Письма Николая Ивановича Ильминского [к обер-прокурору Св. Синода К.П. Победоносцеву]

Содержание 1 • 2 • 3 • 4 • 5 • 6 • 7 • 8 • 9 • 10 • 11 • 12 • 13 • 14 • 15 • 16 • 17 • 18 • 19 • 20 • 21 • 22 • 23 • 24 • 25 • 26 • 27 • 28 • 29 • 30 • 31 • 32 • 33 • 34 • 35 • 36 • 37 • 38 • 39 • 40 • 41 • 42 • 43 • 44 • 41 • 42 • 43 • 44 • 45 • 46 • 47 • 48 • 50 • 51 • 52 • 53 • 54 • 54 • 55 • 56 • 57 • 58 • 59 • 60 • 65 • 66 • 67 • 68 • 69 • 70 • 71 • 72 • 73 • 74 • 75 • 76 • 77 • 78 • 79 • 81 • 80 • 82 • 83 • 84 • 85 • 86 • 87 • 88 • 89 • 90 • 91 • 92 • 93 • 94 • 95 • 96 • 97 • 98 • 99 • 100 • 101 • 102 • 103 • 104 • 105 • 106 • 107 • 108 • 109 • 110 • 111 • 112 • 113 • 114 • 115 • 116 • 117 • 118 • 119 • 120 • 121 • 122 • 123 • 121 • 125 • 126 • 127 • 128 • 129 • 130 • 131 • 132 • 133 • 135 • 135 • 136 • 137 Содержание писем Настоящим сборником начинается издание писем незабвенного деятеля на поприще христианского просвещения инородцев восточного края России, бывшего директора инородческой учительской семинарии в Казани Николая Ивановича Ильминского , скончавшегося 27 декабря 1891 года 1 . Издание это было обещано уже давно, вскоре по кончине Николая Ивановича, преемником его по должности директора учительской семинарии Н. А. Бобровниковым и с живейшим интересом ожидалось всеми, кто только знал светлую личность Николая Ивановича и кто, хотя сколько-нибудь, интересуется делом христианского просвещения нашего инородческого востока. К сожалению, собирание многочисленных писем покойного, находящихся в руках его многочисленных корреспондентов в разных концах России, затянулось по обстоятельствам на долгое время и, сколько нам известно, до сих пор еще далеко не достигло до желаемой для издания полноты. Одним из первых благоволил прислать для издания в свет письма Николая Ивановича его высокопоставленный корреспондент, покровитель и сильный пособник в его просветительных планах и предприятиях, обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев . Письма эти составляют особую, наиболее цельную и обширную группу во всем, имеющемся теперь налицо, собрании писем И. И. Ильминского и, кроме того, отличаются особенно живым и высоким интересом. Думаем поэтому, что никому не покажется странным, что издание драгоценной переписки Η. И. Ильминского начнется именно с этой группы его писем, хотя и позднейшей по времени, относящейся уже к последнему десятилетию жизни их автора. Всех этих писем редакции Православного Собеседника от 21 сентября 1894 г. собирателем их г. Бобровниковым заявлено свыше 140. Но, судя по тому, что первое письмо относится только к 1882 г. и своим интимным характером само указывает, что оно было уже не первым письмом к тому же лицу, а так же по очевидным пробелам между некоторыми последующими письмами, следует думать, что и эта группа писем, при всей ее обширности, не может назваться совершенно полной. По причине слишком еще близкого и неудобного для печати отношения некоторых из этих писем к настоящему времени, к живым людям и еще текущим делам редакция Православного Собеседника считает необходимыми сделать в них кое-какие, небольшие впрочем, пропуски и со своей стороны. 1 Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь, Константин Петрович! С прошлой осени стали появляться в газетах корреспонденции, враждебно направленные против преосвященного Никанора епископа Уфимского 2 . Я узнал цену и силу «обличительной прессы», по крайней мере, в применении ее к православно-церковной области, когда она язвила и чернила и во гроб провожала одного из самых достойнейших и ревностнейших архипастырей русских, блаженной памяти Антония архиепископа Казанского 3 . Ввиду небезопасных газетных инсинуаций из Уфимского края, я давно предполагал, а прочитавши вчера новую, также злостную корреспонденцию, я окончательно решился высказать Вашему Высокопревосходительству свои по этому случаю мысли. Без сомнения Вы употребите все средства узнать действительное положение дела, но я почел нелишним представить обстоятельство, которое, по моему мнению, нужно иметь в виду при могущем возникнуть рассуждении о том, быть или не быть такому-то епископом Уфимским. Уфимский край есть, можно сказать, магометанский, и магометане в нем сильны не одной своей численностью, но и тем, что среди них там находятся помещики-дворяне, чиновники и люди, получившие образование в кадетских корпусах, гимназиях и даже университетах. Была большая ошибка со стороны покойного генерал-губернатора Безака выбрать муфтия из богатого, авторитетного и влиятельного в целом крае рода дворян Тевкелевых. Конечно, правительство рассчитывало на русское образование татар, но, видно, образование действует разлагающим образом на национальные и религиозные убеждения только нас русских. Теперь, когда у татар Оренбургско-Уфимского края и Крымских начала созидаться интеллигенция, она начинает, вместо обычного, неуклюжего и неблаговидного фанатизма, усваивать точку зрения национально-политическую под видом интеллигентного прогресса. Это похоже на еврейскую интеллигенцию западного и южного края. В Уфимском крае магометанская аристократия и интеллигенция, хотя, быть может, численно уступят таковым русским, но зато они не в пример компактны, между собою тесно сплочены и с сельским магометанским населением солидарны, чего всего нет между русскими, а потому татары всегда одолеют русских. К тому же русские и не понимают своих прав и русских интересов. В 1875 году, когда введены были в Уфимской губернии земские учреждения, и открылись училищные Советы, тогда от земства в нескольких уездах Уфимской губернии (я, по крайней мере, знаю о двух уездах Бирском и Стерлитамакском) была выбраны члены в училищные советы – один русский, а другой татарин. Последний попал совершенно вопреки духу и существу высочайше утвержденного Положения о начальных училищах. В прошлую осень (в октябре, кажется) в Белебеевском очередном земском собрании выбран председателем земской управы татарин, магометанин, кончивший курс университета, по жене родня муфтию Тевкелеву. Прежний председатель Бунин, старинный дворянин русский, коренной белебеевский землевладелец, целого края воротило, не осмелился против этого татарина даже баллотироваться. Стало быть – сила. И потом узнаю, что будто бы то же земское собрание назначало жалованье за преподавание вероучения в земских сельских училищах муллам, а священникам отказало (это мне писал тамошний протоиерей). В Уфимской губернии есть немало крещеных инородцев: татар, чуваш, мордвов, черемис и вотяков; есть и язычники из двух последних племен. Магометанство и тут заполонило все, задавило численностью и влиянием. В Белебеевском уезде есть несколько, даже очень много, селений чувашских, это колонии из Казанской губернии и Симбирской; поселились они между башкирами и татарами назад тому лет 30, 40, 50, и уже сильно отатарились, а иные подпали и магометанскому влиянию. Язычники – черемисы и вотяки Бирского уезда почти все сплошь решительно уклонны к магометанству. И это не со вчерашнего дня, а издавна ведется, и это везде так делается, где инородцы соседят с татарами-магометанами. В прежние, не очень дальние времена, Уфимское епархиальное начальство бездействовало, или, вернее, – не умело за дело приняться или, быть может, не понимало серьезности положения. В начале февраля 1877 года приехал в Уфу новый архиерей, преосвященный Никанор. который в бытность свою ректором Казанской Духовной Академии (с конца 1868 до начала 1871 года) познакомился и с крещено-татарской школой и с Братством Святителя Гурия. Поэтому естественно, что с самого поступления своего на Уфимскую епархию, он принялся изучать епархию и в частности инородческие приходы. В своем отношении ко мне от 10 июня 1877 года за № 2372, преосвященный писал: «Вам, конечно, известно, что Уфимский край переполнен инородцами..., из которых многие присоединились и к Православной Церкви. Между тем здесь скудость достойных кандидатов для принятия священства весьма велика, а еще скуднее мы способными кандидатами для управления приходами, которые состоят из инородцев-христиан, или соприкасаются с инородцами нехристианами». Преосвященный Никанор и просил меня отыскивать ему благонадежных кандидатов священства из инородцев, кончавших курс вверенной мне учительской семинарии или Казанской крещено-татарской школы. С тех пор непрерывно продолжается длинный ряд официальных отношений ко мне преосвященного Никанора с запросами и поручениями, исключительно относящимися до инородческого дела. В Белебеевском уезде преосвященный усмотрел две крещено-чувашские деревни Юмашеву и Семевкину с 550 душ мужского пола, со всех сторон окруженные магометанскими деревнями, а от своей приходской церкви отстоящие (страшно сказать) за 40 почти верст по прямой, почти вовсе не проезжей линии, а по проезжей дороге на 50 верст. Вот преосвященный от 19 марта 1879 года за № 1397 и сообщает мне это свое открытие и просит, не признаю ли я полезным и возможным устроить в дер. Юмашевой училище на средства Православного Миссионерского Общества. Благодаря вниманию и попечительности названного Общества, училище это открылось осенью того же 1879 года. Преосвященный Никанор совершенно справедливо озабочивается устроить там церковь и открыть особый приход. А подобных захолустий инородческих множество в Уфимской губернии. Как не желать и не стараться устраивать там церкви, когда в каждой татарской деревне непременно красуется минарет с луной? Всуе молимся мы Отцу Небесному: «Да приидет царствие Твое»; в нашем восточном крае поистине царство Магомета. И после этого газетные корреспонденты из Уфимской губернии глумятся и жалуются, что преосвященный Никанор старается размножать церкви и приходы, якобы для отлички пред Святейшим Синодом. Это мог писать не настоящий русский, а какой-нибудь безбожный борзописец, для которого и Христос и Магомет – одно и то же, то есть = 0. За три-четыре года служения в Уфе у такого энергичного архипастыря, как преосвященный Никанор, видно, наболело на душе, когда он в 1881 году рукоположил во священники, на исходатайствованные им места помощников настоятелям в инородческих приходах, восемь человек крещеных татар и чуваш. Каждый раз он относился ко мне, каждый раз я ему рекомендовал инородца, подходящего к указанным мне условиям и обстоятельствам прихода. Эти люди все рекомендованы мной по личному моему о них знанию пли дознанию. Эти восемь священников-инородцев находятся в двух уездах Мензелинском и Белебеевском. В последнем, близ границы первого, есть приходы Бакалинский и Килеевский, в том и другом за последнее время учредилось по нескольку инородческих миссионерских школ Казанского типа, а в 1881 году поставлены священники – крещеные татары, а приходы эти заключают много крещеных татар. В Бакалах лет десять служил в должности волостного писаря крещеный татарин Василий Сизов (его родной племянник у меня в семинарии учится, поэтому я и знаю все это довольно твердо). Писарь Сизов был все исправен, вдруг осенью 1881 года его отрешили от должности за неисправность в делопроизводстве. Отрешивший его чиновник – магометанин, после этого попятно все: в прежние годы Сизов, как единица, не представлял ничего важного, а теперь, при размножившихся школах и священниках из крещеных татар, волостной писарь такой же татарин составляет уже маленькую силу, которую нужно уничтожить. И вся-το крещено-татарская сила там началась со вчерашнего дня, но магометане далеко вперед видят, не как мы русские. Замечательна эта осень 1881 года, а с нее начались уфимские корреспонденции. Я думаю, что эти корреспонденции возникли не без участия магометан, окончивших курс в гимназиях и университетах; но, во всяком случае, татары-магометане – интеллигентные, этим корреспонденциям весьма радуются: им ужасно хочется сжить архиерея Никанора. Если, паче чаяния, преосвященный Никанор будет уведен из Уфы, обратится она в тоже магометово болото, как и прежде, или, вернее, гораздо горшее. (Применительно к Евангелию от Матфея Мф12:43–45 ). С глубочайшим уважением и искреннейшей преданностью имею честь быть Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга Николай Ильминский. Казань 11 февраля 1882 года 2 9 марта 1882 года Поощренный Вашим симпатичным письмом от 20-го прошлого февраля, решаюсь отныне (если позволите) обращаться к Вам со своими докладами и впечатлениями, относящимися до инородческого дела и религиозного. На этот раз представляю, в точной и полной копии, письменное на мое имя сообщение священника Козьмы Прокопьева, села Елышева Мамадышского уезда Казанской губернии 4 . Елышево до 1870 года было деревней, населенной старокрещеными татарами; вокруг нее в двух, трех, пяти и более верстах находятся такие же крещено-татарские деревни. Елышево принадлежало приходу села Ачей, отстоящего от него в 19 верстах. Елышевцы издавна известны были своим сильным расположением к магометанству; в 1848 году, когда я, по поручению преосвященного Григория, архиепископа Казанского, а впоследствии митрополита С-Петербургского, начал знакомиться с религиозным состоянием крещеных татар на месте, тогда я слышал от людей, близко знавших Елышево, что тамошние жители почти все решительно наклонны к магометанству и негласно исполняют магометанские обряды. В 1865–6 годах, когда множество крещено-татарских обществ разных уездов Казанской и частью Симбирской губернии, в форме всеподданнейших прошений, официально заявили свое отпадение, тогда и Елышево целой деревней отпало в магометанство за исключением одного только семейства отставного фейерверкера Кондратия Филиппова. В 1866 году по высочайшему повелению покойный вице-губернатор Е. А. Розов посетил все отступнические деревни для увещания отступников и объявления им отказа на их домогательство. Быв прикомандирован к Розову (он мой земляк и товарищ по духовному училищу и семинарии, но потом он поступил в Казанский университет, а я – в только что открытую в 1842 году Казанскую Академию), я сопутствовал ему во всех разъездах и помню, что, именно я по указанию бравым Кондратием Филипповым главных вожаков и двигателей отпадения, Розов оказал на них сильное административное воздействие и вся деревня Елышево возвратилась к прежнему statu quo, – единственный удачный случай экспедиции Розова. Он представил в Министерство внутренних дел подробные донесения о своих поездках к отступникам, в которых довольно ясно очерчивалась самая система пропаганды. Кажется, министр сообщал копии этих донесений Синодальному обер-прокурору графу Д. А. Толстому. Если Вы интересуетесь, можете, вероятно, найти их в делах Вашей канцелярии, а непременно – в Министерстве внутр. дел. Около 1870 г. построена в Елышеве церковь и составлен особый приход с присоединением к Елышеву ближайших деревень исключительно крещено-татарских. Священником назначен был русский из диаконов, довольно хорошо знающий татарский язык. Года через три он был перемещен в другой, тоже инородческий приход, а на его место произведен теперешний священник Козьма Прокопьев, природный татарин – старокрещеный, получивший образование только в начальных школах, но от природы способный и дельный, искренний христианин, довольно начитанный в священных и духовных книгах и ревностный в своем пастырском служении. Из прилагаемого при сем письма его можно видеть его бдительность и заботливость, и душевное участие к религиозной судьбе своих инородческих прихожан. – После построения церкви жители Елышева не вдруг обнаружили свои магометанские наклонности, они действовали постепенно, выражали свое отпадение не особенно резко, т. е. только несколько главнейших и более фанатичных вожаков явно уклонялись и исполняли магометанские обряды, а большинство лицемерно или пассивно подчинялось, по настоянию священника, исполнению христианских обязанностей. Чем дальше, тем более развивалось и крепло отступление, и вот уже несколько лет елышевцы опять все, исключая только вышеупомянутого фейерверкера Филиппова, состоят открыто в магометанстве и составляют как бы отступнический центр для окрестных и ближайших крещено-татарских деревень. Братство Св. Гурия, еще до построения церкви в Елышеве, старалось поддержать православие крещеных татар в той местности и прежде всего открыло школу в деревне Большие Савруши, которая уже намечена была к перечислению в предположенный приход Елышевский (в этой именно деревне произошло описываемое в прилагаемом письме насилие магометанствующих властей сельских); потом еще несколько было открыто школ в других некоторых деревнях того же прихода и в самом селе Елышеве. Что касается до способов отступнической пропаганды, то сначала она действует своего рода внушением, разъяснением, вообще устно полемическим способом, потом переходит к насмешкам, кощунству над христианством, к побоям и угрозам 5 ; последнее время магометанство приняло, по-видимому, новый и более радикальный способ – забирать в свои рука власть в сельском управлении (так, в Елышевской волости, где вместе с магометанскими деревнями находятся деревни крещено-татарские и даже русские, избран волостным старшиной магометанин, членами волостного суда – или коренные магометане, или отступники). Такой состав сельского начальства старается засудить и подвергнуть наказанию тех именно крещеных татар, которые еще держатся православия, дабы этих ревнителей православия лишить правоспособности занимать когда-либо должностные места. Но в Больших Саврушах 12 и 13 февр. разыгралась настоящая драма, неожиданное, быстрое и лютое разорение несчастных людей: кто продал последнюю лошадь, кто озимь. А это притеснение Василия Терентьева из-за каких-нибудь трех рублей – за длинные его волосы (признак и принадлежность полного усердия к христианству); а этот отказ приложить должностную печать к сделкам сколько-нибудь полезным для крещеных татар. В два дня смяты и разорены несколько лучших крещено-татарских семейств, а отступники, которые тоже оставались должными за земский овес, не тронуты и оставлены в покое. И русские чины: становой пристав, полицейский урядник, стражник, не умудрились защитить православных христиан, – кто проспал, кто – как. Подобные, явно насильственные действия дают повод вожакам отступнического движения разглашать к соблазну простодушных инородцев, якобы наше правительство познало истину магометанства, или, по крайней мере, не расположено защищать православие. Конечно, при нашей русской неумелости и вялости и при энергии и оборотливости татар-магометан, официальные меры и не совсем действительны, а главное, прискорбны и даже предосудительны; хорошо, если бы истина и справедливость, православие и патриотизм держались сами своими силами. Не умею и не смею никаких делать соображений, представляю Вам факт, как есть, на Ваше благоусмотрение. 3 21 декабря 1882 года. В прошлом письме 6 своем я выразился, что Казанская учительская семинария своим добрым состоянием обязана трудам преподавателей. Под предлогом фактического доказательства, имею честь представить вместе с сим три книжки и две таблицы преподавателя русского языка А. П. Сердобольского 7 . Не смею просить Вас о просмотре всех этих сочинений, но надеюсь, что если многосложные Ваши служебные обязанности дозволят Вам прочитать предисловие «Сборника» и «Книжки» Сердобольского, Вы усмотрите, что он на основе художественной и поэтической ставит патриотическое и нравственно-религиозное направление. Полагая, что это направление должно быть сочувственно Сергею Александровичу 8 , я отправляю те же книги и таблицы в Татево. Приветствуя с наступающим праздником Рождества Христа Спасителя и желая, чтобы новый год принес нам мир и благословение Божие, с глубочайшим уважением и искренней преданностью имею честь быть и пр. 4 21 января 1883 года Назад тому три года меня сильно занимало изложение христианской веры Патриарха Геннадия Схолария , данное им завоевателю Константинополя Султану Махаммеду II, на которое, впрочем, натолкнул меня один студент Казанской Академии, специально занимавшейся греческими писателями о Магомете и против магометанства. Мне представилось, что философско-апологетическое изложение главнейших и труднейших догматов христианских, какое мог сделать знаменитый Схоларий, было бы пригодно и здесь, как пособие при миссионерском собеседовании с магометанско-схоластически образованными татарами. Мне рисовалась книжка, в которой помещались бы: подлинный греческий текст Патриарха Геннадия, русский перевод его, турецкий перевод современный греческими буквами, тот же перевод в переписи арабскими буквами, потом татарский перевод (нами бы сделанный) сначала русскими буквами, а потом и арабско-татарскими. Этот снаряд (повторю) был бы не излишен в борьбе наших миссионеров с образованными татарами и муллами. Но, во всяком случае, факт турецкого перевода исповедания Геннадия весьма замечателен. Говорят, что один ученый в Германии на прошлых годах опровергал историческую достоверность этого перевода и даже самого изложения, как представленного Патриархом Геннадием Султану; но если даже поверить этому немцу, то все же турецкий перевод – древнего происхождения; потому что он был получен вместе с греческим текстом и вместе с другими документами и произведениями Турко-Греции в Константинополе не более, как через сотню лет по завоевании его, молодым доктором богословия учеником Мартина Крузия. Если западная наука заботилась об издании и восстановлении этого перевода, то не мешало бы и русским людям по мере возможности приложить свое старание, чтобы восстановить этот перевод в возможной правильности и полноте. В выше объясненном желании своем издать исповедание Геннадия на разных языках я был остановлен явной неисправностью и неполнотой греческой и латинской переписи турецкого перевода и придумал следующую меру добыть вернейший список перевода. Сколько было возможно, я восстановил турецкий текст греческими буквами и арабскими; написал к этому коротенькое предисловие о положении дела, привел свидетельство Ренодота от 1709 года о нахождении в то время прекрасной рукописи Геннадиева исповедания с турецким переводом греческими буквами в парижской королевской библиотеке под № 2961, и напечатал, как предварительное сообщение, на писчей бумаге, для рассылки в такие места и тем лицам, откуда можно было ожидать помощи. Особенно я надеялся на парижскую библиотеку и обращался, вскоре по напечатании своей брошюрки, к известному ориенталисту Шеферу, директору парижской E’cole spe’ciai des langues orientales vivantes, но он не нашел этой рукописи; может быть, она и существует в библиотеке, но переменила место и номер, и нужно много времени и хлопот, чтоб разыскать ее, – а стоило бы. Эта неудача была для меня неожиданной и привела меня в отчаяние: заложил я свою брошюрку в дальний угол и забыл. Но вчера ненароком нашел ее; и вспомнилась мне прежняя мысль об издании этого памятника и возобновились в моем сердце те волнения и надежды, которые молчали около двух лет. И пришла мне смелая мысль испытать еще новое и, по моему убеждению, более действительное и симпатичное средство к разысканию древних списков Геннадиева исповедания и турецкого при нем перевода в Париже, в Вене, в Венеции, в Риме, а также на востоке – в Царьграде, на Афоне и т. п. Одним словом, я решился представить Вам вместе с сим несколько экземпляров вышеупомянутой своей брошюрки и покорнейше просить, не найдете ли возможным чрез знакомых Вам ученых, путешественников или дипломатических чинов на западе, а также через православное духовенство на востоке, открыть поиски за вышеупомянутыми списками. У меня есть до пятидесяти экземпляров этой брошюры, которые я мог бы представить в Ваше распоряжение для объясненной цели. NB. Но это не значит, чтобы я забыл теперь о своем Часослове; я еще думал приготовить, для начальных сельских школ, сокращенный Октоих, который, если позволите, и представлю Вам. 5 21 февраля 1833 года. Синодальный указ, по предложению Вашему состоявшийся относительно церковного богослужения на инородческих языках, составляет новый шаг и даже, можно сказать, прочное основание в деле христианского просвещения инородцев. Последние должны, от рода сего и во век, молиться за Вас, в благодарность за Ваши приложенные к сему делу труды, немалые судя по значительному расстоянию между 21 сентября, от которого последовало Ваше предложение, и 15 января 1883 года, когда состоялся указ. – У меня явилась мысль напечатать в Православном Собеседнике, в виде статьи, последовательное, историческое изложение хода инородческих переводов и подготовления к открытию богослужения на инородческих языках. Такое изложение, служа как бы разъяснением указа Святейшего Синода, полезно будет, по моему мнению, и для Православного Миссионерского Общества, тем например, что познакомит нового Председателя Общества высокопреосвященнейшего Иоанникия митрополита Московского с отношением этого дела к Миссионерскому Обществу, а преосвященным и настоятелям инородческих приходов разных епархий может сообщить ясное понятие о поводах и цели, а также о средствах и образе исполнения богослужения на инородческих языках. Богослужение на языке родном необходимо для христианского преспеяния и религиозного воодушевления инородцев, но и это столь верное и действительное средство может оказаться бесполезным при ненадлежащем исполнении: моя статья могла бы сообщить некоторые практические указания и в этом отношении. Так как почти весь материал предполагаемой статьи заключается в моей записке об инородческом богослужении, представленной Вам чрез преосвященного Сергия в августе прошлого 1882 года, то я и счел долгом испросить Ваше согласие на напечатание предполагаемой статьи, – согласие или одобрение Ваше, частное и личное, потому что эта статья с упомянутой запиской не будет представлять никакой формальной или официальной связи. Еще одна просьба. В 1803 году в бывшей Казанской Академии был переведен катехизис и некоторые молитвы на инородческие языки. Из этих переводов у меня имеются по одному экземпляру: татарский, чувашский и мордовский. Татарский перевод я разобрал подробно и пришел к некоторым интересным выводам на археологическом съезде в Казани в 1877 году. Видно было какое-то высшее распоряжение об этих переводах, но я не мог достать ни печатных сведений, ни письменных документов. В начале 1882 года профессор Казанской Академии И. С. Бердников , вызванный в Петербург по делам службы, нашел в Синодальном архиве и выписал для меня прелюбопытные сведения о тех переводах; оказалось, что они произошли по высочайшему повелению по случаю отпадения, в 1802 году, татар Нижегородской губернии. По указанию этих документов я просил контору Московской Синодальной Типографии и она благосклонно мне выслала дело о напечатании тех переводов. Таким образом, исторический факт по части миссионерской деятельности осветился весьма любопытно и поучительно. Убедительнейше прошу Вашего разрешения мне напечатать эти сведения. С глубочайшим уважением и совершеннейшею преданностью имею честь быть и пр. 6 11 марта 1883 года. С восторгом и благодарностью прочитал я «воспоминание» А. Н. Муравьева и Ваше письмо от 27 прошлого февраля. На последнее имею честь доложить следующее: 1) У Вас лежит груда дел бывшего Библейского общества, а разработать их, по-видимому, некому. Профессор русской истории в здешней Академии В. В. Миротворцев, монголист, член переводческой комиссии, интересовался монгольскими и калмыцкими переводами священных и вероучительных книг, он бы с удовольствием занялся разработкой документов и дел относительно инородческих переводов Библейского общества, имея под руками и самые переводы печатные или письменные. Он, по-видимому, взял бы из этой области предмет для своей докторской диссертации. Если можно было бы переслать в Казанскую Академию упомянутые дела, все ли или по языкам монгольскому и калмыцкому, а также по инородческим наречиям Приволжского края, в таком случае, по частном уведомлении Вашем меня, Совет Академии официально вошел бы с ходатайством к вашему высокопревосходительству. Во всяком случае, было бы полезно для Миссионерского отделения здешней Академии получить по нескольку экземпляров всех инородческих изданий синодальных и бывшего Библейского общества, а также и ныне напечатанного зырянского перевода литургии. Кстати, в Казани есть чиновник Попов, природный зырянин, студент Вологодской семинарии, любитель и знаток своего языка. В 1868 году П. Д. Шестаков 9 (вообще много потрудившийся для инородческого образования и для Братства Св. Гурия и восстановивший зырянскую азбуку Св. Стефана, который на основании труда П. Д., изображен на иконостасе домашней церкви Казанской учительской семинарии со своей азбукой на левом клиросе, как представитель инородческого религиозного образования, а на правом клиросе изображены славянские апостолы – преподобный Кирилл со своей азбукой, а Св. Мефодий с Евангелием, раскрытым на первых стихах Евангелия Иоанна: искони бе Слово, по тексту Остромирову, с благословения блаженной памяти преосвященнейшего Антония) написал сочинение о пермском первосвятителе и реставрировал отрывки литургии на зырянском языке, весьма искаженно напечатанные в дневнике Лепехина, разобрал по довольно плохим снимкам зырянскую надпись на иконе Св. Троицы и в подстрочном примечании упомянул о зырянском переводе литургии в одном из рукописных сборников Румянцевского музея. По указанию его впоследствии этот перевод был списан, и упомянутый Попов разбирал его и нашел древним, но несколько новее Лепехинского. Теперь любопытно знать, принял ли составитель новоизданного перевода литургии во внимание и имел ли в виду этот перевод румянцевский и ученую работу Шестакова. Я бы покорнейше просил прислать мне лишние экземпляры: один для Петра Дмитриевича, и один для Попова, который, кстати, может и оценить этот перевод: Примеч . В 1878 году ученый финляндец Аминов, в проезд чрез Казань к вотякам для исследования их языка, зашел ко мне и неожиданно для него увидал вотяцкие и другие инородческие переводы и узнал, что в Казани совершается богослужение на татарском языке. Это последнее его даже изумило. Он мне сказал, что всегда думал, что Русская Церковь не допускает богослужения ни на каком языке, кроме славянского. Я ему сказал, что это неправда. Отчего же, спросил он, у нас в Финляндии не служат по-финляндски для православных финнов, а все по-славянски? – «Оттого конечно, – сказал я, – что переводов нет». – «Есть, – говорит, -переводы». – Тогда же мне пришла мысль, что если действительно есть перевод литургии и других церковных служб на финляндский язык (а таковые, говорят, делались в Петербургской Духовной Академии), то было бы весьма полезно разрешить церковное богослужение на финском языке, особенно в пределах княжества, потому, между прочим, что финляндцы очень ревниво охраняют, на основании привилегий, свой язык, и для них православное богослужение и вообще православие будет гораздо симпатичнее на их родном языке, чем на церковно-славянском. 