси возникла особая лингвистическая форма церковной письменности и проповеди . Нет нужды говорить и о достоинствах церковнославянского языка. Этот язык имеет великие заслуги и обладает непревзойдённой красотой для внимающего и даже не очень внимательного уха русского человека. Его звучание величественно и благородно. Но вот парадокс: неся на Русь христианство , этот язык одновременно стал чем-то сакральным, а тем самым противоречащим одному из важнейших достижений христианства. Не забудем, что христианство принципиально лишило не только язык, но и вообще что бы то ни было статуса сакральности. Сакральность – идея распространённая, но вовсе не христианская по своей сути. Следует напомнить, что христианство никогда не имело и принципиально не могло иметь «сакрального» священного языка. В отличие от, скажем, ислама или иудейства. Так, язык ислама не может не быть языком Корана. Язык синагоги после «неудачного» опыта с Септуагинтой не может быть иным, кроме как еврейским языком Писания. Как говорил в одной из своих лекций Аверинцев: «с христианством всё с самого начала иначе. Христианство возникает среди иудейского народа и затем распространяется среди каких угодно народов, только не среди иудеев, то есть того народа, среди которого оно родилось. Священный язык? Евангелие и вообще все новозаветные сочинения мы имеем по-гречески; но они были написаны уже как перевод…. Языком самой начальной христианской проповеди был арамейский язык. И, тем не менее, ни единое изречение Христа не дошло до нас в своём арамейском подлинном виде. Под знаком перевода и передвижения из одной языковой сферы в другую… христианство стоит с самого начала». Христианство как «поклонение в духе и истине» не может быть фиксировано ни в какой лингвистической форме. Различные языковые формы христианство принимает и освящает, часто придаёт им большое значение, но никогда не абсолютизирует, как это делается в других религиозных системах. Это в полной мере относится к языку Церкви. Для иудаизма и ислама Священное Писание как текст, как совокупность букв, звуков, слов, фраз – это самая последняя инстанция откровения, а потому реальность надмирная и премирная, предшествовавшая мирозданию. Христианин же никогда не найдёт необходимым и даже возможным подсчитывать буквы Священного Писания и строить из них разные комбинации, как это делали и до сих пор делают иудеи, – вспомним недавние эксперименты, с так называемым «Библейским кодом». Христианам совершенно чужда идея сакрализации Слова Божия, в смысле Священного Писания . В Евангелии от Иоанна сказано: «В начале было Слово» ( Ин 1,1 ). Но было бы герменевтическим произволом понимать это Слово, Которое было в начале в некоем метафизическом или даже лингвистическом речевом смысле, а такое толкование часто приходится встречать. Для христианина Слово Божие – это вторая ипостась Бога Троицы, воплощённая в Иисусе Христе. Живой Логос, Который был до создания мира. В исламе предвечно существует Слово Корана. Для иудея предвечно существует Премудрость как Слово Торы. Для христианина предвечно существует не текст и не «слово» в его возвышенной отвлечённости, а Сын Божий Иисус Христос . Это Он – единственное первое и последнее Слово. А то, что мы привыкли называть Словом Божиим: Библией, Священным Писанием, а сюда можно отнести и некоторые писания святоотеческие, литургические и т.д. – есть всего лишь более или менее значимый текст, свидетельствующий о том единственном и живом Слове Божием. Интересно, как Мухаммед свой Коран писал, если проповедь Иисуса Христа была от начала до конца только устной, только живым голосом. Да и тот нам не слышен, ибо мы знаем лишь его пересказы и переводы. В Церкви предпринимались попытки сделать тот или иной язык сакральным (греческий, латинский). И в нашей среде есть искушение оценить как сакральный церковнославянский язык, то есть язык литургии и молитвы. Но при всех величайших заслугах этого языка не существует абсолютно никаких богословских или мистических оснований для сакрализации этого языка «перевода в квадрате» (с арамейского на греческий и с греческого на славянскую основу). Наша великая ценность русский язык был сформирован церковнославянским языком перевода библейских и литургических греческих текстов. Тем самым русский язык впитал в себя специфику поздней античной и послеантичной культуры, выразившей себя в эллинистической и византийской церковной словесности. Это подарок судьбы. На какой другой язык можно почти адекватно и по содержанию и по форме перевести греческую поэзию, скажем, Гомера?! Из близких нам европейских языков разве только ещё на немецкий. Но не об этом речь. Речь о парадоксальности этого великого дара судьбы. Христианство в нашем этническом ареале было