2) Вчера я отправил к Вам 20 брошюрок об исповедании веры патриарха Геннадия, в Ваше распоряжение. Полагаю, что можно бы учинить поиски еще в следующих местах: в Риме, Венеции, в Гейдельбергском Университете (не остались ли бумаги профессора Мартина Крузия, издателя Турко-Греции), на Афоне, у преосвященного Порфирия Успенского , у архимандрита Антонина Капустина (кажется, начальник духовной миссии в Иерусалиме). 3) Весьма благодарен за Ваше истинно отеческое попечение о Часослове, который с нетерпением жду увидеть в печати. Но не могу скрыть желания двух, по крайней мере, орфографических в нем исправлений. а) Местоимению ся нужно бы дать самостоятельное, отдельное положение: вооруженный логикой глаз не может равнодушно видеть такие начертания: укрылбыхся, вместо: укрыл бых ся, Пс.54, 13 ; воплощшимбося, вместо: воплощшим бо ся и проч. А также в Евангелии Матфея, 21,28: чтбжеся вам мнит? вместо: что же ся ... 22,17: чтотися мнит? вместо что ти ся... Справедливо было бы отделить ся везде, например писать: молим ся, а не молимся·, так как в русском языке ся есть окончание глагола, а в славянском есть совершенно отдельное слово. Лк.15:32 (в притче о блудном сыне) печатается: возвеселитижеся и возрадовати подобаше; а следует: возвеселити же ся и возрадовати... Не правда ли, что последнее начертание наглядно объясняет отсутствие ся при втором глаголе, невозможное в русском языке по случаю неразделимости возвратного окончания от самого глагола? Но если для глаза, заматерелого в неправильной, подоборусской орфографии, покажется странным начертание молим ся, то в случаях поставления ся прежде глагола или чрез слово после глагола непременно нужно писать его отдельно. б) В нынешних православных книгах принято ставить букву ꙗ в начале слов, а в средине и на конце слов букву ѧ, чисто механически; от этого затемняются грамматические формы. Если, при одинаковом произношении е и ѣ , русская орфография строго требует, например, в слове поле, писать в винительном падеже е, а в предложном ѣ , то справедливость и истина требуют орфографически различить слово моя так: моѧ во множественном числе винительный падеж мужского, именительный и винительный женского, а моіа единственное число именит, и звател. жен. рода и именительный и винительный среднего рода множественного числа. Например, нужно писать: душе моіа, беззакония моіа, а напротив: грехи моѧ, люди моѧ. Вот и желательно восстановить орфографию, а не произношение юса. Любопытно мне знать, насколько Святейшим Синодом приняты мои изменения в тексте, т. е. грамматические и лексические. Мне это даже нужно знать. Я теперь занимаюсь приготовлением для такого же школьного употребления, сокращенного Октоиха, который бы содержал только воскресные службы всех 8-ми гласов. Давно меня на эту мысль навел арабский Октоих, печатаемый в Сирии и придуманный бедностью палестинских и сирийских церквей, но весьма удобный. А недавно мне доставили из академической библиотеки два греческих Октоиха, напечатанные в Венеции, один 1738, а другой 1815 г: это чисто школьные и притом самые первоначальные книжки, обе одного состава. Вверху 1-й страницы изображена школа; учитель-монах, в греческом клобуке; пред ним мальчик, стоя, по книжке отвечает урок; далее на скамье сидят два мальчика с книжками на коленях; далее три мальчика за столом упражняются в письме; во главе стола сидит другой учитель чистописания, тоже монах. Под картиной в первой строке алфавит греческий прописной, во 2-й строке алфавит латинский прописной, в 3-й строке алфавит греческий строчной, в 4-й строке алфавит латинский строчной, в 5-й строке греческие буквы строчные соединены по парам симметрично так: αω, βψ, γχ и т. д. Дальше следуют молитвы: Отче наш , Богородице Дево, Упование мое Отец, и Символ веры . На 4-й странице изображен Иоанн Дамаскин , а с 5-й страницы начинается Октоих. Таким образом греки от молодых ногтей напитываются православной церковностью, и вот причина, что греки удержались и удерживаются в православии и под 400-летним игом турецким и под нападениями иноверной пропаганды. И как же я был рад, что мои самодельные и отсталые педагогические чаяния или мнения, по милости Божией, так совпали с мудростью эллинской. Я выписал Октоих из Московской Синодальной Типографии в бумажной обертке, вынул из него тетради, заключающие воскресные службы 8-ми гласов, а также экзапостиларии с молитвами утренними и 11 воскресными Евангелиями и сшил их в одну брошюру. И стал я читать подряд, начиная с начала и сравнивая с греческими текстами двух упомянутых Октоихов и Πανδέκτη ἱερά . Но а прежде скажу, каким составом я полагаю ограничить Октоих. Великая вечерня, в ней на Господи воззвах стихиры: три воскресных и 4 восточных (три стихиры Павла Амморрейского пропускаю); Богородичный догматик; стиховны и проч. Малое повечерие и полунощницу пропускаю; а затем включаю всю утреню без пропусков и на Литургии Блаженны и Прокимны. Запевы в стихирах на Господи воззвах, стиховных, хвалитных, блаженных и т. п. все пропускаю, ибо они есть в Часослове, а между тем это значительно уменьшит объем книги, которая будет немного больше Часослова. И прежде я заметил некоторые опечатки в ирмологиях и октоихах. Например, в 9 песни ирмос воскресного канона 7-го гласа почти везде печатается: Нетления искушением рождшая, т. е. слитно с отрицанием, и выходит какая то нелепая мысль, а следует отделять отрицание, как в греческом Μὴ τῆς φθορᾶς διαηείρα; или в ирмосе 5 песни воскресного канона 3-го гласа тоже почти всегда печатается мiрови с (i) десятеричным: К Тебе утренюю всех Творцу, преимущему всяк ум мирови , по-гречески ἐιρήνην . Но, сличая с греческим текстом, оказалось нужным сделать много поправок грамматических и частью в тексте. Особенно жалко показалось мне, что в ирмосе 8 гласа 3-й песни: Утверждей в начале небеса разумом, в нашем тексте стоит: на камени мя Христе заповедей Твоих утверди, а в греческих везде стоит: на камени мя Христе Церкви утверди. И эта мысль, заключающая исповедание Иисуса Христа Сыном Бога живого, гораздо важнее и основнее заповедей. И в древнейших рукописях и изданиях читается: на камени... церковнем. Я намерен сделать много поправок, в той мысли, что власть церковная отделит полезное и основательное от излишнего, как пшеницу от плевел; я представляю только проект и всегда готов общему благу пожертвовать своими вкусами 10 ... Я уже достаточно утомил Ваше внимание, но (благо осталась недописанная еще страница) решаюсь доложить Вам о чрезмерно развивающейся деятельности Общества поощрения духовно-нравственного чтения с красным штемпелем Α и Ω. Я слышал, что на Всероссийской выставке 1882 года брошюры этого Общества раздавались всем посетителям выставки, брошюры эти развозятся по железным дорогам и на пароходах, разносятся книгоношами по городам и селам, наконец, в настоящее время они пачками по почте рассылаются по сельским училищам одноклассным и двухклассным Министерства народного просвещения при печатном циркуляре, за печатною же подписью Председателя Общества Графа Корфа. Все брошюры этого Общества пропитаны явно протестантским направлением с оттенком даже некоторого мистицизма. Теперь, когда повсюду открываемые школы широко распространили в народе грамотность, а книг для чтения по вкусу народному нет, теперь эти набожные брошюрки, массами распространяемые по всей России, будут нарасхват читаться сельскими грамотеями. Слишком усиленное рассевание этих брошюр в настоящее именно время я сопоставляю (простите меня) с учреждением нашего Палестинского Общества. Проснулась Россия и надумала вступиться в несчастное положение беспризорных православных христиан Палестины и Сирии; те издавна обращают свои упования к России. Врагам православия пришла блестящая мысль подрубить православие в самом корне его в России. Я убежден, что все брошюры в сложности упомянутого Общества сознательно и умышленно направлены к разрушению православной Церкви в России, согласно с волчьей политикой: и волк расхитит и распудит овцы. С душевной благодарностью и преданностью имею честь быть и пр. 7 14 марта 1883 года. В 1877 году во время Казанского Археологического съезда читал я статью о татарском переводе сокращенного катехизиса, сделанном в бывшей Казанской Академии в 1803 году; тогда были у меня под рукой еще чувашский и мордовский переводы того же катехизиса, сделанные в том же году и в том же месте. Подробный разбор татарского перевода привел меня к заключению, что он сделан был татарином-магометанином сначала татарскими буквами. Чувашский перевод сделан природным чувашином, как это должно заключать из многих удачных и характерных инородческих оборотов, хотя в общем имеет большие недостатки; мордовский перевод сделан, очевидно, русским, нисколько не понимавшем склада мордовского языка. Еще интересно то, что на татарский язык переведен текст катехизиса, вероятно без изменения: катехизис излагается в виде рассуждения, в выражениях научных, а для переводов чувашского и мордовского тот же самый текст значительно упрощен по выражению, разрезан на мелкие кусочки, распределен на вопросы и ответы. Это упрощение текста сделано в Казани ввиду неразвитости чуваш и мордвов; но я не мог найти в Казани ни одного экземпляра этого подлинного катехизиса, вероятно Платона. И не могу судить, не было ли в нем сделано сокращений и других легких изменений для татарского перевода. Так как в Казани в 1815 году погорели архивы Консистории и других присутственных мест, то я не мог здесь добиться, по какому случаю и по чьему распоряжению сделаны и напечатаны были эти переводы. В прошлом 1882 году профессор Казанской Академии Бердников, по моей просьбе, выписал мне из Синодальных протоколов подробные документы об этих переводах; оказалось, что они были сделаны по высочайшему повелению; по случаю отпадения некоторых крещеных татар Нижегородской губернии, и велено было молитвы, Символ веры , десятисловие и катехизис, для лучшего вразумления и понятия о богопочитании и истинном познании святости христианской веры, перевести на языки: карельский и финский, татарский, чувашский, черемисский, вотяцкий и мордовский, и эти переводы, кроме карельского и вотяцкого, были напечатаны в Московской Синодальной Типографии. По указанию этих протоколов, я просил контору Московской Синодальной Типографии прислать мне дело о напечатании этих переводов. Из синодального указа, которым начинается это дело, видно, что эти переводы присланы были в Синод от архиепископа Казанского Серапиона при нескольких репортах. Очень может быть, в этих репортах есть некоторые пояснения, кто переводил, как переводил, как и почему распорядился преосвященный Серапион для исполнения высочайшей воли, а со стороны правительства была выказана энергия в этом деле. Кроме того, в синодальном протоколе 1803 года ноября 27 и декабря 2-го перечисляются репорты преосвященных: Амвросия Петербургского, Серапиона Казанского, Павла Тверского, Амвросия Вятского, Амвросия Оренбургского, Симона Рязанского, Феофила Тамбовского и Тобольской Консистории. Одним словом, синодальное дело об этих переводах 1803 года должно быть очень богато содержанием. Осмеливаюсь почтительнейше просить ваше высокопревосходительство сделать распоряжение, если возможно, о присылке мне сказанного дела, в случае же невозможности, о доставлении, по крайней мере, сверенных копий со всех репортов, упомянутых преосвященных; но все то дело мне было бы лучше просмотреть. Нельзя ли найти в Синодальных складах катехизисов прошлого столетия полных, сокращенных и самых кратких, с вопросами и без вопросов? Катехизис в татарском переводе начинается следующим образом: Сокращенный катехизис. Катехизис есть сокращенное учение, как познавать Бога и поступать по Его заповедям. К сему нас ведет самое естество и откровение Божие: итак, Катехизис разделяется на две части, содержащие в себе: а) Богопознание естественное, Ь) Богопознание откровенное. Из Московской Синодальной Типографии я выписал, для упомянутой статьи, катехизис на чувашском языке и на мордовском языке, а также Часослов и Октоих, первый в замену представленного Вам экземпляра, а второй для извлечения из него воскресных служб и составления сокращенного учебного Октоиха. Так как эти книги требовались не по моей личной корысти, то я желал бы сложения с меня недоимки всего на сумму 3 р. 29 коп. и с пересылкой. С глубочайшим уважением и искренней преданностью имею честь быть и пр. 8 5 апреля 1883 года. Долгом поставляю благодарить Вас за письмо от 21 марта, которое, подобно своим братьям, обладает силой возбуждать и плодить мысли и чувства. Переполненный таковыми, я затрудняюсь изложить настоящее письмо обстоятельно и в порядке, и буду следовать более течению своих впечатлений и занимающих меня предположений. Подлинник катехизиса, с которого в 1803 году в бывшей Казанской Академии сделан был татарский перевод, попался мне случайно: это – «Пространный катехизис», изданный в царствование императрицы Екатерины II при учреждении народных училищ. Мой экземпляр девятого издания 1835 года. Катехизис этот богат содержанием; изложен в виде последовательного рассуждения, а тексты все отнесены под строку. Казанские переводчики 1803 года практично поступили, опустив из него все подробности, доказательства и разъяснения, а также и тексты, и оставив только главные мысли и положения. Или, быть может, в то время было особо издано для начальных школ извлечение из этого Пространного катехизиса. На всякий случай представляю вместе с сим экземпляр катехизиса с отметкой всех выпусков в татарском переводе. По Вашему указанию я достал 11 № Церковного Вестника, в котором напечатано сведение об инородческих изданиях Б. Общества и Св. Синода. Тут нет ни одного экземпляра древнейших переводов, может быть, потому что они большей частью печатались в Москве. Из четырех переводов, сделанных в Казани в 1803 году, у меня нет только черемисского, который, однако, очень интересно было бы получить, но его я найду, быть может, в Московской Синодальной Типографии, где он напечатан был в 1804 году. Был еще другой катехизис «Краткий», переведенный на разные инородческие языки и печатанный в Москве в 1808 году. Этот начинается так: Вопрос: Какой ты природы? Ответ: черемисской природы (в мордовском переводе – мордовской природы). Вопрос: Почему же ты христианское звание себе присвояешь? – Присвояю по принятии св. крещения за содержание веры Господа нашего Иисуса Христа Сына Божия и святого закона. – Чему учит православный закон и вера? и т. д. А в конце этого катехизиса помещена исповедь. Первообраз инородческих изданий этого последнего катехизиса на чувашском языке напечатан был в Петербургской Синодальной Типографии в 1800 году на счет преосвященных Амвросия С.-Петербургского и Павла Ярославского. Экземпляр этого издания (т. е. чувашского 1800 г.) было бы очень интересно получить. Из инородческих изданий, перечисленных в 11 № Церковного Вестника, я покорнейше просил бы прислать для Казанской Академии и переводческой Комиссии экземпляра по 3 или 4 следующих №№. Новый Завет: 2) на турецком яз. армянскими буквами, 4) – калмыцком, 7) – монгольском, 8) – персидском; Евангелие : 11, 12, 13, 14 и другой 14, 15 на калмыцком яз., 71) – Литургию на черемисском языке. Богослужебные книги на якутском яз.: 78) – Часослов с Псалтирью, 79) – Литургию св. Иоанна Златоустог о с требником, 80) – Канонник, 81) – Указание пути в Царство Небесное (прочие якутские переводы мы получили от Якутского преосвященного Дионисия). В производстве дела 1803 года о переводе катехизиса на инородческие языки я ожидаю найти какие-либо указания на переводчиков. В то время Казанским архиепископом был Серапион, переведенный вскоре в митрополиты Киевские. Недавно я видел в рукописи его Казанский дневник, именно за 1803 год. К сожалению, в нем не нашел я интересующих меня сведений, только в конце дневника почуялся мне намек на татарского переводчика катехизиса: накануне отъезда Серапиона из Казани в Киев в числе являвшихся проститься с ним лиц записан «татарин Исай». Такого имени у татар нет; подобно звучать Гайса и Исхак . Я принимаю последнее и признаю в нем Исхака Хальфина 11 , которому я, по другим соображениям, приписал татарский перевод катехизиса в своей статье, читанной на Археологическом съезде в Казани в 1877 году. Под влиянием напомянутого Вами в письме от 27 февраля изречения Спасителя: делайте допдеже день есть , мне сильно врезалось желание издать древнеславянский текст Четвероевангелия на основании Востоковского издания Остромирова кодекса и издаваемая о. Амфилохием Галичского Евангелия; мне представляется эта работа нетрудной и небольшой, ограничиваясь только этими двумя изданиями. На первый раз я ограничусь двумя евангелистами – Матфеем и Марком, которые уже изданы архимандритом Амфилохием. Я сообщил свою мысль здешнему знатоку славянщины – профессору Мемнону Петровичу Петровскому, он охотно готов принять участие в этом издании, но считает нужным иметь в пособие Miklosich – Evangelium S. Matthaei palaeslovenicum, e codicibus edidit Fr. Miklosich. Vindobonae. 1856 (8° 80), которого г. Петровский не мог никак добыть для своей обширной библиотеки, особенно богатой славянскими изданиями. Недавно и совершенно случайно обратил я внимание на грамматическое устройство известного антифона: «От юности моея мнози борют мя страсти», доселе, когда наступил уже седьмой десяток лет, не приходило в голову спросить, что такое мнози страсти, – оказывается, что прилагательное мужского рода согласовано с существительным женского рода. Это у нас проходит не только без смущения, но и без всякого сознания; а что было бы, если бы гимназист или семинарист написал: multi passiones? Сочли бы это за непростительную ошибку. Исправители Библии прошлого столетия были, несомненно, ученые-богословы и знатоки латинского и греческого языков, но о славянском языке не имели никакого понятия, – и вот они перепортили всю Библию . Славянский язык в вся древнеславянская письменность почти исключительно церковного и богословская содержания. Поэтому славянский язык, по крайней мере древлеславянский и церковный, должен непременно преподаваться в духовных школах, он и был введен в Академии. Но если справедлив слух, что будто бы славянский язык исключается из академического курса, то это весьма жалко. Нельзя ли, в случае справедливости упомянутого слуха, вооружиться всеми силами, чтобы отстоять этот важный предмет, существенно и естественно церковный и богословский? – И что же, у нас в духовенство всосалось пренебрежение к славянщине, – готовы все по боку. Поэтому-то мне еще сильнее и настоятельнее желательно напечатать вышеупомянутую редакцию Четвероевангелия, – авось хоть этой искрой затлеется угасающее чувство родного славянского и православного нашего дела. С искренним уважением и душевной преданностью имею честь быть и пр. Я забыл поблагодарить Вас за присылку сведений из Вены. Мне, однако, замечательным и характерным показалось со стороны немецкого ученого, начальника И. К. библиотеки, что он ни с того ни с сего заявил, что я не знаю сочинения Г. Отто, хотя публикация о нем была очень давно; и он мне прислал книжку из своей библиотеки, а сам не удостоил принять мою брошюрку, также и его предположение, что текст греческий, изложенный Dr. Отто, поможет мне восстановить турецкий перевод. Но это напрасно так думает: мне нужно древнюю и точную транскрипцию греческими буквами турецкого перевода, что будет даже фактом для истории турецкого языка. Но немцы, во-первых, пренебрегают православными памятниками и деяниями и любят осчастливливать всех своими наставлениями. Его дело было сказать, что в И. К. библиотеке турецкого перевода Исповедания Патриарха Геннадия Схолария нет, и больше ничего. Под старость я ожесточаюсь против всех иностранцев, в том числе особенно против англичан. 9 11 апреля 1883 года День св. Варсонофия, одного из первых просветителей темного царства Казанского Вчера я отправил, в виде посылки, в Ваше распоряжение несколько экземпляров напечатанной статьи: «О церковном богослужении на инородческих языках». Когда я уже ее напечатал и прочитал в чистом оттиске, возникла в моей памяти и воображении целая вереница лиц и событий, среди которых и под благотворным влиянием которых росла татарская школа, и подготовлялось церковное богослужение на татарском языке. И в средине этой картины – ряд годов 1868–1871, когда школа была осчастливлена посещением высочайших особ; а из всех этих посещений особенной, так сказать, семейностью, задушевностью и обаятельной простотой блистает 18-е июля 1869 года 12 , памятное без сомнения и для Вас. Когда при свете таких воспоминаний взглянул я на свою статейку, она показалась мне крайне убогой и бледной, исполненной пробелов и недоговорок. И только надежда на Вашу благосклонность и снисходительность внушает мне смелость явиться к Вам с таким скудным приношением, вместо красного яйца, в наступающий светлый праздник Воскресения Христова. Я рад, что могу скрасить настоящее письмо выдержкой из письма ко мне кончившего курс в Казанск. учит. семинарии крещено-татарского юноши Макара Софронова, находящегося учителем в поселке Фершампенуаз Верхнеуральского уезда Оренбургской губ., где жители, так называемые ногайбаки, крещеные татары казачьего сословия. Я ему послал книг на татарском языке и в том числе требник с надписью на его имя. На это он мне и отвечает от 19 марта. Еще поясню, что учителем в той же самой школе лет 10 служил родной брат нашего Василия Тимофеевича 13 , Игнатий Тимофеев, который в третьем году поставлен во священники в ногайбакский же поселок Остроленку. С его поступлением туда в Остроленке построили новую церковь, а прежнюю перенесли в Фершампенуаз, приписав ее пока к Остроленке. Итак, вот что пишет Софронов: «17 сего марта присланный вами книги я получил, преискренно благодарю вас. Ученики мои так обрадовались, когда я надарил их новыми книгами, что им не нужно было и золота. Требник, подписанный на мое имя, я тоже получил и не могу выразить словами свою благодарность вам; просто голова моя коснулась неба. Я даже никогда не оставляю этот требник, всегда ношу с собой. О. Игнатий (т. е. Тимофеев) две недели сряду служил в Фершампенуазе, исповедовал жителей этого поселка; в два раза говели более 300 человек. Жители фершампенуазские только и говорят: слава Богу, теперь есть у нас церковь. Вообще жители этого поселка лучше всех ногайбаков. Я каждое воскресенье служу с учениками моими часы, поем молитвы по-татарски, читаю тоже на родном языке и каждый раз церковь бывает полна народом и старики всякий раз говорят: «рахмят» (спасибо). Батюшка Игнатий после службы говорит проповеди по-татарски. Слушатели, по выходе из церкви, разговаривают между собою дорогой так: «Прежде, когда священник был русский, мы ничего не могли понять, что он читает и что говорит, а теперь все слышим и все понимаем. Это нам Бог послал священника из крещеных татар» И этот случай не единственный. Везде и у всех инородцев единоплеменный священник и богослужение и поучение на языке родном производят на инородческих прихожан действие пробуждающее и оживляющее. Родные звуки, даже сами по себе, бьют прямо в созвучные стороны сердца. Доселе крещеные инородцы, можно сказать, спали или лучше по-евангельски: сидели (т. е. даже и ощупью не бродили) во тьме и сени смертней; теперь занимается заря, начинают люди пробуждаться. В некоторых местах уже заметно радостное чувство и оживление в инородческих, даже глухих местностях. И думается, что это не блуждающие огоньки, не мимолетный блеск молнии, а настает настоящий день, сияет над темной долиной инородчества Солнце Правды. Христос Воскресе! Да воскреснет Бог , и расточатся врази Его, – врага веры и отечества. – Благодарный и преданный Вам и пр. 10 16 апреля 1883 года. Сегодня ранним утром прочитал я, в мартовской книжке Русского Вестника текущего года, статью Б. М. Юзефовича: «Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России». Г. Юзефович был в числе сотрудников М. Е. Ковалевского – сенатора, ревизовавшего Казанскую и Уфимскую губернии; поэтому его статья может иметь вес официального документа. И так как г. Юзефович направил свои факты и мысли с видимым желанием предрешить, или лучше – содействовать решению важного государственного вопроса, касающегося обширного края, то статья его заслуживает внимательного прочтения и обсуждения. Приняв, кроме того, в соображение, что Русский Вестник пользуется значительным, заслуженным вниманием лиц правительственных, я решился, нимало не медля, исправить одну существенную ошибку в этой статье, – ошибку, на которой основано очень важное заключение. Автор разделяет крещеных татар на старокрещеных и новокрещеных и, признавая последних за настоящих татар, старокрещеных принимает за какое-то особое племя, но только не татарское. Старокрещеные татары, по его мнению, природные шаманисты подобно чувашам, черемисам и другим инородцам здешнего края, поэтому они легко приняли крещение тотчас по завоевании Казани царем Иваном Васильевичем. Напротив, новокрещеные татары искони были настоящие природные татары, а татары суть природные магометане; крестившись, не раньше как с половины прошлого столетия, по каким-нибудь внешним побуждениям, они не хотели и не могли, да и не могут искренно усвоить христианскую веру, чему главным образом препятствовало непобедимое и фанатичное магометанство их. Следовательно, старокрещеные татары этнографически, по своим национальным и природным чертам, нисколько не расположены к магометанству и никогда не перейдут в него, а новокрещеные татары, несмотря ни на какие крутые и мягкие меры, не отстанут от магометанства и не примут христианства. Отсюда прямой вывод, хотя прямо не высказанный автором, отпустить всех новокрещеных татар в магометанство; зато усилить материальным пособием от правительства инородческие школы, перевод нравоучительных и богослужебных книг на инородческие языки, словом, меры Православного Миссионерского Общества и Братства Св. Гурия, – собственно для того, чтобы старокрещеных именно татар утвердить в православии и сделать их истинными христианами. – Свою оригинальную теорию о племенном и коренном различии старокрещеных и новокрещеных татар автор основывает главным образом на домашнем быте и обстановке, на внешнем виде (костюме и проч.) и на религиозных обрядах, которые уподобляют старокрещеных татар чувашам язычникам и отчасти русским, а новокрещеных татар, даже еще не заявивших формально свое отпадение, уподобляют непременно и исключительно магометанам. К этому у него присоединяется резкое разделение их и по времени крещения: старокрещеные крестились сейчас по взятии Казани, как бы все вдруг, а новокрещеные стали креститься уже с половины прошлого века. Разграничение старокрещеных и новокрещеных татар на два разные племени мне представляется неверным. Я не силен в истории, но на основании татарского и других здешних наречий с убеждением полагаю, что Казанское Царство, в котором господствующим племенем были татары, до самого уничтожения его русскими, было магометанским только по имени, подобно теперешним например киргизам; масса татарского народа держалась шаманской старины, (так как все татарские и монгольские племена вначале были шаманской веры), только при ханском дворе и у некоторых, может быть, аристократов существовала в исправности магометанская вера и некоторая грамотность. Магометанство усилилось и распространилось в Казани уже под русским владычеством, и, вероятно, преимущественно с половины прошлого века: недаром татары помнят императрицу Екатерину II и называют ее Аби-патша – Бабушка-царь. Так как крещение рано отделило старокрещеных татар от общей массы татарского населения и устранило их таким образом от общего движения татар в магометанском направлении и образовании, то они и остались шаманистами; напротив, новокрещеные татары стали принимать христианство уже тогда, когда магометанское образование и обрядность начали уже проникать в массу народа, и поскольку крещение этих татар продолжалось и в нынешнем столетии даже до воцарения в Бозе почившего государя Александра Николаевича, под влиянием льгот за крещение, особенно во время рекрутских наборов, то естественно в новокрещеных татарах заметно вообще больше магометанства. Но, во-первых, против теории г. Юзефовича говорит то, что даже в настоящее время у многих сельских татар-магометан существуют шаманские обычаи, например, жертвы водяным, вера в домовых и т. д. – это есть, очевидно, остаток шаманской старины вообще татарского народа. Во-вторых, есть немало упорных и отчаянных отступников среди несомненно старокрещеных татар. Я укажу на село Елышево Мамадышского и деревню Кибякози Лапшевского уезда – эти поистине центры отступнического движения. Это были, повторю, настоящие старо-крещены, а теперь они ничем не отличаются от магометан, как новокрещеные отступники. У инородцев, как вообще у простого народа, костюм и внешний обряд вполне соответствует религиозности. Как скоро крещеный татарин расположился к магометанству, он уже стрижет свои волосы, как можно глаже и украдкой надевает тюбетейку (татарскую шапочку); затем женский пол начинает одеваться, как магометанки. И это не только у крещеных татар, но и у чуваш, отпадших от православия в магометанство, вся наружность и бритые головы в чаплашках, как у настоящих татар-магометан. Стало быть, сохранность у старокрещеных татар языческих обрядов нисколько не доказывает их племенную особность от татар и невозможность перехода в магометанство. Как день и ночь, как лето и зима, при всей по-видимому противоположности, незаметно сливаются окраинами, точно так же старокрещеные и новокрещеные татары сливаются как по времени крещения, так и по степени своего убеждения в христианстве или в магометанстве. В настоящее время названия старокрещеный и новокрещеный суть типы, наглядно отличающиеся одеждой, волосами и т. д. Бывают и теперь случаи, – какой-нибудь татарчонок, круглый сирота, нанимается в пастухи в русскую деревню, остается там на несколько лет, приютится в каком-нибудь крестьянском семействе сначала как работник, а у крестьянина сыновей нет, а есть дочь; пришлый человек становится, как член семейства, постепенно привыкает и к русской жизни и к русскому обряду и, еще не крестившись, отпускает волосы; наконец с общего добровольного согласия и совета такой татарин крестится и женится на русской и делается совершенно русским человеком. Я веду речь к тому, что, если отпустить новокрещеных, то за ними потянутся и старокрещеные, и не только татары, но и чуваши, черемисы и проч. инородцы. Отступников нужно сдержать и обуздать непременно, потому что христианские меры еще мало развиты, христианское воспитание и учение еще не вполне распространилось и укоренилось в массе народа. Но на эту тему я по возможности писал для Вас 14 по предложению преосвященного Сергия в прошлом году, по поводу извлечения из всеподданнейшего отчета по Казанской губернии за 1881 год. Мне представляется некоторое сходство, а быть может, и солидарность настоящей статьи с тем отчетом. Что касается до восстановления при Казанской Академии миссионерского отделения, до усиления братских и миссионерских инородческих школ, даже до отсутствия в русских народных школах религиозно-воспитательного направления, о чем говорится в статье г. Юзефовича, – все это верно и справедливо и желательно. Для ревизовавшего сенатора писали записки и доставляли материалы протоиерей Е. А. Малов, я и г. Радлов 15 – инспектор татарских, башкирских и киргизских школ Казанского учебного округа. Г. Юзефович воспользовался всеми ими, но, впрочем, и сам неоднократно видел и Казанскую учительскую семинарию и крещено-татарскую школу и некоторые братские школы в деревнях, – но на все это он навел колорит своей идеи. Желая не опоздать сегодня на почту, дабы Вы могли прочитать письмо мое среди праздничных, более досужных дней, я спешу кончить его, а приходящие по его поводу мысли о братских и народных школах, а также о церковно-приходских училищах, постараюсь изложить и представить через несколько дней. Приветствую Вас с наступающим завтра великим днем (по общему наречению здешних инородцев всех) Святой Пасхи. 11 11-го мая. Вечер. Не умею и благодарить Вас за бесценные Ваши строки от 23 апреля. Наступают великие дни, – вся Россия и наша смиренная семинарская обитель коленопреклонно молит Господа, да совершится в мире венчание государя императора. – Сегодня совершенно неожиданно пришел ко мне податель сего, с запиской преосвященного Дионисия епископа Якутского, якут Егор Дмитриевич Николаев, избранный представитель якутских инородцев, командированный на предстоящую коронацию их императорских величеств. Мне пришло на мысль, что было бы хорошо, если бы он и другие инородческие представители, крещеные, конечно, были допущены на общее собрание Православного Миссионерского Общества. И вообще, если только мало-мальски будете иметь свободную минутку, но нет! не можете ли поручить кому-либо наблюсти, чтобы подобным инородцам было оказано всякое пособие и разъяснение или руководство, чтобы видеть государя и Русское царство и все, что для Руси свято и дорого. PS. Сейчас звон. Преосвященный Палладий выехал из Казани, чтобы следовать в Москву. Дай Бог в добрый час. 12 21 июня 1883 года. Продолжаю письмо от 17 июля 16 , отвечая на Ваше письмо от 10 того же месяца. Господь да восстановит и укрепит Ваше здоровье и да сохранит Вашу жизнь. Вам крепость нужна адамантова; Вам лета нужны Мафусаловы. Говорю по совести: все дела нашего церковного управления нуждаются в Вашей помощи и зорком взоре; но особенно инородческое дело требует особого Вашего покровительства, потому что против него, против инородческих языков, изданий переводческой Комиссии немало зависти и желчи. Кто прикидывается патриотом, кто чем. Кстати скажу: кто больше всех посочувствовал Синодальному указу 17 15 января 1883 г. за № 1? Преосвященный Амвросий Харьковский епископ. Он мне прислал печатную копию сего указа и поздравил письмом с этим актом, как оправданием трудов переводческой Комиссии, и потом он перепечатал мою статейку о богослужении на инородческих языках в Харьковских Епархиальных Ведомостях. Преосвященный Амвросий, как некогда Елисей, унаследовал миссионерскую благодать и взгляды покойного митрополита Иннокентия, не только доселе не замененного, но и долго не заменимого. Вот бы кому быть руководителем и опорой миссионерского дела в метрополии приволжского исламизма. В Вятке хвалят нынешнего викария преосвященного Тихона, из ректоров Кавказской семинарии. Говорят, что человек симпатичный; он уже рукоположил одного крещеного татарина, лично ему известного и действительно стоящего, во священники инородческого прихода Уржумского уезда. И владыка Аполлос 18 будто бы все препоручил преосвященному Тихону. Вот и будет, с Божьей помощью, добрый преемник нынешнего старца. Думаю завести переписку с преосвященным Тихоном по инородческим вопросам. Но вот у меня какой вопрос, или лучше – убедительнейшая просьба. Ныне кончил курс в Казанской духовной академии Алексей Андреевич Воскресенский 19 , стипендиат Костромского Комитета Православного Миссионерского Общества. Я недавно с ним познакомился, т. е. немного более года. Во всех отношениях, – т. е. по складу ума, дельности и вместе скромности, серьезности и симпатичности, неутомимому и серьезному трудолюбию, этот молодой человек как раз приходится по нашему делу. Он усердно занимался арабским языком и Кораном и вообще готов изучать магометанство и науку магометанскую не по европейским переводам и сочинениям, а из источников непосредственных. Конечно, он еще далеко не силен в этом деле, но тем более необходимо ему остаться в Казани и пользоваться здешними по сему предмету средствами и руководством. Я полагал бы его поставить при крещено-татарской школе в виде законоучителя: он ведь магистрант по богословию, а специально занимался св. Писанием. Не утомляя Вас подробными и длинными разъяснениями, тем паче, что и письмо мое так неразборчиво, я кратко скажу: Воскресенский 1) подкрепит Василия Тимофеева и поддержит и даже двинет школу в существенном и главнейшем предмете – в Законе Божием. 2) Он нам поможет в печатании и составлении переводов. Теперь он еще поможет трудом механическим, перепиской, корректурами и т. п., но участвуя вместе со мной и Василием Тимофеевичем в пересмотрении и поправлении переводов, прислушиваясь к нашим соображеньям и рассуждениям, практически занимаясь при школе татарским языком, он усовершенствуется... И со временем заменит нас. Мне уже 62-й год, надо же готовить человека, которому передать бы это дело, а он именно и представляется как раз подходящим к этому делу. Я веду отчасти и другие издания: алтайские, вот, вероятно, начнутся киргизские, печатаем якутские, и понемногу следим за их правильностью. – Воскресенский, как стипендиат Костромского епархиального Комитета, должен поступить в Кострому, но там магометанства всего близ Костромы маленькая татарская слободка, полуобруселая, т. е. все они отлично владеют русским языком, а по-татарски знают плохо. При крайней нужде в людях, отпускать Воскресенского из Казани, из этого центра исламизма, на такой сравнительно ничтожный пост – весьма жалко и непроизводительно. Но дело в содержании. Воскресенский бедного священника сын и должен помогать отцу в воспитании и содержании других детей мужского и женского пола. Ему при школе-то нужно назначить содержание наравне с жалованьем поступающих в духовную семинарию учителями, г. е. до 700 руб., если можно из особых сумм Св. Синода. – Опять обращу Ваше внимание на множество работы по переводческой Комиссии и печатанию вещей необходимых. Теперь, например, я веду четыре издания и читаю корректуры или все или последнюю: сочинение покойного Гордия Семеновича Саблукова с арабскими текстами (тут мне помогает Воскресенский), Требник на якутском языке, издание 2-е. – он исправлен в Якутске, а все-таки иногда представляются как бы недосмотры, но, во всяком случае, нужно читать корректуры, а, кроме меня, некому; служебник и книжицу на татарском языке корректирует о. Василий, но я прочитываю последнюю корректуру: теперь печатаю статью о переводах 1803 года из дела Св. Синода № 460, 1803 г., – эту всю целиком должен и составить, и корректовать. А затем – начали печатать богослужебные переводы чувашские: пойдут переводы алтайские. Вот и нужен свежий, дельный сотрудник, который бы специально вошел в это дело. А впереди переводной и издательской работы еще больше. И я надеюсь, даже положительно убежден, что Воскресенский сильно поможет нам по инородческому делу. Убедительнейше прошу, если только есть какая-либо возможность, устроить это дело. PS. Симбирский преосвященный Варсонофий серьезно принялся за инородческое дело, – он человек нескорый, но основательный, а главное, искренно благочестивый. Он уже рукоположил во священники одного чувашина. Министр народного просвещения Иван Давыдович возбудил вопрос об усилении славянского чтения в начальных школах. Мне приходится писать мнение. Я имею в виду настаивать на чтении в церкви – Часослова и Псалтири. Что напишу, к сведению представлю Вам копию. Теперь, может быть, мой Часослов понадобится для сельских школ. 13 5 августа 1883 года. Имею честь представить, для прочтения на сон грядущий, копию с моего мнения по возбужденному Иваном Давыдовичем вопросу о лучшей постановке в начальных школах церковно-славянской грамоты. Управляющий теперь Казанским учебным округом, Михаил Афанасьевич Малиновский принял мое мнение весьма сочувственно и представил его Министру народного просвещения при бумаге, в которой, расхвалив мнение паче всякой меры, ходатайствует о помещении его в ближайшей книжке журнала Министерства народного просвещения для соображений при решении возбужденного его высокопревосходительством вопроса. Сомневаюсь, чтобы ученая редакция посочувствовала моим заплесневелым понятиям и чувствованиям. Мнение мое пошло в столицу на днях. Если через месяц или два оно не явится в печати, то не найдете ли случая попросить Ивана Давыдовича о разрешении напечатать его в одном из духовных изданий? Я думаю, что мысли мои были бы уместны в церковно-приходских школах. Пришедши на запад солнца (жизни), пожелал я некоторые из своих мыслей, которыми я руководился (мысль моя склоняется представить мою деятельность, как прошедшую) в инородческом деле, которые я излагал в виде мнений по возбуждавшимся вопросам, – пожелал я эти мысли напечатать, дабы эти крохи, скудные по существу, но стоившие мне труда и времени, и, быть может, в русской, вообще небогатой, литературе не излишние, послужили к соображению будущим русским деятелям. В 1870 г. поставлен был вопрос о транскрипции инородческих языков русскими буквами: допускать или не допускать в русском алфавите приспособления, вроде двоеточий и других значков, для писания русскими буквами инородческих текстов. Я настаивал необходимость приспособления к инородческим звукам. Писал я два мнения, да между ними дополнительное письмо на имя бывшего в то время Министра народного просвещения графа Дм. Андр. Толстого. И вздумал я это напечатать особой брошюрой, в ограниченном числе экземпляров так, как я напечатал свое славянское «Размышление» 20 . Петр Дмитриевич Шестаков еще в начале июня сего года представил при своей ходатайственной бумаге копию с моей переписки о транскрипции г. министру народного просвещения, чтобы разрешено мне было ее напечатать. Но доселе нет ответа. Печально и тяжело. Нельзя ли при случае замолвить и за эту переписку, т. е. за сие предполагаемое мною скромное издание, при свидании с Иваном Давыдовичем, но, разумеется, так, чтобы не возбудить в старце Божием какого-либо подозрения? Это, по правде сказать, мое расставание или расчет с жизнью. – Вот, например, Гордий Семенович Саблуков среди своих трудов застигнут смертью врасплох, хотя и на 73-м году жизни. И все почти его труды, поистине драгоценные и самостоятельные, остались так, неконченными, недоговоренными, иногда на лоскутках. Все должно бы пропасть, – а человек работал всю жизнь, и работал и благочестно, и патриотично. Теперь кое-как принялись мы печатать чрез пято на десято, чтобы хоть что-нибудь спасти от окончательной гибели и потери. Еще один пункт, пока последний. По моему докладу контора Московской Синодальной типографии прислала мне копию с синодального постановления о моем Часослове; там оказались небольшие неясности. Но это все к лучшему. Ибо я вздумал задним умом присоединить к Часослову утренние и вечерние молитвы в том объеме, как они печатаются в сокращенном молитвослове. Это было весьма полезно для начальных училищ, давши им все потребное на дневную их жизнь, – хлеб насущный и днешний. Я бы желал, чтобы Часослов успел выйти в свет и поступить в школы в начале будущего сентября. Нельзя ли замолвить и об ускорении этого дела, т. е. разрешении хозяйственным управлением замеченных неясностей? Смею рекомендовать, как чиновника знающего и дельного, симпатичного г. Шкинского, который составил сводный экземпляр Часослова для печатания и написал обстоятельную записку о результатах его свода. Надеюсь еще одним письмом о Воскресенском застать Вас в С.-Петербурге. С искренней преданностью и глубочайшим почтением и благодарностью имею честь быть и пр. 14 1 октябри 1883 года. Вчера, после всенощной, я был обрадован Вашим письмом от 26 числа. Мне почуялся тон письма бодрым, так сказать здоровым, и я заключил, что заграничный отдых, при помощи Божией, подкрепил Ваши силы. После Вашего отъезда из Петербурга, я, поощренный благосклонным вниманием к моей записке о церковно-славянском чтении Ивана Давыдовича, осмелился представить ему свои брошюрки: О сравнительном достоинстве разновременных редакций славянского перевода Псалтири и Евангелия и О церковном богослужении на инородческих языках. Его высокопревосходительство отписал мне «Искреннейшую благодарность» за присылку этих статеек, которые, – оказалось, – он уже читал прежде. В том же письме (от 13 сентября) Иван Давыдович упомянул, что статья о церковном чтении будет помещена в октябрьской книжке Журнала М. н. п., а отдельные оттиски оной уже готовы: из них 200 отправлены к Вашему высокопревосходительству, вследствие изъявленного Вами желания, а 100 посланы в Казань в мое распоряжение; сверх того несколько экземпляров доставлены гг. попечителям учебных округов, для принятия в соображение при рассмотрении вопроса о преподавании в училищах церковно-славянского языка. Этот, сейчас оконченный десяток строк буквально приведен, только mutatis mutandis, из письма Ивана Давыдовича, а цифры 200 и 100 написаны его собственной рукой. Вероятно, эта сотня экземпляров, доставшаяся мне, относится к тем тремстам, которые изволили заказать Вы для себя. Я стараюсь раздавать свои экземпляры людям, более или менее близко стоящим к народному образованию, и, кажется, изложенная в статье мысль принимается вообще с сочувствием. – В том же письме Иван Давыдович обещает вскоре сообщить мне ответ па мою просьбу о разрешении напечатать мои мнения о применении русской азбуки к инородческим языкам. Задержка произошла от предварительного сношения с Министерством внутренних дел. Но нет сомнения, что Ваше участие значительно подвинуло дело, как это, так и всякое, как доселе, так и вперед, только, да сохранит Господь Ваше здоровье. Доселе писано пред обедней, а после обедни – ради празднуемого ныне Покрова Пресвятой Богородицы, получил я предложение г. управляющего Казанским учебным округом о разрешении г. Министра народного просвещения, по соглашению с Министерством внутренних дел, напечатать мне отдельною брошюрой документы из переписки по вопросу о применении русского алфавита к инородческим языкам. Постараюсь напечатать поскорее и представить Вам экземпляр этого издания. Кстати, из дела 1803 года о переводе катехизиса на инородческие языки я уже напечатал первую часть своей статьи под заглавием: Документы. Это составит около девяти печатных листов. Второй отдел под заглавием – Переводы начинается в конце девятого листа. Девятый лист уже окончательно скорректован и в начале следующей недели будет отпечатан. Тогда я сброшюрую один экземпляр этих листов и отправлю к Вам. А рассмотрение переводов (вторая половина статьи) будет составляться и печататься исподволь и окончится нескоро; а между тем документы, составляющее все существенное в «Деле», сами по себе весьма интересны. Синодальное дело № 460 храню, как зеницу ока, но оно мне понадобится до самого конца моей статьи; ибо все ненапечатанные переводы находятся в деле. От 8 августа за № 521 я имел честь отправить на Ваше имя доклад, который едва ли застал Вас в Петербурге, – об определении кончившего курс Академии Алексея Воскресенского преподавателем Закона Божия в Казанской крещено-татарской школе. Ныне, как я слышал, может открыться вакансия преподавателя греческого языка в Казанском духовном училище. Если определение Воскресенского в крещено-татарскую школу и назначение ему содержания даже из специальных средств Св. Синода окажется затруднительным и потребует продолжительная времени, то я покорнейше просил бы Вас о дозволении представить Воскресенского к определению на греческую вакансию здешнего духовного училища: все же будет он в Казани. Ожидаю посему уведомления. За этот месяц накопилось очень много материала для доклада, поэтому не взыщите, если я буду докучать Вам скоро следующими одно за другим своими письмами. С глубочайшею благодарностью и преданностью имею честь быть и пр. 15 3 октября 1883 года. Вчера вечером получил я Ваше письмо от 27 сентября. И так как в нем (быть может lapsus calami) написано было: «О назначении содержания священнику Воскресенскому дано будет на сих днях предложение Св. Синоду», то я в исправление неточности, на всякий случай, вчера же в ночь послал к Вам телеграмму, что Воскресенский не священник, а мирянин. Вчера же утром я отправил к Вам три вновь напечатанные якутские книжки. Сегодня нужно объяснить, кто и почему их посылает. А притом содержание Вашего письма от 27 числа требовало немалого письма; я и стал писать, но вышло у меня так неразборчиво, что я не решился вредить Ваше зрение. Завтра, или не позже послезавтра постараюсь более четкой рукой изложить по сему предмету свои соображения. А теперь для разъяснения относительно вышеупомянутых якутских книжек я надумал представить Вашему Высокопревосходительству подлинное письмо преосвященного Дионисия епископа Якутского. Относительно же списанной мной выдержки из другого его письма я объяснюсь в следующем письме. Больше не смею обременять Ваше зрение моим плохим письмом. PS. Если Воскресенский будет определен к крещено-татарской школе, это самое лучшее. В случае затруднения этого, если ему удастся поступить на духовно-учебную службу в Казани, то это сносно. А совсем упустить его из Казани крайне нежелательно. 16 2 ноября 1883 года. С величайшим удовольствием узнал я из Вашего письма, что Часослов учебный уже напечатан. Хорошо, что все экземпляры будут в переплете, только нужно, чтобы переплет был в обыкновенный корешок с картонными корками, а не в деревянные доски с перепрелой, ломкой кожей. Если Вы примете на себя труд попросить Ивана Давидовича о распространении сего Часослова в ведомстве народного просвещения, то это может скоро двинуть распространение Часослова по народным школам. Епархиальные начальства со своей стороны могли бы содействовать к тому же. Нельзя ли было бы сделать распоряжение, чтобы контора Московской Синодальной типографии разослала к епархиальным преосвященным экземпляров по 200 учебного Часослова для продажи и раздачи. Так как 20 тысяч экземпляров необходимейшей учебной книги для России есть капля, то чтобы Казанская учительская семинария не осталась вовсе без этой книги, осмеливаюсь покорнейше просить – первее всех снабдить ее 200–300 экземпляров для безмездной раздачи своим воспитанникам нынешнего и следующих поколений, и поделить крещено-татарской школе. Господь да поможет Лыткину издать свои труды обширные и прекрасные на пользу христианского просвещения зырян. В Казани есть один чиновник – природный зырянин, который любит и твердо помнит свой язык; он находит перевод Евангелия Лыткина гораздо лучше и чище по языку, нежели перевод литургии, а вообще и тот и другой перевод очень хорошие. А сам Лыткин мне писал, что его стесняли гг. цензора и заставляли чисто-зырянские обороты менять на руссицизмы. Преосвященный Уфимский постоянно требует от меня инородческих и даже русских кандидатов учительства и священства. Благодаря преимущественно его участию, быстро возросло число священников из воспитанников Казанской учительской семинарии; теперь я насчитываю таковых 10 кончивших курс семинарии, двоих вышедших из семинарии до окончания курса, о шестерых производится дело о принятии их в духовное звание. Число инородческих священников пополняется воспитанниками Казанской крещено-татарской школы и Симбирской чувашской. Торопясь окончить письмо, решаюсь кратко высказать настоятельную нужду Братства Св. Гурия в пособии на поддержание инородческих его школ. Нельзя ли единовременно отпустить Братству те сотни рублей, (кажется 750 рублей), которые отчислены были в пользу школ народных духовного ведомства из ассигновавшихся прежде сумм в ведение директора народных училищ Казанской губернии. Отзыв об учебнике хорового пения отправлен 19 октября. Октоих учебный я довел до 8-го гласа. Поправки делаю в экземпляре на вклеенных писчих листах; надобно написать и особую объяснительную записку, где будут перечислены по порядку и объяснены все изменения. Они состоят в соблюдении грамматической верности, в исправлении частью и текста на основании греческого подлинника и старопечатных книг; у меня есть даже один Октоих XIII века (как полагают) из Соловецкой библиотеки. С глубочайшим почтением и искренней преданностью имею честь быть и пр. 17 11ноября 1883 года. Сегодня я получил письмо от своего близкого к сердцу знакомого. директора Ташкентской учительской семинарии Николая Петровича Остроумова , который уведомляет, что он в прошлом октябре перемещен в директоры Ташкентской же классической гимназии. По этому случаю я решился представить Вашему благосклонному и участливому вниманию следующие мои сведения и давнишние предположения относительно Остроумова. Остроумов учился в Казанской Академии в 1806–1870 годах, когда преподавателями миссионерского противомусульманского отделения были я, Ефим Алекс. Малов и практикант Василий Тимофеев. Остроумов очень усердно занимался на этом отделении и вообще был дельным студентом Академии. Он кончил курс магистром; курсовое сочинение, за которое он и получил ученую степень, было из мусульманской области, вот точное заглавие: Критический разбор мухаммеданского учения о пророках. Н. П. Остроумова . Казань. 