возвещено на церковнославянском языке. Не на естественно-разговорном языке привычного общения, но на искусственном, изначально отчужденном от обыденности языке, который был вроде бы и понятным и одновременно непонятным, чем-то средним между профетией и глоссолалией, языком человеческим и «языком ангельским» – вспомним Первое послание к Коринфянам. Он действительно был как бы даром с эллинизированных небес. Однако за этот дар пришлось-таки платить. И платой была некоторая подмена живой христианской керигмы, «доброго известия» той проповедью, которая была обременена таинственной невнятностью и особой красотой, вызывающей священный трепет и приподнятой над грешным миром, короче говоря, всеми чертами сакральности. И это имело,– я высказываю мою личную точку зрения,– следствия, отнюдь не ожидавшиеся творцами церковнославянских текстов, а тем самым и русского языка. Если прибегать к аналогии, то можно сказать, что христианство на Русь пришло в «премудрости слова», а не в спасительном «юродстве проповеди» ( 1Кор.1:17, 21 ), в форме речи александрийца Аполлоса, а не тарсянина Павла. Разумеется, вопрос не столь схематично прост. Но в известном смысле, именно церковный язык стал одной из главных причин того, что теперь русский народ нуждается в новом Просвещении и Крещении. А это стало уже едва ли не общим местом в рассуждениях о судьбах христианства в России. Основная и прямая задача Церкви – миссия через научение, которое, разумеется, должно начинаться словом, чтобы вести к Слову. Но какое слово обязана Церковь нести в мир? Слово церковнославянской литургической традиции? Однако для мира, что бы там ни говорили, этот язык сейчас (как, впрочем, и прежде) – прекрасная глоссолалия: нечто туманно-возвышенное. Иногда делается упор на литургическую темноту, якобы необходимую для проникновения в некие мистериальные глубины. Идея захватывающая, но гностическая, никакого отношения к христианству не имеющая. Слово Писания? Тем более, что оно распространено преимущественно в русском Синодальном переводе. Прекраснодушные мечты! Не те времена, не те форматы.… При всех исторических заслугах в этом переводе и без того сложнейшего для понимания текста, помимо множества ошибок и чудовищных невнятностей, едва ли не через каждую строчку наталкиваешься на слова, которые изменили свою семантику. Однако перевод Писания требует особого рассмотрения. Остаётся слово евангельской проповеди. Вспомним слова апостола Павла: «Я приходил к вам, братия, <…> возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости, < …> и слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы» ( 1Кор. 2:1, 4 ). Впрочем, надо полагать, это «явление силы» происходило тоже не без участия слова. И сам же апостол указывает на реальность силы, заложенной в слове: «Приняв от нас слышанное слово Божие, вы приняли не как слово человеческое, но как слово Божие, каково оно есть по истине, которое и действует в вас, верующих» ( 1Фес. 2,13 ). Итак, слово Евангелия (не Евангелия как книги определенного литературного жанра, а Евангелия в прямом и буквальном значении) обладает творческим действием (energeia), энергией преображения. Не будучи фиксировано ни на каком из языков в России это слово, естественно, должно звучать на русском языке. Да, этот язык укорененный в церковнославянском и через последний соединенный с великой речевой культурой эллинизма; этот язык сейчас утратил свою фонетическую величавость и непревзойденную музыкальность литургических текстов, он утратил также множество нюансов в морфологии, он до неузнаваемости изменил семантику сотен слов. Но в то же время за последние два столетия он и невероятно обогатился. Так что приобретения вполне способны компенсировать утраты. Можно сказать, что для Евангельской вести в современном русском языке открылся новый, в некоторой мере «чужой», но в значительной степени родной язык, каковым для нее некогда был, скажем, греческий язык Септуагинты. И задача Церкви теперь – не изобретать новый искусственный язык, но принять уже готовый, великолепно развитый язык, принять его и освятить. Освящение же – дело Духа Божия через посредство носителей этого Духа. Язык для христианства в нашем народе готов, им даже в значительной мере воцерковлённый. Церкви остаётся продолжить начатое. Ещё нет на этом прекрасном языке ни молитв, ни литургической поэзии, ни достойного перевода Писания. Но уже давно есть проповедь . За примерами ходить далеко не надо. Достаточно почитать проповеди митрополита Антония Сурожского , отца Георгия Флоровского и других духоносных просветителей недавнего прошлого. Что же касается существующего языка Церкви, то он может, как и прежде, быть источником просвещения, лексического вдохновения и стилистической красоты.