1874 года. Выпуск IV миссионерского противомусульманскаго Сборника. 15-го августа 1870 года, в заседании конференции (по старому уставу) Казанской Духовной Академии был введен в эту Академию новый устав, которым определялся один только преподаватель противомусульманского отделения. Е. А. Малов перешел на кафедру еврейского языка и библейской археологии, я отказался от преподавания в Академии и тут же рекомендовал на это место Остроумова, только что кончившего академический курс. Остроумов вполне оправдал мою рекомендацию. Он всегда отличался, как усердный христианин и ревностный патриот, и близко принимал к сердцу противомусульманское миссионерство, он даже несколько строг. Его предмет был необязательный, но он умел привлечь на свои уроки многих и лучших студентов, которые были преданы ему, как мюриды Шамилю. Когда в 1872 году открылась Казанская учительская семинария, я, с разрешения господина попечителя учебного округа, пригласил Остроумова на класс истории и географии, которые он и преподавал с постоянным патриотическим и религиозным направлением; в здешней учительской семинарии он занимался таким образом пять лет. Когда покойный генерал Кауфман, Туркестанский генерал-губернатор, задумал устроить в Ташкенте учительскую семинарию, он просил меня рекомендовать ему в директоры оной одного из наставников Казанской учительской семинарии. Об этом, по поручению генерала, писал мне г. Кун из-под какой-то крепости ферганской, которую тогда осаждал К. П. Кауфман. На этот вызов согласился Остроумов, хотя он, как доцент Академии, получал 1200, да из нашей семинарии 800 руб., имел домик небольшой, но уютный и имел уже довольно порядочную семью; в Казани пользовался заслуженным уважением общества и расположением покойного преосвященного Антония. В среднюю Азию потянуло его патриотическое усердие. Он уехал из Казани в 1877 году летом. Пока шло дело об открытии Учительской семинарии в Ташкенте, а оно долго затянулось, Остроумов занимал место инспектора народных училищ, сначала ради него именно открытое. По его приглашению пошли в Среднюю Азию преданные ему ученики, казанские студенты миссионерского отделения, кандидаты и магистранты; имея все права на занятие преподавательских мест в духовных семинариях, они самоотверженно шли в Туркестанскую область на должность учителя начального приходского училища с очень ограниченным окладом. Как инспектор Остроумов посетил Самарканд и Семиреченскую область. В 1879 году открыта в Ташкенте учительская семинария, директором ее сделан Остроумов, а в числе преподавателей очутились казанские академисты; воспитанники наполовину русские из казачьих детей и наполовину киргизы, и несколько инородцев из Семиречья. Остроумов поставил семинарию прекрасно во всех отношениях. Покойный генерал Кауфман был им весьма доволен, Остроумов вполне соответствовал патриотическому одушевленно Константина Петровича. Нынешний начальник края Михаил Григорьевич тоже, присмотревшись к порядкам учительской семинарии, возымел расположение и доверие к Остроумову; нынешний главный инспектор училищ Туркестанского края имеет хорошее понятие о нем. Остроумов всю душу свою вложил в учительскую семинарию, потому что в ней видел орудие и залог русского образования в среднеазиатских владениях России. То заведение, которое с такой настойчивостью старался устроить К. П. Кауфман, признается после него излишним и ненужным и вместо семинарии надумали устроить четырехклассное училище для русских и туземцев с приготовительным классом для последних. При хорошем начальнике и при патриотическом направлении это училище может быть полезным. Но Остроумов расстался со своей семинарией с душевным сожалением и в гимназию перешел по распоряжению или, лучше, ходатайству местного начальства, утвержденному в Министерстве народного просвещения.... Зная Остроумова около 17 лет, я положительно заверяю, что он – человек честный, искренний, дельный и трудолюбивый, чистокровный, православно-русский человек. Словом, я так твердо его знаю и так ценю его достоинства, что его всегда мечтал и теперь желаю иметь своим преемником в Казанской учительской семинарии, как он был преемником моим в миссионерском отделении. В прошлых годах я не раз высказывал такое желание бывшему попечителю нашему П. Д. Шестакову, который одобрял мой выбор, лично зная Остроумова. Настоящие обстоятельства – преобразование Ташкентской учительской семинарии и перевод Остроумова в гимназию (этот перевод совершился очень быстро – по телеграфу) я понимаю, как указание промысла Божия. Шестилетнее служение Остроумова в Средней Азии должно было расширить и утвердить его познания в магометанской силе, словом – служить приготовлением к управлению Казанской учительской семинарией, как видным и существенным звеном в системе миссионерских учреждений Казанского края и всего Востока европейской России. Кстати, настоящее мое директорство я всегда находил и чувствовал далеко превышающим мои силы и, говоря по совести, рискнул взвалить сию ношу на свои плечи только благодаря совершенному отсутствию даже мало-мальски подходящих людей. Единственно, что я имею полезного для семинарии, это – мое убеждение в необходимости религиозно-нравственной, православно-христианской, церковно-русской основы для народного русского просвещения; это собственно и почти исключительно и твержу я из года в год на своих уроках педагогики. Все прочие учебные предметы и науки идут успешно и основательно, благодаря собственно добросовестной и просвещенной деятельности гг. преподавателей. Но меня угнетает формально административная и формально-экономическая, впрочем, и вообще экономическая сторона дела. Тут необходимо руководство директора, а я к этому не имею ни способности, ни охоты. Я, впрочем, понимаю, что и формальность нужна, но не могу и не умею ее исполнить. Впрочем, если я нравственно обязан заботиться об упрочении Казанской учительской семинарии на многие годы и навсегда, то самый возраст мой уже должен внушать мысль о приискании заместителя. И вот совершенно неожиданно Господь указывает лицо вполне благопотребное и благонадежное – Остроумова. Впрочем, чтобы не дать повода к недоразумению, спешу пояснить, что мне никто еще даже и не намекал об отставке; настоящий попечитель Порфирий Николаевич Масленников благоволит ко мне не менее, кажется, Петра Дмитриевича; Иван Давидович оказывает мне высокое внимание и благорасположение: но мне жалко своей неумелостью ставить их в затруднение. С другой стороны, по переводам, печатанию инородческих книг и другим отраслям инородческого дела настоящие служебные обязанности, если не особенно много у меня отнимают времени, то подавляют мое спокойствие духа и отвлекают внимание и охоту от переводов и изданий. Чувствую, что я своим длинным и жалобным письмом обременяю Вас, но я высказываю то, что глубоко и давно запало в мою душу и гнетет меня, и я убедительнейше просил бы Вас оказать содействие. какое возможно, в перемещении Остроумова на мое место. Теперь еще, впрочем, я желал бы частного содействия, потому что не имею со стороны Остроумова выраженного желания возвратиться в Казань, хотя положительно знаю, что он сохранил к Казани и к казанцам самое живое расположение. Поэтому я должен буду еще написать ему, чтобы узнать его мысли по этому предмету. Примечание. Для Ташкентской гимназии найдется много хороших директоров; в случае преобразования тамошней учительской семинарии в 4 или 5-классное русско-инородческое училище, во главе его может быть поставлен Муропиев или Софийский, – питомцы Казанской Академии, бывшие здесь учениками Остроумова, а в Ташкенте с ним служившие, которые, следовательно, и будут продолжать его миссию. Еще привосовокуплю, что Остроумов, бывши постоянно членом Братства св. Гурия, близко знаком с инородческим делом. Прослужив 5 лет преподавателем Казанской учительской семинарии, он хорошо знает ее направление, которому он всегда душевно сочувствовал и которое большинству русских педагогов вовсе не симпатично. Стало быть, он постарается это направление поддержать и упрочить. А его хозяйственные способности и административная опытность восполнять и внешне формальную и хозяйственно-домостроительную сторону семинарской жизни. С глубочайшим почтением и душевной преданностью имею честь быть и пр. 18 Начато вечером 13, окончено утром 14 декабря 1883 года Третьего дня (11 декабря) я получил из Москвы давно затребованные от конторы Синодальной Типографии экземпляры учебного Часослова; вчера я получил Ваше письмо от 5 декабря: две радости, но для меня письмо Ваше было приятнее даже учебного Часослова, оно было для меня успокоительно. Я сегодня утром решился, вместе с несколькими экземплярами брошюры о применении русского алфавита к инородческим языкам (в том числе один экземпляр я просил бы переслать Сергею Александровичу), отправить к Вам несколько сочинений Остроумова, – некоторые писаны еще в Казани, а некоторые уже Ташкенте; вообще, нужно сказать, что он напечатал довольно длинный ряд статей, что доказывает его любознательность и трудолюбие. Но вместе с тем, пером его движет ревность. Миссионерская и патриотическая. Свою статью: «Что такое Коран» писал он по поводу статей Гаспринского, Девлет Кильдеева и Мурзы Алима. Эти три татарина с университетским, по видимому, образованием, или просто даровитые набравшиеся рационализма, защищают Коран и усиливаются доказать, что Коран не противоречит прогрессу; они из противоречивых текстов Корана выбирают гуманные, а пропускают жестокие и нетерпимые. Брошюра Девлет-Кильдеева («Магомет как пророк»), написанная по-русски, бойко и фельетонно, имела большой ход между казанскими татарами; хотя она настоящее магометанство трактует как искажение магометовых идей, сделанное невежественным магометанским духовенством, но в то же время, ссылаясь на Ария и современных рационалистов, отвергает Божество Иисуса Христа. Татары ведь читают через пято на десято, с мудрым выбором, аки пчела. Гаспринский, городской голова в Бахчисарае, напечатать статью: «Мусульманство в России» и потом основал газету, устроив свою типографию; у него идеи прогрессивные на магометанской основе. Он старается объединить интересами науки и цивилизации все миллионы мусульман – русских подданных от Крыма и Кавказа до Средней Азии: а язык и грамматические формы, а также новоделанные термины европейской публицистики заимствует из Константинопольских газет. Мурза Алим пишет в Петербургских Ведомостях либеральные и рационалистические статьи в пользу магометанства. Наша русская интеллигенция не прочь сочувствовать рассвету магометанской культуры Все это – облака, из которых впоследствии может скопиться густая туча. И вот Остроумов чутким взглядом предвидит опасность и по мере сил старается образумить русское общество: таков смысл его статьи о Коране. В ней много любопытных сведений. Сначала он ее послал в редакцию Православного Обозрения, там ее не приняли, и он принужден был поместить ее в Туркестанских Ведомостях, о которых в России и слыхом не сдыхать, и взял только десятка два-три отдельных оттисков. Не герой ли после этого Остроумов? Интересна и другая его статья о китайских эмигрантах. Но окончу пока с Остроумовым и скажу два-три слова о Часослове. Учебный Часослов напечатан изящно, великолепно, укомплектован всеми возможными тропарями и кондаками, и по нему школьник может приготовиться ко всяческому чтению в церкви. Но я бы покорнейше просил, чтобы при следующих изданиях этого Часослова к нему были присоединены утренняя и вечерние молитвы, в том объеме и количестве, как они находятся в сокращенном молитвослове, причем утренняя молитва (собственно из помощницы по вся дни) Василия Великого : Господи Вседержителю Боже сил, должна быть напечатана по учебному Часослову (см. лист 8-й на обороте и 9-й). Тогда этот Часослов удовлетворял бы всем религиозным потребностям школьника в его суточной жизни. Нужно еще прибавить молитвы пред обедом и после обеда. Одним словом, мне всячески хочется упразднить краткий молитвослов, сие измышление великосветских барынь, насмотревшихся католических обычаев. Часослов в вышеупомянутой полноте заменит и сделает ненужным оный молитвослов, совершенно чуждый православно-церковного характера. Кроме того, в этом Часослове я желал бы уничтожить или очистить вопиющие погрешности против славянского языка, каковы: в оньже, в молитве по девятом часе лист 70-й, стр. 6. Надо написать воньже 21 , вместо в он следует вонь подобно тому, как пишется нань . И еще не могу я равнодушно видеть, что винит. падеж возвратного местоимения ся лишен права на самостоятельное положение, тогда как частицы же, бо всегда пишутся отдельно от предыдущих слов, а ся непременно соединяется и не только с глаголом, но даже с менее важными частями речи. В отношении глаголов есть хотя некоторое основание: ся в русском языке стало окончанием возвратного глагола; зато в русском языке возвратный глагол не может принимать слов перед ся , как молимтися . Но злая судьба преследует злополучное возвратное местоимение до того, что притыкает его к вопросительным словам: чтося (Учебн. Часосл., лист 21-й, стр. 3-я). Есть даже: чтожеся, чтотися . Когда привыкнешь к правильному и последовательному составу славянских форм, глаз не выносить этих безграмотных начертаний: притом они закрывают истинное словопроизводство. Поэтому убедительнейше прошу исходатайствовать у Св. Синода распоряжение о более верном печатании впредь если не во всех церковных книгах, по крайней мере, в настоящем Часослове и других богослужебных книгах, какие будут издаваться для школ. В виде примера укажу следующие места учебного Часослова. Л. 24 на обороте, стр. 6 снизу. Вознесжеся , а следует писать вознес же ся. Л. 31. стр. 9. вм. воплощшимбося нужно воплощшим бо ся . Л. 43 на об., стр. 12. Вм. посмеютмися нужно посмеют ми ся . Там же стр. 7, явитимися следует явити ми ся . Л. 50. стр. 10. Укрылбыхся следует укрыл бых ся . Все подобные сочетания, скомканные сложности следует непременно писать раздельно Я даже полагал бы вообще и во всяком случае местоимение ся в церковно-славянских книгах писать отдельно от глагола, например: молю ся, молим ся и т. д. Относительно Часослова еще замечу: в выходном листе (в предусловии) сказано: благословением же Святейшего Правительствующая Синода напечатася книга сия учебный Часослов для начальных сельских училищ. Чтобы эта книга действительно имела употребление в начальных сельских училищах (правильнее бы сказать в начальных народных училищах), не излишне было бы распоряжение Министерства народного просвещения о принятии этой книги в начальные народные училища. А так как цель этого издания – доставить учащимся детям возможность в школе или дома приготовиться к церковному чтению и действительно читать в церкви во время богослужения, между тем в этом Часослове есть некоторые особенности в тексте против книг церковных, и потому иные оо. настоятели могут затрудниться и усомниться относительно допущения этого Часослова в церковное употребление: то поэтому я полагал бы полезным и необходимым исходатайствовать разрешение и благословение Святейшего Синода, чтобы школьники настоящие и бывшие читали в церкви по этому Часослову. Таким образом, осмеливаюсь почтительнейше просить Вас: 1) исходатайствовать у Святейшего Синода вышеупомянутое разрешение, 2) попросить Ивана Давыдовича, чтобы он предложил циркулярно чрез гг. попечителей учебных округов о допущении учебного Часослова в начальные народные училища; а прежде всего, конечно, Вы своей властью можете разослать по духовным мужским и епархиальным женским училищам. Таким образом это первое издание сразу распространится и разойдется. А через год его нужно будет снова печатать, дополнивши молитвами утренними и вечерними, пред обедом и после обеда, а также исправивши орфографию в онь, в оньже и возвратного местоимения ся . А если бы еще восстановить древнее, нормальное положение малого юса и буквы ꙗ, тогда бы значительно улучшилась наша церковная орфография Мне кажется, что некоторые части искусственной орфографии Смотрицкого полезно удержать ради определения и уяснения грамматического положения слов, т. е. для разлучения падежа родительного от винительного, множественного числа от единственного. Полезно также удержать ударения и всю верхнюю силу; все это не излишне даже было бы при изучении, например древнего Остромировского текста Евангелия. Впрочем, я, непосвященный, не должен входить в святилище славянства. Этим пока ограничиваются мои настоящие желания и просьбы. В роде финала приведу мысль, которая недавно пришла мне в голову: что такое изображает парадный костюм архиерейских певчих? Это – польский кунтуш; вообще, он напоминает что-то польское или венгерское. Для архиерейских певцов гораздо приличнее был бы стихарь, тем более что в православной церкви в числе низших степеней иерархии была степень певца. После сего припомню и то обстоятельство. Где держалось церковное обиходное пение? В приходских и сельских церквах обыкновенными причетниками. Архиерейские хоры водворили во всей России партесное пение и пришибли обиходную ноту. Как же отчасти не пороптать на наших архиереев, собственно на питомцев Могилянской академии? Они ввели в нашу церковность немало чужого. Евангелие академика Ягича я получил, – великолепно: но в нем орфография отчасти странновата, и, например, у него: во едину суботу или суботы, а у Остромира и в Галичском Евангелии в первый суботам или суботы, т. е. в первый день. Но вообще издание Ягича превосходно и учено. А еще лучше, что он хочет издать все древнейшие памятники церковно-славянского языка. С истинным и глубочайшим почтением и с беспредельной благодарностью имею честь быть и пр. 19 1883 года 16-е декабря. Шурин моего знакомого, кончивший в нынешнем году курс по физико-математическому факультету Казанского университета, поступил учителем математики в Ташкентскую учительскую семинарию. Он пишет к своей родительнице письма, в которых откровенно излагает свои впечатления и наблюдения: касается иногда и семинарии, воспитанников, учителей: упоминает о посещении семинарии новым преосвященным. Как впечатления человека свежего, не успевшего еще втянуться в местные интересы и сплетни, заметки этого господина для меня имеют значительную цену, и я просил доставить мне выписки из его писем тех мест, которые касаются семинарии. Решаюсь представить Вам с них точную копию. Они отрывочны и отделены одно от другого в доставленном мне списке чертой. Значит, они выписаны от разных писем, но, по-видимому, в хронологическом порядке. За сим следуют самые выписки: «Программа математики здесь не может быть обширна, так как поступающие сюда не имеют обыкновенно понятия даже о сложении. Ученики семинарии народ все уже взрослый, потому что моложе 15 лет не принимаются даже в 1-й класс». – «Доктор Гиммер, временно исполняющий должность учителя математики, говорит, что знания семинаристов по математике ниже требуемых программой. В 1-й класс семинарии принимаются только кончившие курс 4-х классного народного училища, а между тем, как оказывается, первоклассники не знают хорошенько даже первых 4-х действий с целыми числами. Точно также плохи познания и других классов. Хорошо, по крайней мере, что директор Остроумов смотрит на дело с правильной точки зрения: он не требует выполнения программы, а заботится о том, чтобы ученики знали хотя немного, но основательно. Всего более меня смущает новый для меня предмет: методика арифметики, которую я должен читать в последнем классе. Мой предшественник вел дело очень просто: он отмечал по книге Евтушевскаго „отсюда досюда“. Гиммер повел дело несколько иначе. Он читал вслух задаваемый урок и затем разъяснял прочитанное, задавая ученикам вопросы; при этом случалось, что некоторые семинаристы противоречили и выходила оживленная беседа. Семинаристы 4-го класса народ все дельный, к сожалению, нельзя того же сказать про другие классы. И директор и учителя мне очень понравились; между ними нет ни одного формалиста, ни одного сухого педанта. Необходимо упомянуть о библиотеке, в которой много хороших книг по разным отделам, кроме математики». – «В пятницу 30 сентября все мы, учителя семинарии, узнали неприятную новость: нашего директора назначили исправляющим должность директора гимназии. Пока еще, впрочем, он остается и нашим директором, но вероятно ненадолго». – «Я сегодня дежурный здесь с утра до 8-ми часов вечера. Обедал вместе с семинаристами и обошел все здания, побывал в спальнях, в мастерских и нашел все хорошо устроенным. Директор переведен окончательно и передал все дела Ошанину. Во время дежурства присутствовал на спевке хора. Хор составился недавно и идет еще плохо». – «Воскресенский преподает у нас Закон Божий. Это чрезвычайно трудолюбивый и честный человек. Он теперь совершенно свыкся с ташкентской жизнью и его нисколько не тянет в Россию». – «З-го ноября семинарию посетил новый здешний архиерей Неофит, осмотрел семинарию, присутствовал на уроках Закона Божия и русского языка, видел завтрак и удалился. Семинаристы поднесли ему в подарок посох, сделанный одним из воспитанников, и несколько книжек, составленных преподавателями семинарии, между прочим киргизский словарь и хрестоматию. Столярные работы многих семинаристов очень недурны. Некоторые делают даже музыкальные инструменты, наприм., я видел скрипку работы одного воспитанника: звук ее хоть куда». Присовокуплю со своей стороны несколько пояснений и выводов. Если воспитанники низших классов семинарии плохо подготовлены и мало знают, а воспитанники 4-го класса народ все дельный; стало быть, низшие училища в Туркестанском крае пока еще довольно плохи, а учительская семинария работает успешно. – Что Остроумов не требует выполнения программы, а заботится о том, чтобы ученики знали хотя немного, но основательно, – это совершенно верно. – Я очень рад, что о Воскресенском, действительном студенте Казанской академии, преподающем Закон Божий в Ташкентской Учительской Семинарии, написан такой отзыв, как будто, изо всех его сослуживцев его выделяющий. – Весьма любопытно было бы, если бы Вы получили от преосвященного Неофита частный конфиденциальный отзыв о Ташкентской учительской семинарии, о ее преподавателях и, в особенности, о Воскресенском, и о бывшем ее директоре Остроумове. С глубочайшим почтением и искренней преданностью имею честь быть и пр. 20 10 февраля 1884 года. В Императорской Публичной Библиотеке находятся под №№ DIII, DIV, DV манускрипты на турецком языке православно-христианского содержания: именно DIV №; озаглавлен по-русски так: книга о обращении сарацинов к вере христианской, переведена преосвященным митрополитом Тобольскнм и Сибирским Антонием Стаховским. 1720 года; а другие две рукописи (одержат не иное что, как турецкий перевод православного исповедания Петра Могилы . Мне и другим лицам в Казани, занимающимся переводом православных книг на инородческие языка и историей русского миссионерства, весьма интересно и даже, можно сказать, необходимо ознакомиться лично с этими рукописями. Я слышал, что в недавнее время предоставлено будто бы господину директору Императорской Публичной Библиотеки выдавать из иной библиотеки книги и рукописи на дом и даже посылать в другие города в случае заявления серьезной в них надобности и достаточного обеспечения их целости. Слышал я также, что для предостережения подобных посылок от сырости они не посылаются в распутицу, но или по твердому санному пути, или при прочно установившейся навигации. Осмеливаюсь почтительнейше просить Ваше Высокопревосходительство принять на себя труд исходатайствовать у управления библиотекой доставлении упомянутых рукописей в Совет Казанской Духовной Академии на время до шести месяцев. ΝΒ. Совет Казанской Духовной Академии, кажется, недавно имел свое заседание и, вероятно, не скоро соберется вновь. Поэтому для ускорения дела и для предупреждения распутицы и зажор на реках, осмелился прямо беспокоить Ваше Высокопревосходительство настоящим докладом, тем паче, что я надеюсь. что Совет Академии не оскорбится на меня за таковой мой поступок. 21 Секретно. 10 февраля 1884 года В газетах я вычитал, что в Петербурге учреждена комиссия под председательством графа Игнатьева для обсуждения вопросов относительно Туркестанского края, предполагается изъять от генерал-губернатора учебные заведения и суд. В Петербург едет Михаил Григорьевич Черняев, который, быть может, примет участие в рассуждениях комиссии. Но главным основанием, по всей вероятности, должна послужить ревизия Гирса. Теоретически дело комиссии, по-видимому, вполне обеспечено, но практически оно, может быть, крайне рискованно. Во-первых, трудно уловить все мелочи, из суммы которых слагается жизнь края, и составить правила, которые бы точно и вполне отвечали внутренним, неуловимым движениям народной жизни. Во-вторых, жизнь, особенно в крае новоприобретенном, не имеет устойчивости, и легко может изменяться ее течение. Поэтому теперь хорошие правила могут чрез несколько лет сделаться непригодными. В Туркестанском крае трудность задачи зависит, главным образом, от магометанства; вообще в России зачинается мусульманский вопрос. Мусульмане весьма изворотливы и находчивы; они способны воспользоваться всяким положением и обойти, какие угодно, правила. Мне кажется, при подвижности и переходчивости жизни, правила тем лучше и удобнее, чем они общее т. е. определяют существенные и основные черты, не вдаваясь в подробности. Во всяком случае, главное обеспечение хорошего применения правил будет состоять в исполнителях. В этом отношении, мне кажется, что учебное управление в крае полезнее оставить по-прежнему под непосредственным руководством генерал-губернатора, нежели изъять из его власти. Покойный К. П. Кауфман был несравненно выше Куна; и теперь едва ли можно поставить на одну доску М. Г. Черняева с г. Забелиным. Впрочем, Вам это известнее, так как г. Забелин служил у Вас. Но в Средней Азии он человек совершенно новый; да и в России он, кажется, не имел случая познакомиться с магометанством, служивши то в Западном крае, то в Петербурге. Когда шла моя переписка в разъяснении недоразумений, относившихся к личности Остроумова, просил его прислать мне документов и материалов, которые могли бы разъяснить его положение. Третьего дня я и получил от него много разнообразных и интересных документов. 1. Я имел честь представить Вам статью Остроумова: Что такое Коран. Остроумов сначала посылал ее в Православное Обозрение, там затруднились напечатать ее. Он и был вынужден поместить ее в Туркестанских (русских) ведомостях, где она растянулась на 10 №№. Это уже ослабляет впечатление статьи; но впрочем, кто из русских, в России, читает и видит Туркестанские ведомости? Но татары, те передовые интеллигентные татары, которые рационалистически прикрашивают и идеализируют Алкоран и магометанство, и против которых направлена статья Остроумова, следили шаг за шагом за его статьей и написали в виде писем Остроумову возражения, который он прислал мне в копии. Это суть два довольно обширных письма Мурзы Алима, который в Петербургских Ведомостях напечатал свою статью: Ислам и Магометанство, и отношение редактора газеты Переводчик, т. е. Гаспринского. Подобное рассуждение, направление и изложение весьма характерно для татар и зловеще знаменательно для магометанства в России. Остановлюсь на этом факте. Масса татарского населения фанатично и враждебно смотрит на православие, но, вместе с тем, грубо и непривлекательно; возникающая татарская интеллигенция преподносит свой яд ехидный в виде позолоченных пилюль, литературно и галантерейно и приводит в восторг нашу близорукую и бессердечную интеллигенцию. Это гораздо опаснее фанатизма, а в соединении с ним есть сила великая, тем более, что у нашего-то заправляющего класса нет ни усердия к православию, ни основательных религиозных и государственных понятий. Обращу Ваше внимание еще на то, что Гаспринский, издатель Тарджумана (Переводчика) в Бахчисарае, преследует цели: во-первых, распространить между магометанскими подданными Русской Империи европейское просвещение на магометанской основе, магометанские идеалы подкрасить европейским образованием; во-вторых, все многомиллионное и разномастное и частью разноязычное население магометан в России – объединить и сплотить (пример – немецкое объединение); в-третьих, уложить посредством своего органа, для всех в России магометан Тюркскаго корня, язык османский. И что же оказывается теперь? Я слышал, что в Казани с года на год умножаются турецкие газеты и учебники, по приему и содержанию европейские, а по языку османские. Значит, Гаспринский и К˚ хотят провести к татарам европейское образование, но только отнюдь не через Россию. Не правда, ли? – План составлен искусно и основательно. И то не без хитрости,– газета Переводчик издается на 2 языках: русском и турецко-татарском; листок этой газеты, если Вы его развернете, с одной стороны представляет сплошь русское писание, а с другой стороны все сплошь татарского писания, одного содержания с русским. Я не сличал татарского текста с русским переводом, не думаю, чтобы они друг от друга явно отступали, – затем следит цензура; но никакая цензура не изменит ума и сердца газетчиков, пропитанного чужими идеалами, а в глазах русского общества русский перевод татарской газеты внушает доверие и даже интерес.– Итак, татарская интеллигенция, замазывая русские глаза мнимым рационализмом, или либерализмом, усиливается создать мусульманско-культурный центр в России. Невольно приходит на мысль Уфимское (Оренбургское) магометанское собрание с муфтием во главе, которое есть религиозно-административный центр всех в России магометан, кроме Крыма и Кавказа: если изъяты из его ведения киргизские муллы, то сердце их тянет к нему по старой привычке. И так не может ли этот центр уфимский соединиться с тем татарско-культурным центром? – Полагаю, что очень может; дело будет зависеть от личного состава Духовного Собрания. Теперешний муфтий Тевкелев, хотя отчасти и фанатик, но старого времени степной, русско-татарский помещик, внешне отшлифованный, а образования, и русского и татарского, недалекого, – он не может усвоить и полюбить новейшие прогрессивные идеи, да и стар он и дряхл. До него муфтии были просто татары, даже без русской отшлифовки и без магометанской науки: какой-нибудь петербургский разносчик втирался в военные муллы, а потом, при покровительстве департаментских чиновников, попадал и в муфтии. Но в собрании находятся трое кадиев, выбираемые из мулл Казанской губернии – собственно муллами из своей среды. Жалованье кадиям казенное, малое (250 руб.?) Они и пробавляются подачками от ставленников своих (они должны дать ставленникам экзамен и аттестат, за что и платится по нескольку рублей). Солидные муллы гнушались этого места. Теперь же (слышал я) выбран в кадии под влиянием казанских купцов-татар мулла по-своему ученый и фанатик; для безбедного содержания ему в Уфе казанские купцы от себя назначили 600 руб. в год в прибавку к казенному жалованию. В. В. Радлов (т. е. инспектор татарских школ Казанского учебного округа) печалуется, что таким образом к религиозно-административному центру выдвигается мулла Салихов (фамилия избранная), ученый и фанатик и жестокий враг русско-татарских школ Министерства народного просвещения. Это может быть, но в придачу к тому выскажу свои соображения. И прежде были в Казани богатые и усердные к магометанству купцы, но никогда не вступались в дела своего духовного управления, хотя щедро жертвовали на мечети и медрессы. Откуда же теперь вдруг явилось такое усердие в казанских купцах-татарах? Я полагаю, что в этом новом явлении кроется влияние панмусульманских идей татарской интеллигенции, частнее, Гаспринскаго и К˚. Говорят, что выбор муллы Салихова можно кассировать, на основании протеста или отдельного мнения советника губернского управления, представленного в Министерство. Воспользоваться этим поводом было бы, кажется, небесполезно, чтобы несколько ограничить придумчивость татар, способных обольстить своей мнимой цивилизацией даже бдительное око власти, подобно тому, как при кончине мира ложные пророки великими знамениями будут прельщать и избранных. Но отстранением одного дело не прекращается, будет избран другой, и если уже не возникла, то в будущем возникнет мысль у татар – воспользоваться уфимским центром. Что же это за центр – этот кошмар, который не дает нам покоя ни днем ни ночью? Кто его выдумал? Ни в Алкоране, ни в Шариате нет ему основания; русское муфтийство с магометанским собранием выдумала императрица Екатерина II по соображениям политическим и в свое время, без сомнения, основательным и полезным, по образцу православных архиереев с консисториями. Но власть архиерея ограничивается епархией, а уфимский муфтий является чем-то вроде патриарха. Притом теперь уже времена изменились, – враждебные и чуждые элементы стремятся создать себе центр или прицепиться к готовому центру. Знаете ли, мне что пришло в голову? Уничтожить уфимский центр, т. е. отменить существование уфимского магометанского собрания и муфтия, предоставив нынешнему муфтию Хаджи Тевкелеву доживать свой век в муфтийском сане. А все дела относительно испытания мулл, разводные и т. п. распределить по местным губернским правлениям, под высшим наблюдением департамента исповеданий. А муллы, как специалисты шариата, будут участвовать в губернском правлении, о чем может быть составлена очень сносная инструкция. На днях продолжу речь свою, сегодня начатую. Копии тех писем отправлю завтра посылкой в холсте, с другими приложениями. Получил я ассирийские письмена и сумерийский гимн. Весьма благодарен за присылку, а учености г. Никольского изумляюсь и уважаю, единственный во всей России знаток такого интересного дела. Но поскольку я не мог ничего из этого извлечь по роду своих занятий, то я, согласно Вашему желанию, выраженному в письме, представил сей важный труд – в Казанскую духовную Академию. 22 17 февраля 1884 года. Господь посещает нашего татарского священника Василия Тимофеева тяжкими испытаниями. В прошлом году он похоронил своего старшего 18-летнего сына Василия, который был уже в 8-м классе гимназии, помогал отцу своему в печатании татарских переводов и располагался поступить в Академию. Едва миновал год по смерти сына, как на днях умерла жена отца Василия, которая много трудов понесла, особенно в первые годы крещено-татарской школы, сама готовя пищу и хлеб для воспитанников, которых было не менее 20, а иногда до 30–40 человек, и надорвала свои силы; она вообще была в последние годы хила здоровьем и померла от чахотки. Одно утешение: егоже любит Господь наказует, биет же всякаго сына, егоже приемлет . О. Василия подкрепляет вера и крепкое религиозное чувство. Но у него дети, – дочь лет 17, кончившая курс в училище девиц духовного звания, и два сына 15 и 5 лет. О. Василий трудится на своем поприще уже 21 год, отдавая свои силы и свою душу на христианское просвещение своего народа: он, конечно, и впредь не престанет вести эту трудовую жизнь. Но во всяком случае, нужно его ободрить формальным и положительным обеспечением его будущности и его детей, именно: так как его заслуги по образованию крещеных татар давно и официально признаны существенными и ценными, то получаемое им по академической службе содержание, около 700 руб. (а по школе он ничего не получает, пользуясь только квартирой), нужно бы обратить в пожизненную ему пенсию, а по смерти его – его детям. Быть может, удобнее и с формальной точки правильнее будет повести это дело от Совета Казанской Академии, но я желал бы наперед знать Ваше по сему мнение. В № 9 «Церковно-Общественного Вестника» 1884 г. в статьи: «Из Чебоксарского уезда. О деятельности г. Яковлева по образованию чуваш», сделаны на этого почтенного и самоотверженного труженика ядовитые намеки со стороны чувашских переводов. Для людей, не знакомых с делом и, тем более, для не сочувствующих инородческим переводами эта ехидная статья может подать повод к сомнению. Я постараюсь написать на нее опровержение. Но пока это исполнится, я сочел неизлишним сообщить о ней Вам в предупреждение толков и недоразумений. С глубочайшим почтением и душевной преданностью имею честь быть. Осмеливаюсь при сем сообщить вам мою заметку о молитве Господней. Мысли эти меня занимают с педагогической стороны. Желал бы знать частно личное мнение. 3 а м е т к а Назад тому нисколько лет пришли мне на память, или иначе на язык, слова: «яко на небеси, и на земли», и несколько моментов я твердил их, не сознавая, откуда они, и нескоро вспомнил, что из молитвы Господней. Это случайное и как бы рефлекторное припоминание послужило началом целого ряда размышлений, длившихся и занимавших меня более года. Припомню главные стадии сего ряда мыслей. 1) Что значит: «яко на небеси, и на земли»? – Это есть уподобление, и притом вроде следующего: «будите вы совершенны, якоже Отец ваш небесный совершен есть». Здесь якоже указывает или направление, как полярная звезда указывает направление степным путникам в ночное время, или идеал, к которому нужно стремиться и постепенно приближаться, но во веки не достигнуть его. 2) Куда грамматически и логически отнести это сравнительное выражение? – Вот например: «блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради», – здесь три мысли: вас обругают, вас прогонят, вас оклевещут, – очевидно, что Мене ради относится ко всем а не к последней только. Полнее выражаясь, будет: когда вас обругают ради Меня, прогонят ради Меня, оклевещут ради Меня. В молитве Господней пред сравнительным выражением стоят также три мысли, – ко всем ли им относится это сравнение, или же только к последней? – Если указаны образец и идеал для исполнения воли Божией на земле т. е. земными, человеками, отчего не поставить бы того же самого идеала и образца для священия имени Божия? Мы молимся, чтобы имя Отца Небесного святилось, – где? Очевидно на земле: како? – Яко на небеси. То же должно сказать и о пришествии царствия Его. На небесах Господь есть Царь – во всех отношениях, не только в физическом, но и в нравственном, и вполне, а на земле нередко оказывается царство зла, греха и сатаны. Итак, я рассудил, что сравнение относится ко всем трем предложениям, т. е. да святится Имя Твое, яко на небеси и на земли, да приидет царствие Твое, яко на небеси и на земли, да будет воля Твоя, яко на небеса и на земли. Примем при этом во внимании и симметричность всех трех предложений, особенно в греческом: ἁγιασθήτω τό ὄvoμά Σου, ἐλθέτω ἡ Βασιλεία Σου, γενηθήτω τὸ θέλημά Σου – Располагаю их в колонну таким образом: Отче наш, иже да святится имя Твое, яко на небеси еси на небесех. да приидет царствие Твое, и на земли. да будет воля Твоя, Здесь замечается еще соответствие между словами: «Отче... на небесех...» и словами: «яко на небеси». На небесах (повторю) представляется непосредственное царство Божие, Его воля исполняется там безусловно: а на земле, в сей юдоли низкой и грешной, ютится всякий мрак и грех , поэтому мы и должны молиться Отцу небесному, чтобы и на нашей темной земле Он соделал так же хорошо, – свято и праведно, как у Него на небе. 3) Куда же в самом деде относить сравнительное выражение, – к последнему ли только предложению, или ко всем трех? Для меня этот вопрос вдвойне важен, именно в отношении инородческих переводов. Дело в том, что в еврейском, греческом, славянском и других европейских языках это сравнительное выражение стоит в конце, все равно будет ли отнесено ко всем предложениям или только к последнему, а в наших – татарском и других инородческих языках, оно должно стоять в начале предложения. Где поставите его, – в начале ли последнего предложения или в начале первого? Как только поставите, вы непременно обнаружите и определите свое понимание, тогда как в нашем церковном тексте мысль не обнаруживается, ибо она не влиятельна на помещение данного выражения. Применительно к татарскому словорасположению, мысль моя выразится такой формулой: Отче наш, Иже еси на небесех, яко на небеси да святится имя Твое, и на земли, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя. Чтобы подкрепиться авторитетом, я обратился к катехизису митрополита Филарета. К крайнему прискорбию своему, нахожу там такой вопрос с ответом: «Почему просим исполнения воли Божией на земли именно так, яко на небеси?» – «Потому что на небеси святые ангелы и блаженные человеки, все без изъятия, всегда и во всем исполняют волю Божию». – Оправившись от такого удара, я стал рассуждать: не повлияло ли на такое ограничение какое-нибудь постороннее обстоятельство? – Да, и именно разделение на три прошения: первое, второе и третье, и притом такое глубокое и совершенное разделение, как китайской стеной. Но справедливо ли это разделение на три прошения? – По смыслу толкования преосвященного Филарета, имя Божие святится нашей святой жизнью и добрыми делами, а это тогда именно и бывает, когда мы исполняем волю Божию, помимо и вне которой (как нормы) не может быть святости и добродетели. Точно так же и царство Божие предполагает действие закона Божия или – что то же – воли Божией. Это, следовательно, не три прошения, а одно собственно прошение, только для большего уяснения или усиления с трех сторон выраженное. – За сим явился вопрос: 4) Кто это разделил молитву Господню на семь прошений? Спаситель не делил, вам же, если ради удобнейшего рассмотрения нужно ее разделить, то не лучше ли так: 1) да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя яко на небеси и на земли: 2) хлеб наш насущный даждь яам днесь ; 3) остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим: 4) не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Припомним другие разделения: Символа веры на 12 членов, Блаженств – 9, заповедей – 10. Числа все знаменательные: семь даров Святого Духа, двенадцать Апостолов, девять чинов Ангельских, десяток сам по себе число круглое. – По моему мнению, Символ веры на 12 членов делить не для чего. Первый член останется, как есть. Затем 2, 3, 4, 5, 6 и 7 нужно соединить в одно, как учение о втором Лице Св. Троицы: или, если делить, τо не более, как на две половины: одна о невидимом бытии в Троице Сына Божия, о Его Божестве (2-й член), а остальные члены составят вторую половину – о воплощении и совершении нашего спасения. Затем учение о Духе Святом (8 член), далее о Церкви и Таинствах (9-й и 10-й чл.); наконец о воскресении мертвых и будущей жизни (11 и 12). Итак, должно быть всего 5 или 6 членов. – Блаженства – зачем их насчитали девять? И почему узаконили это число, и каждому блаженству назначен свой номер? Отчего евангелист Лука приводит всего четыре блаженства, да и то в другом порядке? Если бы девятеричное число было так существенно для блаженств, то евангелист не изменил бы его. По моему понятию, учение о блаженствах есть развитие учения о кресте: «аще кто хощет по Мне итти, да возьмет крест свой и по Мне идет». И выставленные в евангелии, даже Матфея, блаженства не исчерпывают всех случаев и способов христианского терпения, а представляют только некоторые как бы образчики, а их может быть много, подобно тому, как Господь (Ев. Мф.25:31–40 , зачало 106) насчитываете шесть видов благотворения, а их может быть больше: например в наше время, самая вопиющая и очень частая потребность – наставить на правильный образ мыслей; или: человек тонет, а другой спасает его, – это тоже вид благотворения, которых очень много, ибо проявления любви к ближнему могут быть многочастны и многообразны Деление есть уже рассечение живого тела, стало быть убийство, омерщвление. Возьмите, например, Символ веры, – он изложен в строгой последовательности и живой связи, – как его разрубать? Но особенно вредно это разделение в практике некоторых законоучителей и экзаменаторов, которые шугают мальчишек разбросанными вопросами: как читается 5 чл. Символа веры? Как 10? Как 3-й? и т. д. Гоняют их из угла в угол равно также по заповедям, по блаженствам и по молитве Господней. И обратили живое слово Божие в гимнастику памяти, самую бездушную и бессмысленную. Отсюда я перешел к вопросу 5): когда и где явился катехизис? Т. е. в том виде, как он теперь у нас практикуется. У греков не было такого катехизиса. У них были исповедания вроде тех, которые печатаются пред Псалтирью: св. Афанасия Александрийского , Кирилла Александрийского , Максима, для определения отдельных догматов. Мне кажется, что катехизис – придумка западная, а вышеупомянутое деление молитвы Господней и проч. – дело западной средневековой схоластики. Наш катехизис, особенно преосвященного Филарета, мне почему не нравится? Он старается втиснуть все христианское учение в рамки Символа веры, молитвы Господней и т. д. Символ веры, например, определил и формулировал только некоторые стороны и часть догматики, а катехизис старается вместить в него всю догматику; в десятословие – стремится втиснуть всю нравственность христианскую. На это дело потребовалось остроумие митрополита Филарета, но и ему не всегда это удавалось, потому что и у него множество натяжек и прицепок. У греков было не так: они прямо изучали священное писание, богослужебные книги, творения св. отец, почерпали воду из источников живых и обильных, а не такую, подобоаптечную квинтэссенцию, как катехизис. Катехизис годится разве только для сгруппировки уже раньше начитанного и усвоенного живого материала: в начальных же школах не должно быть ни катехизиса, ни раздробления молитвы Господней и прочего на части и члены. Эти мысли, по моему мнению, могли бы иметь применение в наших православных школах. А для большего уяснения дела стоило бы дать академистам тему для кандидатского сочинения История Катехизиса вообще, или в православной церкви, или только в России. 23 29 февраля 1884 года. Ваше письмо от 20 февраля, писанное карандашом, исполнено высокого интереса. Но какая жалость и сущее горе – Ваша болезнь, тяжкая, уложившая Вас в постель! Господь да исцелит Вас и да укрепит Ваши силы, столь дорогие и нужные для блага России! Но позволю себе сказать: мне кажется, Вы сами не щадите себя, работая паче меры и не давая себе отдыха. Человек, получивший от Бога призвание составить общее, обширное для целой страны благо, обязан беречь свое здоровье и свои силы. Господь да сохранить Вас и да укрепит Ваше здоровье! По вашему напоминанию продолжу свое секретное письмо: написанное по поводу сообщений Остроумова. Итак, продолжаю. Вторым сообщением Остроумова была его черновая собственно ручная записка, довольно обширная, об образовании в Туркестанском крае. Эта записка составлена по поручению ревизовавшего сенатора Гирса и ему представлена. В ней Остроумов сначала доказывает необходимость поддержания средне-учебных заведений для образования детей русских и частью туземцев. Говорит он потом о тех преобразованиях, которые полезно было бы сделать в мужской и женской ташкентских гимназиях к облегчению родителей учащихся, например, об уменьшении платы за учение. Есть в Ташкенте частная квартира для учеников гимназии, одержимая некоторыми учителями с пособием от казны в 1200 руб. в год, а между тем дети должны платить довольно дорого. Остроумов высказывает, что эту квартиру нужно уничтожить, а вместо нее открыть при гимназии пансион на общем основании, а для этого некоторых чинов и преподавателей лишить даровой казенной квартиры. Подобные его заявления и разговоры и раздражают против него людей. Есть еще при ташкентской гимназии ученическая квартира для русских и инородных воспитанников. Она, по-видимому, предназначалась для удобнейшего воспитания и образования туземцев и сближения их с русскими. Но сарты стали бунтоваться, отягощаясь гимназическим учением. Остроумов мне прислал две официальных заметки по части этого. Можно предположить, что сартских воспитанников деморализует как неумелое обращение с ними в ученической квартире, так и еще более – обучение их в гимназии. По моему понятию, киргизов и сартов вовсе не следовало бы привлекать и допускать в гимназию. Какой для них смысл имеют классические или новые европейские языки? В Оренбурге и Троицке киргизы учатся в классических гимназиях, некоторые оканчивают курс и поступают в университет и здесь, как я видел, облекаются в плед и усваивают все принадлежности европейской цивилизации, не русской, а прямо европейской. В наших университетах и даже гимназиях вращаются европейские понятия о национальности; – пропитавшись этими понятиями, в какое отношение инородцы должны встать к русским? По моему понятию, сартов, киргизов, бурят и калмыков еще преждевременно ставить на путь классического образования; для них гораздо полезнее простое, начальное, но здоровое, основательное русское образование. Я знал киргизов, обучавшихся в Оренбургской киргизской школе прежнего времени русскому языку и арифметике. С такой, по-видимому, ограниченной программой выходили люди здравомысленные, дельные и любознательные, которые не гнушались принимать должности толмачей, писарей, начальных учителей, и были непосредственно полезны для киргизского населения. – В своей записке, поданной Гирсу, Остроумов настаивает на том, чтобы киргизов воспитывать и обучать отдельно от сартов: сарты имеют прочно сложившийся мусульманский характер, тогда как киргизы народ еще свежий, как дети любознательный, переимчивый и восприимчивый: к ним можно еще привить русские понятия и симпатии. Для них и будет полезно такое учебное заведение, как учительская семинария, или подобное ей, где бы основательно преподавался русский язык, а не русская литература, ныне мало назидательная; внушался бы здравый взгляд на вещи, а не многочисленность отрывочных и популярных сведений обо всем, только надмевающих и развращающих молодые головы. Но, впрочем, перелистовав снова все доставленные мне Остроумовым документы, решаюсь целиком препроводить к Вам для просмотра в случае досуга. Остроумов, нет сомнения, добросовестно трудится, вникает в дело, знакомится с краем, изучает религиозные, общественные и культурные отношения и условия. С 1877 года, когда он прибыл в Ташкент, считается шесть лет; своими ревизиями на месте по должности инспектора народных училищ целого генерал-губернаторства, неоднократным заведыванием главным управлением училищ, заведыванием учительской семинарией, участием в разных совещательных комиссиях и проч. и проч., – всем этим он должен был обогатиться основательными знаниями по части народного образования в средней Азии. Без преувеличения скажу, он единственный и незаменимый человек. Ввиду поставленной дилеммы, – оставить ли учебную часть под контролем генерал-губернатора или отделить ее от местной власти, подчинив непосредственно Министерству, во всяком случае лицо, стоящее ближайшим заправителем учебного дела в Туркестанском крае, должно быть, сколько можно, компетентно и благонадежно.. Но таковым г. Забелин, по-видимому, не представляется; таких качеств не имеет и Кун, хотя он и долго пробыл в крае и владеет татарским языком. Он не может быт во главе учебного дела в крае отдаленном, новоприобретенном. Стало быть, я прочу на этот пост своего Остроумова? – К сожалению, нет, ибо думаю, что он, при своей слишком восприимчивой натуре, не управится с обширной, сложной и разносоставной машиной, а только надорвет себя и измучит. Если для управления учебным делом в крае по новому преобразованию будет поставлен попечитель, для этого следует выбрать человека русского, патриотичного, дельного и основательного, непременно симпатичного, хотя и не знакомого с восточными языками; Остроумов же должен быть вроде окружного инспектора с правом постоянного и почти самостоятельного заведывания в крае инородческим образованием; заведуя специально одним этим делом, он мог бы дать ему верное, твердое, во всем крае систематичное и последовательное направление. Если же это найдено будет невозможным или преждевременным, потому-де что учебных заведений в крае еще очень мало, то его нужно будет возвратить на его директорское место в Ташкентской учительской семинарии, если даже она будет преобразована в городское училище, с удержанием в последнем случае лично за Остроумовым прежних его окладов; ибо он будет не смотритель какого-то отдельного училища, а установитель и насадитель инородческого образования в целом крае. И нужно притом, чтобы в приеме инородцев в училище и воспитательных мерах он имел главный и решающий голос, и чтобы ему предоставлено было распределение и назначение окончивших курс учеников, особенно же инородцев, по местам и родам службы. Остроумов, как я лично и твердо знаю, – есть психолог и зоркий наблюдатель; у нас в семинарии, бывало, при приеме учеников, он следил не только за ответами и степенью развития их знаний, но старался вникнуть в характер и образ мыслей молодого человека и часто определял удачно внутренние качества экзаменующихся; а в Ташкентской учительской семинарии, где он жил вместе с воспитанниками, постоянно занимался с ними, очевидно, он знал каждого в подробности и точности – понятия, направления и характер. И что же? Забелин воспитанников первого выпуска Ташкентской семинарии, в воспитании которых Остроумов полагал всю свою душу, не допускал до учительских мест, а выписывал на это вакансии кого-то из западного края. Я должен присовокупить, что при выборе лиц для заведывания и ведения учебного дела в Туркестанском крае отнюдь не должно прельщаться студентами факультета восточных языков и особенно Лазаревского института, не потому что они плохо знают языки, а потому, главное, что они не имеют патриотическо-миссионерского направления, которое между тем существенно необходимо в том крае и которое может воспитываться в миссионерском отделении Казанской Академии. Во всяком случае, возвращение Забелина, а равно и Куна в Туркестанский край нежелательно и неполезно. Вы изволите интересоваться последней статьей профессора Казанской духовной Академии Некрасова, и совершенно справедливо. Я с ним давно знаком. Он преподает греческий язык и отличается тонким суждением и вниканием в оттенки греческих форм, предлогов и частиц. Интересна его заметка об учении Иоанна Дамаскина о личном отношении Святого Духа к Сыну, которое будто бы неправильно объяснялось или излагалось на Боннской конференции. Эта заметка была напечатана в Православное Собеседнике 1883 г. Теперь я видел в корректуре продолжение его статьи во втором номере Прав. Собеседника. Это заметки на две первые главы Евангелия от Матфея. Может быть, он надоумится продолжать подобные заметки. В нынешнем году в IV курсе академии на группу священного писания записались некоторые студенты не богословского отделения, и они по уставу должны слушать греческий язык (вместо еврейского). Некрасов должен руководить их греческими занятиями, он и направил их вместо классических творений на текст св. Евангелия. Это и дало ему повод к нарочито внимательному чтению греческого Евангелия и к написанию своих замечаний. Можно надеяться, что он пристальнее примется за это дело. Вообще он прекрасный человек и усердный преподаватель. Посылая в виде посылки разные документы и записки Остроумова ради только видимости и соображения в случае нужды, я решился приложить и свое, в форме письма изложенное, размышление по части церковных книг наших, писанное 2-го февраля, но доселе лежавшее; наконец, вновь прочитав его, я решаюсь эти мысли представить Вам, как наблюдение над фактом. Покорнейше прошу, не заподозрите моих намерений в какой-либо суете, кичливости и мудровании. С глубочайшим почтением и совершенною преданностью, душевно желая Вам доброго здравия, имею честь быть. 24 Писано 2-го февраля; перечитавши, отправляю 29-го февраля 1884 года. Прошу снисхождения и доверия . Вновь все перечитал, положил три земных поклона и окончательно решился отправить. С Богом! Утро 17 марта 1884 года. В последние годы я принялся довольно пристально всматриваться в наши церковно-богослужебные тексты и книги, сличал их с греческими, сличал новопечатные книги со старопечатными, – и пришел ненароком к такому, между прочим, выводу, что XVIII век привнес в церковную область много чуждого, мирского, страстного и подобострастного, а исправители Библии Петра и Елисаветы и священный язык окончательно перепортили. Прежде всего бросилась мне в глаза служба 5-го сентября, в Минее за этот месяц. Под сказанным числом есть древняя, с греческого переложенная служба: святого пророка Захарии, отца честнаго Иоанна Предтечи. Вслед за тем помещена: «Ина служба того же святаго пророка Захарии и святыя праведныя Елисаветы». А как раз наша, в учительской-то семинарии, домовая церковь посвящена имени праведных Захарии и Елисаветы. Это сделано нарочито, с той целью, чтобы воскресить память миссионерских попечений прошлого века. На том месте, где теперь учительская семинария, была некогда новокрещенская школа, была церковь, – все это разрушилось и уничтожилось, но память жила еще в самом названии урочища и улицы. Прежняя церковь была построена в царствование императрицы Елнсаветы Петровны и в честь ее тезоименитства. Но замечательно, что улица близ нас именуется Захарьевской, а не Захарие-Елисаветинской. Стали мы праздновать свой храмовой праздник по «иной службе». В церкви я всегда стою рядом с чтецом. Поразил меня кондак: «Яко луна полна, свет правды от мысленнаго солнца Мессии прияла еси» и проч. Вообразился мне портрет Елисаветы Петровны, полно- и круглолицей = луна полна . Заподозрил я, что эта служба не была ли написана по воцарении Елисаветы Петровны; читал, вникал и в двух местах нашел такое выражение: в двух тропарях 9-й песни канона читаем: «Моли убо всеблагаго Владыку тезоименитыя и всех восхваляющих тя спастися душам». – «Моли всеблагаго о тезоименитой »... Так как в честь Захарии есть уже служба, то «ина служба» составляет только как бы дополнение и в ней прославляется почти одна Елисавета, только изредка упоминается Захария. Служба составлена как на великие праздники: есть паремии, и величание, при котором преудачно вместо избранного псалма, помещены слова из песни Захарии: Благословен Господь… Яко посети и сотвори избавление людем своим. – Естественно было чувствовать утешение и восторг при переходе от эпохи бироновщины к царствованию чисто русской государыни Елисаветы Петровны, но всему есть мера, и в церковь вносить свои земные интересы, и так явно и больше остроумно и тонко, чем искренно и благочестно, – неудобно. В присутствии самой Елисаветы Петровны-то, так и представляется, что все эти восхваления якобы праведной Елисавете, матери Иоанна Предтечи, относятся к тезоименитой. Потом я обратил внимание на службу 30 августа, по случаю заключения Ништатского мира: – ее, видно, писал Феофан Прокоповнч – тут есть и Авессалом и кроткий Петр, сравниваемый с Давидом и т. д. Отечественная война была не менее опасна и страшна: тогдашние люди положительно думали, что наступает конец миру, к тому же комета зловеще являлась на небе. Однако же последование о том не вошло в Минеи, а лишь в особую книжку молебствий. Александр Павлович был скромнее и богобоязненнее. «Не нам, не нам, но имени Твоему даждь славу»,·– девиз благословенного. – Я проследил также любопытную историю молебствия пред началом ученья, о котором я когда-нибудь напишу Вам. – Словом, храм Божий и церковные книги в XVIII веке сделались ареной политических симпатий и педагогических воззрений. – В Казани нет таких обширных книгохранилищ, как Императорская публичная библиотека или Румянцевский музей, но в некоторых церквах постарше есть книги церковные прошлого столетия; в них я старался навести справки относительно вышеупомянутых служб – 5-го сентября и 30 августа, – мне хотелось дознать, когда впервые явились они. Пересматривая старые книги, в том числе старопечатные из библиотеки Казанской духовной Академии, я нашел ряд явлений, которыми обозначается ход постепенного введения крупных (прописных) букв в высочайших титулах и именах. У меня перед глазами Октой (т. е. Октоих): 1-я часть, т. е. первые четыре гласа, – напечатана в Москве, при царе Михаиле Феодоровиче, но до патриаршества Филарета Никитича, в годах 7124–7127 (= 1616–1619), а вторая часть (последние четыре гласа) печаталась уже при патриархе Филарете в годах 7137–7139 (= 1629–1631). В послесловии той и другой части упоминается имя «Благочестиваго Государя, Богомудраго Царя и Великаго Князя Михаила Феодоровича», но напечатаны и имя и титулы с малых строчных букв, а тем более имя патриарха. Как издревле в рукописях прописные буквы употреблялись только в начале статьи, в начале стиха, например в псалмах, а также после большой точки , а в тексте везде писались строчные буквы без исключения имен собственных и божественных, так это вошло в печатные церковные книги и доселе соблюдается в Московской синодальной типографии. И так по церковной системе крупные буквы не означали никакого преимущества или отличия, а мелкие буквы (или строчные) не означали ни малейшего уничижения или равнодушия. Но вот начинается нововведение. Привожу факты, насколько были мне доступны в Казани старые книги. В Анфологионе, сиесть Цветослове 1715 года, видится такая особенность: выходной лист не в конце книги, а в начале, как теперь: «Во славу Святыя, единосущныя... Троицы... повелением... благословением же преосвященных архиереев между патриаршеством... издася книга сия... в царствующем граде Москве тогда-то». Здесь употреблены прописным буквы на европейский лад; титулы: Государя, Царя, Князя, Царевича начинаются прописною буквой, а имена Петра Алексиевича, Алексия Петровича и название книги Анфологион напечатаны все сполна прописными буквами. Но это и ограничилось только преддверием (= предисловием), а в самой книге этого нет, или, точнее, далеко не в такой степени. При помощи новейшего Анфология я отметил, т. е. пересмотрел все многочисленный места, где упоминается слово царь , или относящееся к нему местоимение, а также собственное имя государя, везде решительно буквы маленькие , только в последовании царских часов, накануне Рождества Христова в многолетии с полным титулом, имя и отчество Петра Алексеевича начинаются большими или прописными буквами, а все остальные буквы в обоих словах – строчные. – В одной Минее (октябрьской) 1721-го на, напечатанной по старым образцам, находится попосле приклеенный печатный лист, после того, как Петру Алексеевичу поднесли титул Императора, Великого, Отца отечества; в этом листе говорится, что Св. Прав. Синод обще с Сенатом приговорили на всех церковных службах Его Величества титул возносить, вместо царя, Iмператора (напечатано I десятеричное и прописное, так долго и печаталось в церковных книгах). В Минее августовской 1724 года, в предисловии напечатано сплошь прописными буквами ПЕТРА ВЕЛИКАГѠ ѠЦА отечества; а в самой книге титул Император только начинается крупной буквой. В этой Минее еще нет службы 30 числа на заключение мира и на перенесение мощей св. благоверного князя Александра Невского, хотя чествование сего события по свидетельству Следованной Псалтири установлено в 1724 году. – В служебнике 1734, при Анне Иоанновне, на ектениях начинаются большими буквами следующие титулы и имена: Благочестивейшей Самодержавнейшей Великой Государыне Императрице Анне Иоанн... Ея... Цесаревне Елисавете Петр. Принцессе Анне. Стоит заметить, что в сугубой ектении Императрица Анна Иоанновна упоминается (как и ныне) раньше Св. Синода, а Цесаревна и Принцесса Анна – после Св. Синода, а св. Синод упоминается сейчас вслед за государыней. Это по образцу времен патриаршеских, когда патриарх упоминался на той же ектении вслед за царем, а царица и прочие члены царской фамилии упоминались уже после патриарха. – От времен Елисаветы Петровны я видел только постную триодь 1742 года; здесь нет ни ектении, ни Спаси Господи люди твоя, но в службе утрени великой субботы, когда стихологисуется 17-я кафизма, в конце 2-й статьи слова: Троичен: «Безначальне Боже, соприсносущне Слове и Душе Святый, скиптр православнаго Императора укрепи на ратныя, яко благ»... в этом месте слово императрицы все напечатано прописными буквами. Надо полагать, что это с нее и началось, по движению благодарного русского чувства. – В особой книжке молебна на восшествие на престол Екатерины II, в ектении напечатано так: Благоч… Самодерж... Велик... Госуд.. ІМРЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНѢ АЛЕѮІЕВНЕ... ЕЯ... ПАВЛЕ ПЕТРОВИЧѢ... Их... То есть: титул императрицы, а равно имя и отчество Екатерины II, имя и отчество наследника, а так же местоимение, относящееся к одной государыне (ЕЯ), напечатаны сплошь крупными буквами, а местоимение, относящееся к ним обоим (Их) только начинается крупной буквой. – Но вот предо мной Требник 1777 года. В предисловии: слова: «Императрицы Екатерины Алексиевны... Ея... Павле Петровиче... Его... Марин Феодоровне... Синода... Требник – написаны сплошь крупными буквами... а другие слова: Повел. Благоч. Самод.... Велик... Госуд... Нашего... Наследн... Благов... Госуд... Велик... Князе... Супруге... Благоч... Госуд... Велик... Княгини. Свят... Прав... и т. д. все это только начинается крупными буквами. – В чине крещения ектения: О Благоч... Самод... Велик... Госуд... Нашей ІМРЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНѢ АЛЕѮІЕВНЕ и о Насл... ЕЯ Благ. Госуд. Цес. и Велик. Князе ПАВЛЕ ПЕТРОВИЧѢ и о Супруге ЕГѠ Благ. Госуд. Велик. Кн. МАРІИ ФЕОДОРОВНЕ... Их... И то замечательно, что в древности, в послесловиях к церковным книгам упоминалось имя только царствующего лица и патриарха; в вышеупомянутом Анфологии 1715 года упомянуты имена царя Петра Алексиевича и Царевича Алексия Петровича; в последствии стали перечислять всю царскую фамилию; на ектениях же царствующая семья, вероятно, исстари вся поминалась, но в книгах, кажется, писалась не по именам, а имя рек. – При Императоре Александре I, как видно из книг 1818 и 1820 годов, вся царская фамилия писалась крупными буквами, но собственно имена и отчества, а титул только императора и императрицы писался целиком прописными буквами, а Великие Князья и Цесаревич только начинались прописной буквой. Так дошло и до настоящего времени. Хотя у меня мало было под руками книг для справок и наблюдений, – что было, я все перечислил; но видно из приведенных примеров, что этот обычай вошел постепенно. Взялся он с образца немецких изданий XVII и XVIII веков. У немцев, и собственно у протестантов, было обыкновение посвящать свои издания государям, или князям и графам-меценатам, либо ученым; и титул и имя того лица, коему посвящена книга, писались сплошь крупными буквами; но так же писалось и название книги, а в книгах свящ. Писания и вообще богословских так писались непременно слова: Бог или лица Св. Троицы, и Спаситель, т. е. Иисус Христос . Это было во всей книге, а не в предисловии только. А у нас во всей книге все слова: Бог, Господь и т. д. пишутся строчными буквами, как, впрочем, и следует, держась древнего обычая, а титулы и имена высочайшие сплошь пишутся прописными буквами. Это не совсем точно отвечает немецким образцам; но и следует ли идти по чужим стопам в области православной церкви? Я не говорю о документах государственных, о книгах светских: в них пусть следуют примеру просвещенных государств. Настоящее время мне особенно представляется важным – почему? Теперь поголовно почти учатся все крестьяне, и теперь стараются и духовное, и учебное ведомства вводить в круг учебных книг церковные книги, наприм. Учебный часослов; теперь наконец педагогика требует все объяснять, а учащиеся приучаются, привыкают на все требовать отчета: наконец в начальных школах требуется и орфография, и уменье ставить точки и прописные буквы, но вообще составляется наглядное впечатление , что в именах несобственных прописная буква выражает уважение и преимущество , – поэтому-де в письмах местоимение Вы пишется прописной ради уважения или вежливости, а есть и такие толкователи: «Пиши Архиерей с большой буквы, а пономарь с маленькой» и т. п. Во всяком случае, выходит что-то неудобное, – Бог и Спаситель – с маленькой буквы, а существа земные, хотя Богоизбранные, с большой буквы и даже сплошь пишутся крупными буквами. – Во всяком случае, это противно старому вековечному обычаю церковно-славянской письменности и печати. – Как-то случайно взглянул я в единоверческом часовнике статью: ектения о державном православном царе, – все титулы напечатаны сплошь строчными буквами, но имен нет, а имя рек . Даже завидно стало, а впрочем, сбылось писание: не обуи ли Бог премудрость премудрых? – Ужели же нельзя вернуться в этом частном случае к доброму старому? В мае 1883 г. года я читал в газетах, как происходило священное венчание на царство, при этом (забыл я, в какой именно момент) Государь в порфире преклонился в землю пред Богом. Мне представилась поразительная картина и идея: когда земное величие смиренно и умиленно, благоговейно повергается, пред Всевышним Царем царствующих, это ведь вдвойне умилительно и религиозно. Добровольное смирение в области религиозной может только возвысить величие ореолом благочестия. NB. Около года подобные мысли приходили мне в голову; я их таю, никому не сообщаю. Вот теперь пишу настоящее письмо своей рукой, и нелегко будет Вам его прочитать, хотя я еще усиливался воздерживать свою руку от скачков и от торопливости. Но когда я все более и более увидел из Ваших драгоценных писем доказательства Вашего высокого ко мне доверия, я не усомнился сообщить, свои по этому орфографическому вопросу наблюдения, соображения и даже, – не скрою, – желания, в том убеждении, что Вы не сочтете это за легкомыслие или за праздное буквоедство, а тем паче за дерзкое посягательство. Я говорю ввиду учебного всероссийского дела. Аще что недописах или преписах, Бога деля не клените. Это письмо должно прийти к Вам уже тогда, когда церковь озабочивается об исправлении и очищении своих чад. И да даст Господь нам течение поста совершити в покаянии и здравии. 25 1 марта 1884 года. О статье профессора Академии Некрасова, на которую Вы изволили обратить внимание по ее началу в 1 № Православного Собеседника, я слышал, что это есть небольшая проба, которая ограничится заметками на две первые главы Евангелия от Матфея; эти заметки относятся собственно к русскому переводу Евангелия. Так как этот перевод напечатан по благословению Святейшего Синода, то редакция Православного Собеседника и сам автор осмелились и решились напечатать только небольшой образчик и ожидать, как будет это принято нашими учеными богословами, и – что главнее – не произведет ли неприятного впечатления на членов Святейшего Синода: при благоприятном же и снисходительном приеме со стороны церковного правительства, подобные заметки могут-де быть продолжены. Судя по-человечески, этим делом мог бы огорчиться высокопреосвященнейший владыка С-Петербургский, так как под его высшим руководством печатался русский перевод Библии и Нового Завета; но и он, по всей вероятности, отдаст предпочтение делу общему церковному пред личными счетами. Следовательно, вопрос сводится к тому, насколько владыки убедятся рассуждениями и доказательствами профессора Некрасова. Во всяком случае, желательно иметь сведение, конечно частное, о взгляде членов Святейшего Синода на указанную статью и принципиально – на попытку касаться русского перевода Нового Завета, а равно о том, как сами Вы найдете оную по своему православно-русскому чувству и по научному сознанию. Мой доклад № 118 в случае неудобности или ненадобности, может быть оставлен без последствий, т. е. без ответа, чтобы не плодить пустых бумаг за номерами. 26 16 марта 1834 г. Ваше письмо от 3 марта по тону и чувству участливо-жалостливое, но по смыслу и существу дела ужасное, поразило меня до крайности, и я начинал утопать в отчаянии; сознавал необходимость и долг писать, но не успел еще собраться с духом, как получаю новое Ваше письмо от 6 марта, не только успокоительное, но поистине радостное и светлое. От всей глубины сердца приношу Вам, гуманнейший Константин Петрович, самую искреннюю благодарность, во 1) за Остроумова, во 2) и за себя. Остроумова решается судьба и его многолюдного семейства; а ко мне участие Ваше простирается до самого нежного попечения о моих чувствах. Теперь с покойной совестью можно бы поставить точку; но от переполненного сердца не могут молчать уста. В числе документов и записок отправленных мною к Вам, в виде посылки, 2 сего марта, находятся засвидетельствованные копии с представления Остроумова к награде бывшему Министру народного просвещения барону Николаи и ему же официальное письмо; когда по первому представлению Остроумов был оставлен без награды, то в письме было изложено настоящее ходатайство, весьма энергичное, о награде; и так как Министром скоро был высочайше назначен Иван Давыдович, к нему было послано особое письмо, которым внимание его обращалось на предыдущее ходатайственное письмо барону. Все это писано было исправлявшим должность генерал-губернатора генерал-лейтенантом Колпаковским, потом и другим исправлявшим должность генерал-лейтенантом Абрамовым. Остроумов опять был представлен к той же особенной награде, – 4 степени Владимира. Все это было до Забелина. Награждение же его в 1883 г. последовало по представлению генерал-губернатора Черняева (я его и представил Вам в копии), которое изложено таким сильным и особенным складом, что Михаилу Григорьевичу, человеку военному и своеобразному, вполне свойственно, а с деловым и чиновным слогом Забелина вовсе не согласно, и потому я уверен, что это представление написано Черняевым или под его диктовку, а отнюдь не Забелиным, хотя, конечно, с его согласия. Забелин будто бы перевел Остроумова на «лучшее место». Место директора гимназии, ни по рангу, ни по окладу, не выше директорского места в учительской семинарии, но последнее гораздо симпатичнее гимназического; я свою семинарию не променяю ни на какую гимназию в свете, а Остроумов соединял с семинарией ташкентской свои мечты и идеалы миссионерские. Этим бы попрекать и не стоило... Остроумов имеет основательное, разумное, вполне убежденное понятие об инородчестве, о мусульманстве, о среднеазиатском духовенстве и т. п. Все эти понятия приобрел он в Казанской Академии и сам старался развивать их и преподавать; он счастлив был, нашедши в К. П. Кауфмане почти совершенно те же взгляды, воспитавшиеся на виленских ксендзах. (В 1877 году, когда Остроумова еще только приглашали в Ташкент, в проезд чрез Казань генерал Кауфман позвал меня к себе, как об этом я упомянул в своей брошюрке: «Из переписки о применении русского алфавита к инородческим языкам», стр. 25. Я только намекнул там на его беседу, но он мне много сообщил преинтересных своих суждений и принципов государственного значения; когда-нибудь я изложу их в особом письме). М. Г. Черняев повел будто бы совсем другую политику с мусульманством и вообще с иноверием. (Это я читал недавно в газетах). Полагаю, что это было тягостно для сердца Остроумова. Раз он мне намекнул в письме, что теперь туземные муллы поднимают, по-видимому, головы. Очень может быть, что он высказывал печали своего сердца в кругу своих ташкентских знакомых. В своей записке, поданной Ф. К. Гирсу (черновую я Вам отправил 2 числа) Остроумов изложил свои мысли о народном образовании в крае, мысли очень дельные, а главное, душевные и горячие, убежденные. В сношениях и беседах со своими коллегами и главным инспектором, быть может, приводилось ему говорить горячо, настойчиво и даже горько и желчно, особенно когда этих мыслей его не разделяли, а еще более, когда их не опровергали резко, а легкомысленно вышучивали. И вот такой голос вопиющего в пустыне обозван интригой, и то, чем нужно дорожить, и тем более чем это реже, – это самое преследуется, как злодейство. Также невыгодно г. Забелин «отзывается об воспитанниках Казанской духовной Академии, привезенных или выписанных Остроумовым». – Остроумов никого не привозил и сам никого не выписывал. Сам Остроумов попал в Среднюю Азию потому, что Κ. П. Кауфман чрез г. Куна просил меня рекомендовать ему из преподавателей Казанской учительской семинарии в директоры предположенной им Ташкентской семинарии. Я рекомендовал Остроумова. Долго велась переписка об учреждении семинарии, чтобы Остроумова заблаговременно иметь в крае, учреждена для него сначала должность инспектора народных училищ. Между тем было открыто нисколько училищ русско-туземных низшего разряда; туда шли из России кандидаты начального учительства, вроде приходских учителей; Остроумов дал мысль пригласить кончивших курс Казанской духовной академии, понимая важность этих скромных зародышей русского просвещения в крае. Несмотря на крайне невыгодное положение этих училищ по рангу и жалованью учителей, туда пошли академисты, все магистранты: Муропиев, Софийский, Позднев и действительный студент Воскресенский, они пошли с восторженной готовностью разделить патриотические труды своего наставника. Сначала поступили заведующими учителями русских училищ для туземцев: Перовского – Воскресенский, Самаркандского – Муропиев. В 1879 г. открыта Ташкентская учительская семинария, – Воскресенский и Муропиев поступили в семинарию, а на их место приехали следующего выпуска казанские магистранты: Софийиский с женой в Перовск и Позднев с женою в Самарканд. Жена Софийского, дочь казанского священника, получила гимназическое образование: она сделалась заведующей в Перовском женском училище; жена Позднева домашнего воспитания не могла получить никакого места. От этого, в связи с тем, что с предсмертною болезнью К. П. Кауфмана, который ценил и поддерживал казанцев, противоположная гидра (ошибся – партия) подняла свою шипучую голову, – Позднев удалился в Россию, а супруги Софийские, в двои рук работая, могли прокормиться. Прошлым летом они приезжали в Казань, Софийскиий заходил ко мне и порассказал вещи, между прочим насчет Забелина, забавные, но скорее грустные, чем смешные. И вдруг я получаю телеграмму от Забелина, чтобы я уведомил Софийского, что он переведен в Ташкентскую семинарию и должен поспешить на место служения. Но тогда Софийского уже не было в Казани, он задолго выехал, чтобы посетить свою мать – бедную просфирню близ Моршанска – и свояка в Перми. Полагаю, что он в Ташкенте. Это человек очень умный, серьезный, дельный и не горячится. Я забыл объяснить, каким образом эти казанские академисты попали в Среднюю Азию, т. е. по чьему вызову... Относительно приглашения воспитанников Казанской Академии, и именно противомусульманского отделения, всегда была переписка между мной и Куном: он просит меня, иногда с наименованием лица, по указанию, конечно, Остроумова, а иногда неопределенно, пригласить или выбрать на училищную службу кончивших курс академии, я, в свою очередь, старался и лично знакомиться с этими студентами, и осведомлялся о них у начальства и профессоров академии. Стало быть, Остроумов и с этой стороны не виноват: академисты – его бывшие ученики, и которых он желал иметь своими сотрудниками в Туркестанском крае, прошли чрез критику нескольких человек. Весной 1878 года сам Кун в моей квартире целый вечер беседовал с этими академистами: Муропиевым, Софийским, Поздневым и еще Агрономовым. Последнего, впрочем, не благословили так далеко ехать его родители. Он поступил на службу в Рижскую духовную семинарию. Это свидание с Куном устроилось таким образом: на рассвете Троицына дня (т. е. дня св. пятидесятницы) 4-го июня, получаю я телеграмму из Нижнего от Куна; пишет, что вечером этого числа заедет ко мне с парохода и желал бы лично познакомиться с воспитанниками академии, желающими поступить на ташкентскую службу. Я и пригласил этих студентов, и мы с часов 6 вечера ждали Куна. Он приехал еще засветло. Первым долгом мы с ним поздоровались, и он благодарил меня за Николая Петровича (т. е. за Остроумова); потом я ему представил вышеупомянутых академистов, и он часов до 12 беседовал с ними и очень любезно распрощался... Какие же мои средства спасти человека честного и нравственного и его семью, и спасти знающего и ревностного деятеля? И совестно и жаль мне беспокоить Вас, но и не к кому мне прибегнуть за помощью. И в этом приливе и отливе надежды и сомнения, право, приходишь иногда к печальным размышлениям. Пословица говорит: «Шила в мешке не утаишь». Сыны века мудрейшие сынов света в роде своем суть. Я уверен, что г. 3. чует, где зацепка, которая еще держит Остроумова. Эта зацепка – в Казани, к чему доказательством служат толстые письма Остроумова в Казань NN и из Казани от того же NN к Остроумову, и письма в тот и другой конец заказные. Г. 3. еще в начале или летом прошлого года, в минуту благодушия, осведомлялся у Остроумова, уступит ли ему NN 22 свое место. Такую злокозненную зацепку следует сковырнуть, тогда все эти Остроумовы полетят, и все будет гладко. – Подобная мысль о зацепке мне только на днях в голову пришла. Вечером, уже при огнях, иду я по улице, один, и все тихо, и напало на меня раздумье, сначала какое-то неопределенное, а потом яснет, яснет, и является вопрос: что такое я на свете и могу ли я кого огорчить? Но что же у меня есть? Ничего или почти ничего; мне только желается, чтобы инородцы учились, переводы их продолжались, мало-мальски способные и усердные в служение христианскому Богу допускались, – все это вещи, по-видимому, самые безобидные, но, тем не менее, были, и теперь, быть может, еще найдутся люди, которые готовы считать всякую инородческую книжку за целую литературу, отслуженную по-инородчески всенощную – за покушение на целость отечества. Сегодня я получил пресимпатичное письмо от Симбирского преосвященного Варсонофия. Между прочим пишет: «Вот чуваши – это сущее горе мое (по ходу речи видно, что преосвященный чуваш называет горем потому, что они не знают русского языка, а может быть, по имеющемуся в некоторых местах расположению чуваш к магометанству). Благодарю Вас за присланные мне через Ивана Яковлевича 23 службы на чувашском языке. Наши ваших недолюбливают (это значит, что русские священники недолюбливают инородцев, которые производятся на духовные, священно-служительские должности). Поставил я в прошлом году священника из природных чуваш. Но недавно получил анонимное письмо… с присовокуплением, вот де, каковы они – эти инородцы. Вызываю к себе для назидания и уяснения. И станешь в тупик, если кийждо будет искать своих си, а не будет смотреть на общую пользу и на делание пастырское, как общее о спасении ближнего дело. Но я ушел далеко в сторону, а возвращаясь в Ташкент, позволю себе заключить настоящее письмо следующим соображением. Если удержится в Ташкенте учительская семинария, в нее нужно возвратить Остроумова. Если семинария преобразуется в русско-инородческое училище низшего разряда, начальником его нужно сделать Софийского, если только он в Ташкенте. Воскресенского я рекомендовал в инспекторы киргизских школ Уральской области. Но приятная перспектива в горах Алтая: поставление Томским викарием и начальником Алтайской миссии о. Макария – есть дело весьма удобное и благовременное, да и преосвященный Владимир отличный и талантливый миссионер и святитель. Этот о. Макарий, маленький, худенький, жил в Казани около полутора года в 1868–9 годах; 18 июля 1869 года он был в крещено-татарской школе и представлялся государю императору и государыне императрице. Отец Макарий – человек добрейший и кроткий, истинный ангел, пресимпатичнейший. Алтай и алтайцев любит душевно; алтайский язык изучил основательно. Но что главное, он поступил в Алтайскую миссию послушником прямо по окончании курса в Тобольской духовной семинарии, в 1854 году, на свежие следы того великого Макария, который основал Алтайскую миссию, потом он был во все управление, лет 18, преосвященного Владимира, и вот у него в виду два образца миссионерских, ему остается идти по их следам. И нужно его подержать там подольше. Он очень, даже слишком, скромен. Я потерял из виду преосвященного Дионисия: но он еще едва ли доехал до Уфы. Жив ли он? Не слег ли где в Сибири? С глубочайшие почтением и совершенною преданностью имею честь быть... Профессор Некрасов пишет всегда сдержанно и прилично. Вы предполагаете отпечатать десять особых экземпляров Нового Завета, а не лучше ли побольше, до 40–50 экземпляров, на всякий случай – уж расход не Бог знает какой. 27 22 марта 1884 года Вчера в Академии мне показывали бумагу Учебного·Комитета при Св. Синоде, который спрашивает совет Академии, определен ли кончивший в 1883 г. курс кандидат Алексей Воскресенский преподаватель Закона Божия в Казанской крещено-татарской школе. Так как в совете Академии нет об этом никаких сведений, то совет обращается ко мне за таковыми, и я не замедлю сообщить их. Но считаю нужным, для ускорения дела, доложить Вам о моих сношениях по означенному делу о Воскресенском. Когда последовал синодальный указ на имя высокопреосвященнейшего Палладия от 26 ноября 1883 года за № 3680, я докладом 17 декабря просил его высокопреосвященство благословить Воскресенского преподавать Закон Божий в крещено-татарской школе. Владыка, на это мое ходатайство, предложением от 20 декабря за № 613 уведомил, что им преподается благословение кандидату Казанской духовной Академии Алексею Воскресенскому на преподавание Закона Божия в Казанской центральной крещено-татарской школе. Но по моему частному приглашению (да и школа крещено-татарская есть частное заведение, а я слыву ее учредителем), Воскресенский преподает в ней Закон Божий с 15 октября 1833 года. Потом я обратился в Костромской епархиальный комитет, а) частным письмом к влиятельному члену оного г. Широкому и б) официальной бумагой в самый комитет. Тот и другой документ для видимости при сем в копии представляю, а здесь только поясню, что в официальной бумаге я воздержатся от всякого разъяснения моих побуждений и миссионерских соображений; зато в письме совершенно откровенно и подробно изложил свои мысли, которые было бы неудобно оглашать. Я основывался на двух главным образом пунктах: 1) на том, что всякий епархиальный комитет есть неразрывная часть Православного Миссионерского общества, которая не может считаться и своими деньгами; 2) противомагометанское миссионерство должно иметь во всем Приволжском крае общую систему, взаимную связь, с центром в Казани; а без этой связи разрозненные меры отдельных епархиальных комитетов не будут успешны и плодотворны. К этому я присовокупил и свой беспристрастный отзыв о Воскресенском, как о человеке способном и, главное, расположенном к миссионерским знаниям, но далеко не овладевшем ими; ему предстоит долгое еще изучение, для которого обильные и разнообразные средства представляет Казань, а Кострома никаких. Я не преминул пояснить, что, служа в Казани и занимаясь здесь изучением противомусульманских предметов, Воскресенский может быть полезен и для Костромского комитета. Кратко сказать, я надеюсь, что мои соображения не должны быть оскорбительны, ни вредны для костромского миссионерства. Письмо мое г. Широкому отправлено по частям в два приема, 24 и 28 декабря 1883 года, а отношение в комитет костромской за №871 – 28 того же декабря. Доселе не получаю никакого ответа, ни официального от комитета, ни частного от г. Широкого, и не имею никакого известия из Костромы о судьбе моего ходатайства. Вышеупомянутый запрос Учебного Комитета не означает ли, паче чаяния, какой-либо перемены в распоряжениях духовно-учебного начальства? Во всяком случае, осмеливаюсь почтительнейше и убедительнейше просить Вас, не примете ли на себя труд частным образом посодействовать благосклонному приему и исполнению вышеупомянутого ходатайства моего со стороны Костромского владыки и комитета. С другой стороны, полная справедливость требует, чтобы содержание Воскресенскому назначено было со времени действительного преподавания им Закона Божия в крещено-татарской школе, т. е. с 15 октября 1883 года. Копия Приложение к письму 22-го марта 18844 года. Милостивый государь, Семен Иванович! Наслышавшись о Вас от Порфирия Николаевича Масленникова 24 . я сочел полезным и нужным обратиться к Вам с просьбой о содействии в деле, касающемся Костромского епархиального комитета православного миссионерского Общества. В нынешнем 1883 году окончил курс наук в Казанской духовной академии стипендиат Костромского епархиального комитета А. А. Воскресенский. Я с ним познакомился за полгода до его окончания курса чрез заведующего крещено-татарской школой священника Василия Тимофеева, с которым г. Воскресенский ведет давнишнюю дружбу. Узнав, что г. Воскресенский занимается Алкораном в подлинном его тексте и толкованием на Алкоран казы Бейзавия на арабском же языке, и удостоверившись, что он живо интересуется противомусульманскими предметами и способен работать энергично, я просил его разобрать рукописные сочинения покойного профессора Гордия Семеновича Саблукова. Такие занятия Воскресенского скоро с ним меня сблизили, а теперь он принимает более деятельное участие при издании противомусульманских трудов Саблукова. Наконец возникла у меня мысль, что в интересах миссионерского дела Воскресенскому следует остаться в Казани, хотя я и знал, что Костромской епархиальный комитет готовил и предназначал его к миссионерскому служению в своем непосредственном ведении. Изложу Вам откровенно те соображения, которые привели меня к такой мысли и как бы к противодействию Костромскому епархиальному комитету. Все магометанское население Костромской губернии ограничивается небольшой слободкой вблизи Костромы. Там, как я слышал, татары по языку и частью по обычаям и образу жизни почти совсем обрусели. Татарский язык они наполовину уже забыли, магометанского образования никакого не имеют. Если их предоставить естественному ходу жизни, то чрез несколько десятков лет от их татарства останется одно только смутное воспоминание. Если же применить к ним средства для ускорения их полного обрусения и обращения к христианской вере, очень может быть, что этим вызовется в них противодействие. В Казанской губернии и в других близких к ней местностях действительными фактами подтверждается та мысль, что татары, – вообще отличающиеся энергией, всегда стараются парализовать действие миссионерских школ и других миссионерских мероприятий открытием своих школ, постройкой мечетей и т. п.; в крещено-татарской деревне, наклонной к магометанству, стоит открыть братскую школу, чтобы сейчас же открылись там две-три тайные магометанские школы. Поэтому с большой вероятностью можно предсказать, что если Воскресенский откроет свои миссионерские действия у костромских татар чрез обучение, например, татарских детей русской грамоте, или чрез собеседование со взрослыми татарами о делах веры, тогда и костромские татары встрепенутся, а казанские мусульмане не преминут подать им помощь учеными муллами и учителями; костромские татары сами поедут в Казань учиться в здешних магометанских училищах. Это, – я повторю, – непременно случится, потому уже, что казанские татары хорошо знают Воскресенского и, вероятно, проникли его цели и замыслы: теперь наши татары зорко следят по газетам и по действительной наглядности за всяким шагом русского миссионерства. Кроме этого, я должен по справедливости сказать, что Воскресенский далеко еще не овладел противомусульманскими знаниями и не особенно силен не только в языке арабском, но и в татарском. Но если сообразить, что в настоящее положительное и прозаичное время весьма редко можно встретить человека, который бы поинтересовался такими сухими и некорыстными предметами, как татарский язык и арабские книги, то Воскресенский составляет исключение из общего правила. Он сердечно расположен к противомусульманским занятиям. Этим его расположением и нужно воспользоваться для общего блага. В Костроме он не будет иметь никаких средств для дальнейшего продолжения своего миссионерского образования; Казань же, напротив, представляет разнообразные и обильные пособия к изучению татарского языка и мусульманской мудрости. Нужно и то принять во внимание, что Казань нельзя резко отделять от Костромы; эти два города один от другого недалеки, притом они соединяются Волгой. Кострому можно считать отраслью в мусульманском отношении, а самое-то сердце магометанства в России это Казань. Нужно сосредоточить свои усилия против мусульманства в сердце, а не в оконечностях его. Позволю себе я и на то обратить внимание Ваше, что Костромской епархиальный комитет есть неотделимый член Православного Миссионерского Общества, и потому он не должен и не может устраняться от общих соображений и потребностей противомусульманского миссионерства, коль скоро он вздумал вступить в эту область миссионерской деятельности. В силу таких соображений желая оставления Воскресенского в Казани, я предположил наилучшим, наиболее подходящим к этой цели местом быть ему при Казанской крещено-татарской школе преподавателем Закона Божия. Господин обер-прокурор Св. Синода отнесся к моей идее сочувственно и благосклонно, и отношением хозяйственного управления при Святейшем Синоде от 14-го декабря за № 13695 я уведомлен, что Святейший Синод определением от 12октября/16 ноября 1883 г. за № 2062 постановил: «Потребную на содержание преподавателя Закона Божия означенной школы сумму по 700 рублей в год отпускать на счет состоящего в распоряжении Святейшего Синода капитала на распространение православия между язычниками в Империи; что же касается служебных прав такого преподавателя и самого замещения этой должности кандидатом Казанской духовной Академии Воскресенским, предоставить такому-то Ильминскому войти о сем, с кем следует, в подлежащие сношения». Я и вошел в сношения, а именно: 1) исходатайствовал у высокопреосвященнейшего Палладия, архиепископа Казанского, благословение Воскресенскому на преподавание Закона Божия в крещено-татарской школе; 2) ныне отправляю доклад в Костромской епархиальный комитет об освобождении Воскресенского от обязательной службы в Костроме и о высылке мне его документов. Я, впрочем, убежден, что свобода от формального обязательства не истребит в благодарном сердце Воскресенского обязательства нравственного – служить комитету родной епархии, давшему ему средства к высшему образованию. Служа в Казани, Воскресенский может содействовать видам оного комитета: в вакационное время он может ежегодно проживать в Костроме, может доставлять родному комитету разные книжные или письменные пособия миссионерского содержания. Присовокуплю еще одно слово. Не думаю я, чтобы Костромской епархиальный комитет ограничился чисто формальным распоряжением, чтобы Воскресенский прослужил столько-то (4) лет в миссионерском служении у костромских татар; стало быть, после этих обязательных лет он волен идти на все четыре стороны. На чем же основывается этот 4-х летний срок служения? В деле религиозных преобразований 4 года ничего не значат. С какого времени и в каком виде начать действование на костромских татар, – это опять вопрос, который Воскресенским и будет разрабатываться, и связь его с Костромским епархиальным комитетом не прерывается. Но только, пожалуйста, не печатайте и не оглашайте свои миссионерские замыслы, ибо сведения, подобные напечатанным в отчете Костромского комитета с 1-го января 1877-го года по 1 сентября 1878 года, страница 7-я, 8-я и особенно 9-я, могут дойти и до татар вашей слободки и взволновать их мирное житие; тогда лопнет всякая возможность миссионерствования. Миссионерство есть своего рода духовная война, а воюющие стороны никогда не разглашают своих планов и сил. Изложенное здесь я не решился бы поместить в официальном докладе комитету, а Вам частно их сообщаю и покорнейше прошу частно же пересказать владыке-председателю, а также оо. и гг. членам комитета, дабы они могли составить истинное понятие о моих видах на Воскресенского и не усомнились исполнить мое усерднейшее ходатайство об увольнении его от своего формально-непосредственного служения. (Письмо это отправлено 24-го декабря, а конец оного 28-го декабря 1883 года. С. И. Широкому, секретарю Костромской духовной консистории, деятельному и влиятельному члену местного комитета). Копия В Костромской епархиальный комитет Православного Миссионерского общества. – 28 декабря 1883 г. № 871. Хозяйственное Управление при Святейшем Синоде от 14-го сего декабря за № 13695 сообщило мне, что вследствие моего ходатайства об учреждении при Казанской крещено-татарской школе должности особого преподавателя Закона Божия, с окладом не менее 700 руб. в год, и с назначением на эту должность кандидата Казанской духовной академии Алексея Воскресенского, Святейший Синод постановил потребную на содержание преподавателя Закона Божия означенной школы сумму по семи сот рублей в год отпускать на счет состоящего в распоряжении Святейшего Синода капитала на распространение православия между язычниками Империи, а относительно самого замещения этой должности кандидатом Академии Воскресенским предоставить мне войти, с кем следует, в подлежащее сношение. Так как г. Воскресенский обучался в Казанской духовной академии за счет Костромского епархиального комитета, то я, согласно выше приведенному постановлению Святейшего Синода, имею честь покорнейше просить епархиальный комитет, не найдет ли он возможным освободить стипендиата своего, Воскресенского, от обязательной службы в непосредственном ведении комитета, дабы он мог поступить на подобное служение в Казанской крещено-татарской школе. 28 3 апреля 1884 года. Я положительно приведен в восторг Вашей фотографией и Вашим важным для меня письмом, свидетельствующим о благосклонном и исполненном трогательного и дорогого для меня доверия приеме моих сетований на прописные буквы. Отныне Ваши черты и Ваш взор, задумчиво внимательный и симпатичный, будут меня еще более воодушевлять к откровенному изложению моих впечатлений, наблюдений и соображений. Искренно благодаря за все это, считаю своим долгом принести Вам от полного сердца поздравление с наступающим (а когда Вы получите это письмо уже наступившим) светлым торжеством Воскресения Христова. И ради великого сего праздника, желая доставить Вам духовную радость, представляю буквально точную выписку из письма бывшего ученика Казанской учительский семинарии Большакова. Здесь живо изображены: его заботливость о христианском просвещении своих прихожан черемис, и то волнение, с каким он вел дело открытия школы, и неописанная радость при неожиданном и счастливом исполнении его забот. – В письме 25 июля 1883 года об этом именно Большакове (в ответ на мое уведомление о его рукоположении) писали Вы: «Дай Бог доброго пути вашему крестьянскому ученику, рукоположенному во диакона. Хорошо бы нам таких добрых соков вливать в наше духовное сословие» – Действительно, некоторые личности крестьянские и вообще из мирян отличаются свежестью и жизненностью. И дай Бог , чтобы Ваше молитвенное благожелание навсегда поддержало Большакова в его усердной и доброй приходской деятельности. В сообщенном мне Вами 6 номере Оренбургских Епархиальных Ведомостей интересна заметка Позднева о речи Ренана против магометанства и о возражении на него петербургского муллы Баязитова. Последнее (по словам Позднева) возбудило чрезвычайно живой интерес к себе в умах оренбургских мусульман: они повыписывали себе возражение Баязитова в значительном количестве экземпляров и читают, а для тех татар, которые не понимают литературного русского языка, переводят на татарский язык. Я еще раньше читал речь Ренана по-французски; он сильно и остроумно и резонно написал против ислама , но в конце почти столько же наговорил против католичества и вообще против религии. Религия-де стесняет свободное исследование. В русском переводе А. Ведрова весь конец опущен. Читал я и возражение муллы Баязитова. Оно произвело на меня такое впечатление, что это писал не мулла; вся манера и взгляды – алимовские; и я подумал, что статью писал мурза Алим, а мулла только номинально приплетен ради мусульманского эффекта. В конце его возражения приводятся научные арабские афоризмы русскими буквами. Что транскрипцию могла исказить русская типография, это не диво; но русский перевод арабских текстов и научных выражений представляет иногда такие особенности, которые ведут к подозрению, что мулла, который толмачил эти тексты, совершенно не знаком с русской научной терминологией, а тот, кто излагал по-русски, совсем не знаком с магометанской наукой. Брошюра напечатана роскошно и можно думать, что она производит впечатление и на русскую интеллигенцию, которой одна часть злорадствует, хотя мнимому, торжеству магометанства над христианством, а другая ничего не понимает в магометанстве. Но надо отдать справедливость татарам: они ловко умеют вести свои дела, – совмещая религиозный фанатизм истовых татар, а не вернее ли – эксплуатируя фанатизм татарской массы, – и вместе прикрываясь мантией самого свободного и гуманного рационализма. Кажется, мы, казанцы, этого не понимаем и тоже обольщаемся казистой внешностью и напускным радушием татар. Приложение к письму Из письма священника села Арино, Царевококшайского уезда Казанской губернии, Евфимия Большакова, из русских крестьян, окончившего курс в Казанской учительской семинарии в 1875 г., потом служившего учителем начального народного и приходского училища в июле 1883 г. рукоположенного во священника сказанного села, – из письма его к директору Казанской учительской семинарии Н. Ильминскому от 22 марта 1884 года 25 . Почтенный А. Н. Смирнов 26 , по всей вероятности, передал Вам, что я открыл начальную школу в одной из деревень нашего прихода, в центре языческого населения. Вам, я думаю, любопытно узнать, что это за школа: поэтому для более ясного представления о ней изложу вкратце историю ее возникновения и открытия. Вам, кажется, известно уже, что наш приход, состоящий чуть не из полсотни деревень, раскинутых на довольно большом пространстве, – разделен по исправлению христианских треб на три части (по числу священников). Язычники до 200 душ почти всей массой находятся в моей части прихода. Об этом обстоятельстве, я узнал тотчас же по приезде моем в Арино, в августе истекшего 1883 года. Нельзя было мне не обратить внимания на это последнее обстоятельство. И вот у меня явилось непреодолимое намерение открыть школу в центре язычников. Но как приступить к этому? Известно, что школа и до сих пор находит противников себе даже среди наших русских мужичков, особенно где-нибудь в глуши, подальше от света Божьего. Вообще открытие школы сопряжено с большими хлопотами и в русской деревне; еще более затруднительно открыть школу среди инородцев и притом язычников. Имея в виду могущие случиться неуспехи, я затаил в себе на время намерение открыть школу. Между тем я не дремал: при всяком удобном случае я внушал черемисам мысль об учреждении школы, объясняя примерами пользу от изучения грамоты; ездил с этою целью и нарочно несколько раз. Такие беседы велись мной большей частью с каждым черемисином отдельно: с одним объясняться легче и удобнее, чем со многими зараз, в чем я имел теперь случай убедиться. Дело, по-видимому, подвигалось вперед. Но это казалось так только тогда, когда я беседовал с каждым порознь. Однако тянуть время было нельзя (это было уже в январе, следовательно, в половине учебного года) и я решился собрать сходку жителей той деревни, где предназначено было мною открыть школу. Лишь только я вошел в мирскую избушку, где собрался народ на сходку, как послышались в разных углах восклицания по-русски и по-черемисски: «Не надо!», «Не пустим!» и затем поднялся невообразимый гвалт, из которого я мог понять только то, что о школе они и слышать не хотят и чтобы я убирался подобру-поздорову – восвояси или навязывался со своими услугами, кому угодно, только не им... Меня обдало холодом; у меня и руки опустились, и язык не повиновался мне: все мои планы разрушались одним ударом возбужденной толпы черемис. В эту критическую минуту я, впрочем, не потерял присутствия духа и с удвоенною энергией принялся убеждать всех и каждого в полезности школы. О каком бы то ни было пособии на школу, понятно, не могло быть и речи. Черемисы притихли и разбились на группы; между ними начались оживленные разговоры, причем черемисская речь пестрилась русскими выражениями, «бачка», «училище», «бачка говорит правду», «учить ребятишка надо» и т. п. Это придало мне бодрости, и я предложил им вопрос о школе, желая, во что бы то ни стало, добиться цели теперь, или на все дело махнуть рукой. Наступило мучительное молчание: минута показалась мне часом. И вот – кто опишет мою радость? Прозвучало дружное и желанное «согласны!» Чрез минуту приговор был готов и в него – вообразите! – включили условие, которым те же самые черемисы обязались навсегда давать отопление для школы. С приговором – этим сокровищем, как мне тогда казалось, – я полетел домой, беспрестанно ощупывая карманы, все еще как бы не веря своему успеху. Приговор я представил г. инспектору В. Ф. Люстрицкому, который и разрешил мне открыть школу, а высокопреосвященнейшему Палладию благоугодно было утвердить меня законоучителем новоучрежденной школы. Таким образом я состою теперь в должности законоучителя в 3-х школах, которые отстоять от Арина – одна (новая) в 8 верстах, другая (фабричная г. Хохрякова) в 14 и третья в 25 верстах. В день открытия школы, 4 февраля, после молебна, принято в школу 8 мальчиков и затем потянулись туда один за другим черемислята, крещеные и язычники, и к 1-му марта было уже 29 человек. Вы, конечно, понимаете, как радуют меня эти успехи. Смею думать, что и Вам, многоуважаемый Николай Иванович, приятно слышать все это. Приезжавший на днях в Арино В. Ф. Люстрицкий сообщил мне, что вновь учрежденная Кутюк-Кинерская школа принята Царевококшайским земством на свой счет и что на эту школу ассигновано пособие в количестве 50 руб. от Святейшего Синода; обещало будто бы и братство Св. Гурия какую-то помощь этой школе. Земством, между прочим, назначено учителю жалованья по 120 руб. в год и высланы кое-какие учебные пособия и принадлежности. Учитель – природный черемис из окончивших курс учеников Аринского двухклассного училища. Обучение он ведет на черемисском языке, так как большинство учеников ни слова не понимает по-русски. Главными предметами преподавания служат – обучение чтению, письму, молитвам и начальному счислению устному на цифрах и на счетах. Недавно началось и обучение учеников пению. Со дня открытия школы этого нельзя было сделать, потому что ни один ученик не знал и самой кратчайшей молитвы. На четвертой неделе поста ученики-новички приходили в Арино говеть; квартировали в моем доме (месяц тому назад я купил себе дом за 130 руб.). Церковные службы и обстановка в храме – все это, по-видимому, произвело на мальчиков сильное и приятное впечатление, многие из них, как оказалось, были в церкви только тогда, когда их крестили. Обращаюсь к Вам, многоуважаемый Николай Иванович, с почтительнейшей просьбой, – не укажете ли мне еще какие-либо способы воздействия на инородцев и в особенности – язычников. Я совершенно убежден в том, что школа в этом случае считается и должна считаться одним из надежнейших и вернейших средств, но зато действие ее (влияние) на массу медленно, почти незаметно; а черемисы между тем продолжают пребывать во тьме и сени смертной, что весьма прискорбно видеть. В особенности мне прискорбно видеть то, что храм наш всегда пуст ; черемисы собираются в храм массами раза три-четыре в год: в Пасху, в Рождество, в Троицу, и еще в какой-то великий праздник; в воскресные дни черемисы работают, а празднуют по-магометански – в пятницу, и поэтому в воскресные дни их не бывает ни одного человека; исключения бывают очень редки. Смотреть на все это равнодушно нельзя: и стыдно и грешно; а как помочь делу, ничего не могу придумать. Осмеливаюсь надеяться, что Вы, многоуважаемый мой воспитатель, не откажете мне в нужных советах и указаниях, как относительно школы, так и относительно пастырского служения. Затем у меня есть желание – приносить посильную помощь Братству Св. Гурия вступлением в число его членов. Если одобрите мое желание, то посоветуйте, когда и как можно будет это сделать. 29 24 апреля 1884 года. С Божией помощью, при усердном содействии добрых воспитанников, преимущественно инородцев, объяснительная записка об Учебном Октоихе окончена и запакована в пакет за № 225, а самая книга проектированного Октоиха зашита в холст и совсем приготовлена к отправке, вчера 23 апреля, на память св. великомученика Георгия Победоносца. Отправляя все это сегодня, при кратком официальном представлении Вашему высокопревосходительству, я считаю нужным дополнительно высказать в частном письме следующие соображения. 1) Я желал бы, чтобы мои, в объяснительной записке изложенные, замечания были просмотрены внимательно и беспристрастно, и не хочу устранять из оценки их (т. е. не всех оптом, а в раздельности каждого) церковно-бытовой и церковно-консервативной точки зрения. В этом отношении я полагаю разницу между тем, что поется и особенно часто поется, и тем, что читается. Пение затверживает число и движение слогов и ударений; частое чтение чего-нибудь, доведенное до механизма, производит такое же действие. Напротив, что читается и требует размышления, в том внешнее расположение слогов и букв не имеет никакого значения. Поэтому в канонах и читаемых стихирах можно допускать значительные изменения, а в ирмосах, тропарях и вообще, что часто поется, нельзя, кроме не- (или мало-) заметных. Например, в ирмосе З-й песни воскресного канона 1-го гласа: « Едине ведый » поется так │ еже вопити тебе святый : │ одушевленный храме │ неизреченный славы Твоея Человеколюбче . │ – По моему же, на греческом тексте основанном, предположению можно петь так: │ еже вопити Тебе: свят │ одушевленный храм │ неизреченныя славы Твоея человеколюбче . │ При таком приспособлении – нота в ноту – не должно произойти особенного смущения в слушающих. – То же можно сказать об антифоне 4-го гласа, столь часто поемом: « От юности моея ». В нем, если вместо привычных слов: мнози борют мя страсти , пропеть: многи борют мя страсти (ради согласования прилагательного с существительными в роде), то не должно произойти никакого затруднения или замешательства. – Напротив, ирмос 6-й песни 7-го гласа ми привыкли петь: │ Плавающаго в молве │ житейских попечений , │ с кораблем потопляема грехи , │ – если пропеть по моему исправлению: │ Плавающа в молве │ житейских попечений , │ купно плывущими потопляема грехи │ – должно произойти явное замешательство. Здесь кстати замечу, что этот именно принцип был жестоко пренебрежен никоновскими исправителями, что и произвело такое сильное и всеобщее смущение. Но чтобы справедливая поправка и верная мысль не пропали даром, то желательно бы, чтобы в подобных случаях поправки ставились на брезе, как это сделано на обороте 13 листка Учебного Часослова. В читаемых же стихирах, тропарях и проч. можно свободнее допустить изменения прямо в текст. Вопрос будет состоять только в том, насколько мое то или другое исправление верно и необходимо, наприм., ирмос 7-й песни 1-го гласа: « Тебе умную, Богородице, пещь », в церковном тексте говорится: │ мир обнови │ во чреве твоем всецел , │ а с греческого нужно переложить: │ всего мя человека во чреве твоем обнови , | – последнее хотя догматически верно в том отношении, что Спаситель обновил человеческое естество вполне и во всех его частях, но если под миром разуметь весь род человеческий (а не всю вселенную), то и в этом выражении не будет противоречия догмату, и потому нет крайней надобности вносить это изменение в текст, тем более что обычный ход напева им явно нарушается; но все-таки будет не излишне поместить его на брезе. Вообще же скажу, что моя главная цель – чтобы народная школа получила уютный н дешевый Октоих, а исправление текста на дальнем плане. И пусть не стесняются архипастыри браковать мои поправки, хотя бы наполовину и даже более, только бы явился на свет и не закоснил Учебный Октоих. 2) Вдруг меня смутила мысль, как бы многочисленность моих поправок не навела власть церковную на решимость произвести общий и коренной пересмотр и переправку богослужебных книг – именно в направлении обрусения. Это крайне нежелательно и против этого стоит ратовать и в·предупреждение этого я готов отступиться решительно от всех своих поправок, даже грамматических, лишь бы только напечатали Учебный Октоих. – Печатать его нужно в Москве, одним форматом и шрифтом с Учебным Часословом. PS. Искренно благодарю за присылку автографов Ивана Давыдовича. Сейчас получил письмо к Вам А. Ф. Бычкова о присылке турецких рукописей в совет Каз. дух. академии, – поеду в академию взять их. Получил письмо из Татева, по этому поводу пришла, мне некая мысль, но ее изложу после. Мысли иногда приходят, как грибы растут. 30 13 мая 1884 г. Недавно в нашу домовую семинарскую церковь получено «Последование благодарственного и молебного пения в день Рождества Господа нашего Иисуса Христа», напечатанное на. отдельной тетради в С.-Петербургской Синодальной типографии в 1882 году. Мне пришла мысль сличить это «Последование» с тем, которое находится в книге молебных пений издания 1870 года. Для успокоения совести я сличил все с начала до конца и нашел в издании 1882 года, в паремии из пророчества Исаина, излишек против нашей книги, именно: на 3-ей строке от конца паремии в новом издании читаем: «Сей совет, егоже совеща Господь на всю вселенную, и сия рука на вся языки вселенныя». Справившись в Библии ( Ис.14:26 ), удостоверяемся, что в нашей книге пропуск, который чувствуется нескладностью и несоразмерностью с последующим стихом. Это, очевидно, типографский недосмотр. Сильное сокращение постигло молитву. Я отметил в действующей книге все пропуски: их оказалось счетом шесть. Все они очень сильные и патриотичные. Молитва в полном первичном своем составе (как, без сомнения, напечатана она в этом новом издании 1882 года) представляет великолепный памятник того необычайного настроения в каком был весь Русский народ после окончания Отечественной войны. При нашествии французов на Россию господствовала всеобщая паника, как пред кончиной мира, – чему способствовала еще страшная комета; и Москва – Белокаменная взята, разрушена и опозорена. И вдруг враг побежал, почти ни единому же гонящу. Не естественно ли было воскликнуть: «Видехом, Господи, видехом, и вси язы́цы 27 видеша в нас, яко Ты еси Бог, и несть разве Тебе, Ты убиеши и жити сотвориши, поразиши и исцелиши, и несть, иже измет от руку Твоею». – А сопоставление нашего увлечения французскими идеями и модами и попирания своей отеческой веры и родных обычаев с одной стороны, и отступничества еврейского народа от истинного Бога к богам чужим – с другой стороны, и указание на такую измену своей вере и обычаям, как на главную причину падения царств и народов, – все это вполне поучительно и должно быть постоянно возобновляемо в нашей памяти, потому что мы постоянно это забываем. Наконец, как же французы не заслужили название зверонравных, когда они злостно и скверно кощунствовали над Православной верой? – И нашлась жестокая рука, которая со злостным выбором и расчетом отсекла самые высокие и поучительные места в молитве, исказив ее художественное построение. Но нет! Это скорее рука невежественная; ибо она не сумела даже концы схоронить. Уж если трафить на политику, то надобно было уничтожить паремию о царе Вавилонском, да еще раньше, вычеркнуть торжественное пение: «С нами Бог!» Потом конец молитвы в искаженном ее виде, явно несообразен: «да от восток солнца до запад, единем сердцем вси восклицаем Тебе гласом радования: Слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков!» Как же это мы, русские, очутимся от восток до запад обладателями всей земли? И к чему тут единое сердце, когда у одного народа естественно должно быть единое сердце? И к чему в окончательном возгласе Бог именуется Спасителем всех, – когда в благодарственном молебне молитва оканчивается более частным возглашением, но по составу своему сходственным: «Слава Тебе Богу благодателю нашему во веки веков»? – А в первоначальном, т. е. неискаженном, подлинном своем составе эта молитва оканчивается весьма стройно: «О премилосердый Господи! пробави милость Твою ведущим Тя: но и неищущим Тебе явлен буди: еще и врагов наших сердца к Тебе обрати: и всем языком и племеном во единем истиннем Христе Твоем познан буди. Да от восток солнца до запад, всеми убо языки, единем же сердцем. вси язы́цы восклицают Тебе гласом радования: Слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков». С благодарностью к руке, восстановившей драгоценный памятник, мы вклеили сие последование в книгу молебствий, дабы в семинарской церкви впредь читалась полная, художественная и поучительная молитва. Извините и простите: не мог я не высказать своего восторга, видя, что доброе прежнее понемногу восстановляется. Дай Бог, чтобы это было добрым знаком и предзнаменованием. Меня интересует судьба Октоиха. 31 8 июня 1884 года. Собрался я ехать и завтра утром отправляюсь на пароходе в Уфу к преосвященному Дионисию. Я с ним знаком с 1857 года, когда он проезжал черев Казань в Москву печатать якутские переводы. Его личность в моем представлении соединяется с незабвенным Иннокентием, миссионером всероссийским; но и в отдельности, сам по себе, преосвященный Дионисий – человек весьма почтенный, талантливый и симпатичный, – с ним можно с удовольствием провести неделю, другую. Но сам преосвященный убедительно и преусердно зовет меня к себе толковать о новых для него делах и обстоятельствах Уфимской епархии. Итак, я еду, а между тем я в долгу у Вас по некоторым Вашим вопросам. Так как в дороге и в маленьком городе, как Уфа, мне представляется совершенно неудобным переписываться человеку маленькому с государственным сановником, то, во избежание недоразумений, могущих произойти от замедления моего ответом, я решился теперь написать ответ, хотя самый краткий, немотивированный. Великий и важный возбужден вопрос В. И. Шемякиным, как видно из его записки и письма, сообщенных мне Вами. Я прямо скажу, что я боюсь и съезда в Казани и желаемой от меня записки. Если обратиться к Слову Божию, мы в нем читаем: аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии. Если обратиться к человеческой мудрости, она гласит: какой порядок ни затей, в руках бестолковых людей не принесет он пользы. Не верю я в регламенты и параграфы, особенно когда дело касается такого живого, духовного, неуловимого предмета, как образование народное и особенно инородческое. И опять, в Евангелии сказано: дух идеже хощет дышет и глас его слышиши, но не веси, откуда приходит и камо идет: тако всяк человек, рожденный от Бога. Но, если в пределах человеческой власти и умелости и могут иные задумывать и составлять основательные и прочные планы, то я не имею в этом отношении ни уменья, ни храбрости. В 1869 году покойный Κ. И. Кауфман, наслышавшись обо мне от графа Д. А. Толстого, всячески старался вызвать меня на год, чтобы я обозрел все местности его Туркестанского генерал-губернаторства, вник бы в местные условия, и составил бы инструкцию народного образования в крае, которая потом, быв рассмотрена в местных и в петербургских центральных учреждениях и, утвержденная высочайшей властью, была бы твердой основой и нормой для всех грядущих чинов и деятелей учебного ведомства. И что же? Я наотрез отказался, потому что перепугался, и написал я покойному К. П. Кауфману слезовое и самоуничижительное письмо на тему: имей мя отреченна. Эту тему я и теперь совершенно искренно и добросовестно повторяю. Казанская учительская семинария действительно достигла некоторых прочных и существенных результатов; но я тут ни при чем. Бог послал видно на счастье сиротам-инородцам Казанского края преподавателей семинарии честных, умных, дельных и не формалистов, которые исполняют свое дело не за страх, а за совесть, и не по статьям инструкции, а по реальной и живой действительности. Не скажу, чтобы я был совершенно лишний и бесполезный здесь. Я каким-то инстинктивным или непосредственным чутьем чую и различаю хорошее, но не умею, да и не пытаюсь формулировать его в точных и категоричных определениях, из каких строятся все положения инструкции. Какой-нибудь речистый и самонадеянный спорщик обратит меня в пух и прах; в собрании даже знакомых и близких людей, а тем более чужих и приезжих, я положительно теряюсь и не могу связать двух слов. Противоречие окончательно расстраивает меня, я теряю хладнокровие и способен наговорить дерзостей или должен молчать. Какой же тут съезд, если я на нем должен быть чуть не главным лицом – разъяснителем и руководителем? И пусть В. И. Шемякин не огорчается моим отказом осуществить его блестящую идею. Я напротив опасаюсь, зная свою неуклюжую натуру, что могу осуществить французскую поговорку: от великого до смешного один только шаг. – Итак... имей мя отреченна. Теперь скажу об Октоихе. В деле церковном, православном я консерватор с археологическим оттенком, т. е. стремится мое сердце к стройности и выразительности языка кирилло-мефодиевского (а кстати: сделано ли что со службой и тропарем наших святых первоучителей?). Если бы я не знал господствующей даже в духовной и церковной нашей интеллигенции наклонности или, вернее, поползновенности к поновлениям, т. е. к попиранию кирилло-мефодиевского труда и характера, я не прочь бы желать радикального пересмотра и исправления наших Богослужебных книг, именно ради возвращения их в первобытную чистоту и благолепие. Но с какими надеждами подняли бы мы вопрос об исправлении богослужебных книг, когда виды на исход дела самые рискованные и даже, можно сказать, несчастные. Итак, теперь опасно затевать пересмотр церковного Октоиха в полном его составе, но и посильных моих замечаний и исправлений жалко. Мне вдруг пришла мысль по прочтении Вашего письма от 30 мая: нельзя ли, т. е. не будет ли найдено безобидным и возможным – те мои изменения в тексте, которые членами Святейшого Синода будут признаны основательными, но только неудобными с консервативной точки зрения, – нельзя ли их поместить «на брезе»? Но во всяком случае желательно и необходимо издать Учебный Октоих в намеченных мною границах, хотя бы даже без всяких поправок и изменений. Кажется, я высказал все свои задушевный мысли и желания, и мне оставалось бы только проститься до свидания. Но не могу удержаться, чтобы не повторить убедительнейшей просьбы: защитите, поддержите и осуществите курс хорового пения Смоленского; он один своей пользой и потребностью перевесит все октоихи и часословы в сложности, ибо пение влиятельнее и сильнее чтения. Во вчерашнем письме, – как мне пришло на мысль после его отправления, – я, может быть, нагрешил против музыкальной техники и терминологии, а также против гуманности и приличия, но тем не менее я уверен в справедливости самых мыслей. Если найдете нужным писать мне, адресуйте в Казань; здесь в семинарии получат и в другом конверте в Уфу кo мне перешлют. Но, впрочем, я более двух, трех недель не буду в отлучке. 32 18 сент. 1884 г. Отправлено 9 октября 1884 года. Преосвященнейший Вениамин архиепископ Иркутский, один из образованнейших и ревностнейших архипастырей Русской Церкви и мой благосклонный знакомец еще со студенческой скамьи, сообщил мне, при письме от 27 июля, копию с письма своего к Вашему Высокопревосходительству от 16-го июля сего года, где он изложил свои соображения по поводу предположений Министерства народного просвещения относительно учреждения инородческих школ при миссионерских станах. Записка Его Преосвященства напомнила мне одну давнишнюю переписку. В 1873 году явились в Петербург, якобы уполномоченные от бурят, исповедующих буддийскую веру, и всеподданнейше просили о дозволении им учреждать частные школы для обучения своих детей тибетской и монгольской грамоте. Вопрос этот по высочайшему повелению был передан на обсуждение Министерства народного просвещения. В учебном ведомстве возникла переписка, было поручено и мне высказать свое мнение по этому вопросу. Я изложил свое мнение в донесении г. попечителю учебного округа от 15-го ноября 1873 года за №278. Опровергая домогательство мнимых бурятских уполномоченных иметь школы для изучения книжно-монгольского и тибетского языка, я полагал вводить у бурят и других инородцев Восточной Сибири начальное обучение на родном языке, но не книжном, а живом и разговорном, и для большего распространения научных сведений и общежительных понятий в массе шаманствующего населения, – составлять и издавать для народного чтения самые доступные по изложению и интересные по содержанию книги на местных наречиях. В заключении я возлагал надежду на вновь тогда открытую·Иркутскую учительскую семинарию, что она приготовит для школ инородцев образованных учителей, одноплеменных с ними, которые могут заниматься и составлением инородческих книг. А для постоянного заведывания и руководства означенными школами и училищами при степных думах полагать полезным учредить должность инспектора. Оказывается, что во взглядах на образование инородцев Восточной Сибири я сошелся с преосвященным Вениамином, только я ошибся в надеждах на Иркутскую учительскую семинарию, да и то не по своей, а по ее вине, – я смотрел, чем она должна быть, а она усвоила самый несимпатичный вид учительских семинарий. Жаль, что для заведывания Иркутской семинарией назначались люди не знакомые с инородческим и миссионерским делом. Жаль также, что преосвященный Иркутский не имел ни официального, ни частного отношения к учительской семинарии. Скажу при этом общее замечание: по моему мнению, студенты восточных языков Петербургского университета и Лазаревского института не пригодны для наших азиатских окраин, потому что они изучают литературу, историю и этнографию азиатских народов объективно и переносят на них свое сочувствие. Для них мечеть и дацан – святилища, муфтий и хамболама – действительные архиереи, а крещеные инородцы на их взгляд – аномалия. Народное образование на окраинах Русской державы есть своего рода миссионерство, и воспитанники миссионерского отделения Казанской академии лучше понимают задачи инородческая образования, например средней Азии, чему доказательством может служить помещенная в № 17-м Руси 1884 г. статья Миропиева под заглавием: «Какие начала должны быть положены в основу образования русских инородцев-мусульман?» Так и в Иркутской губернии и за Байкалом всего вернее и целесообразнее будет поручить инородческие школы попечению и руководству Иркутского преосвященного и его викариев – начальников духовных миссий. Преосвященный Вениамин – архипастырь просвещенный, опытный и попечительный; тамошние миссии действуют издавна и благоустроены. Можно надеяться, что в руках столь опытных и заботливых инородческое образование пойдет гораздо лучше и правильнее, чем у лиц светских, неумелых. Позволяю себе представить Вам сверенную копию с оригинала переписки, ради наглядного и подробного (если найдете нужным) сличения с письмом преосвященного Вениамина от 16-го июля 1884 года. Прибавления : к письму приложены: копия с предложения попечителя Казанского учебного округа к директору Казанской учительской семинарии, копия с предложения управляющего М. Н. П. в попечителю Каз. уч. округа и копия с донесения Н. И. Ильминского. Донесение это следующее: Донесение директора Казанской учительской семинарии г. попечителю учебного округа от 15 ноября 1873 года за № 278. Представляя Вашему Превосходительству ответ на предложение от 7 сего ноября за № 6642, долгом считаю предупредить, что я, не имея непосредственного и подробного знакомства с положением и отношениями бурятского племени и ламайского духовенства, основываюсь в обсуждении предложенного вопроса на сведениях, которые мне приводилось читать или слышать, и на аналогии инородческих племен, лично мне известных. Поэтому суждение свое я не решаюсь ставить в параллель с мнением (сообщенным мне в выписке) г. профессора, очевидно знакомого и научно и лично с обсуждаемыми предметами 28 . Из сообщенных мне при упомянутом предложении бумаг нельзя не видеть, что выраженные бурятскими уполномоченными основания к обучению бурятских детей монгольской и тибетской грамоте – именно: торговые сношения бурят с Китаем и Монголией, и то, что их религиозные книги написаны на языках тибетском и монгольском, – эти основания не имеют действительного и серьезного значения. Допустим даже, вопреки мнению г. профессора, что торговые сношения бурят с Монголией и Китаем значительны и обширны, в таком случае им бы необходимо изучить еще язык китайский, а они говорят только о монгольском. Кроме того, народный монгольский язык, который и нужен для ведения торговых дел, по уверению лиц, на месте изучивших его, далеко отходит от книжного монгольского языка, оказывающегося, таким образом, бесполезным для торговли. Между тем, если буряты, вывезенные Камчатским епископом Вениамином из Забайкалья в Благовещенск, в короткое время овладели маньчжурским языком, то несравненно легче и скорее буряты могут из практики усвоить разговорный монгольский язык, подобно тому, как татары, торгующие в киргизской степи, без всякого затруднения усваивают язык киргизский. Значить, эта причина неосновательна. Другая причина, на первый взгляд благовидная, тоже не имеет серьезного основания. Набожность буддийских простолюдинов, или по-нашему мирян, состоит между прочим в произношении санскритской формулы ом-мани-падмехом; многие даже и не произносят ее, а вертят цилиндр, на·котором она написана, несколько сот раз; а иные устраивают подобный цилиндр наподобие мельницы, и он вертится от ветра, – и это считается делом спасительным и великой заслугой. Так машинально относятся буддийские миряне к своей религии. А чтобы ознакомиться с языком и содержанием буддийских книг, дабы сознательно относиться к своей религии, для этого нужны очень многие годы усиленного изучения, потому что язык тибетский весьма труден·и книги буддийские, не только тибетские, но и монгольские (переведенные с тибетского), по своему отвлеченному – философскому, за исключением немногих легендарных книг, содержанию и по необыкновенно трудной логике, вообще доступны немногим головам. Поэтому изучение религиозных буддийских книг уместно только для сравнительно немногих лиц, готовящихся в ламы, и никак не может быть предметом общего образования для большинства бурят. Таким образом, заявление уполномоченных, как мне представляется, не отвечает действительным нуждам бурятского населения. Если же далее вникнуть в сущность сказанных оснований его и принять во внимание, что развитие заграничной торговли составляет заботу правительства, а разумное отношение всех подданных к своей религии входит в круг просвещенной веротерпимости его, то следует заключить, что приведенные основания, так сказать, подобранны под тон русского правительства, придуманы людьми, с одной стороны, довольно знакомыми с идеями и направлением русского правительства, а с другой, заинтересованными в деле специального буддийского монголо- тибетского образования. Нетрудно угадать, что это ламы и, быть может, некоторые ламайские тайши или зайсаны: ими, по всей вероятности, и посланы уполномоченные от имени будто бы всего народа, для придания большей силы своим частным домогательствам. Буддизм искони отличался духом пропаганды, действуя, впрочем, не оружием, как магометанство, а проповедью и нравственным влиянием. Возникши в Индии, он устоял против гонений со стороны браминов и потом укоренился в Тибете, который стал священным средоточием буддизма, распространился в Китае и Японии и чрез Монголию проник и теперь усиливается не только между бурятами, но и между другими племенами, напр., тунгусами, легко перерождая простодушных, чуждых всякого образования шаманцев. Когда возникла духовная миссия в Иркутской епархии и христианство стало распространяться между бурятами, ламы усилили свою энергию еще более в противодействие миссионерам. Обладая значительными богатствами как от обширных земель, так еще более от щедрых подаяний беспощадно эксплуатируемого ими бурятского народа, ламы настроили в разных местностях множество дацанов (ламайские монастыри) и кумирен. В окрестностях Селенгинского миссионерского стана, например, находится семь дацанов со множеством лам; здесь же, на Гусином озере, имеет пребывание хамбо-лама, управляющий ламской κορποрацией Восточной Сибири. В этой местности рассеяны (по энергичному выражению отчета Забайкальской миссии за 1871 год 29 ) несметные полчища заштатных лам. Куда бы миссионер ни отправился с проповедью, всегда предупреждают его ламы, враждебно настраивая бурят против миссионеров. Вообще замечено, что христианство успешнее между шаманистами, а между ламайцами, напротив, встречает самое сильное затруднение. И это зависит не непосредственно от большей твердости ламайцев в своей вере, а именно от противодействия лам. Ламы также стараются препятствовать успехам миссионерских школ, отсоветывая родителям помещать в эти школы своих детей, как об этом говорится в отчете Иркутской миссии за тот же 1871 год, где ламы названы ненавистниками русского образования 30 . При степных инородческих думах имеются училища, не миссионерские, но общие, в которых бурятские дети обучаются вместе с монгольской грамотой русской грамоте и русскому языку и предметам начального образования. Христианское учение в этих училищах язычникам, конечно, не преподается, но русское образование само по себе уже не может нравиться ламам, потому что оно идет в разрез с их интересами и грозит подрывом тому неограниченному влиянию, какое ламы имеют на бурятское население благодаря глубокому его невежеству. Быть может, в последнее время в видах обрусения края, гражданская власть стала энергичнее заботиться о развитии этих училищ и тем возбудила со стороны лам такой явный протест, каково отправление депутации с жалобой. Ясно теперь, почему ламам желательны частные школы для обучения бурятских детей исключительно монгольской и тибетской грамоте: в этих школах они будут полными хозяевами и беспрепятственно проводить и упрочивать свое направление. За материальными средствами дело не станет. Если ламы настроили уже дацаны, то свои школы они могут открыть частью в дацанах, частью устроить для них новые помещения и занять своими школами все, по усмотрению их, важнейшие пункты. Пользуясь же своим влиянием на бурят, они привлекут в свои частные школы множество учеников, а училища при степных думах опустеют. Теперь спрашивается: стоит ли променять существующие при степных думах училища·на ламские заведения? Если действительно необходимо усугубить заботу о развитии образования между бурятским населением, то ее нужно всецело обратить на поддержку и развитие существующих училищ при степных думах. Вопрос о частных школах монголо-тибетской грамотности низводится таким образом с общенародной степени на степень частных и специальных заведений для приготовления в ламы. Но так как, по отзыву г. профессора, и теперь уже обучается тибетскому языку слишком достаточно бурят, готовящихся в ламы, и, конечно, в русских пределах, напр., при дацанах, то спрашивается: полезнее ли усилить эти заведения правительственной санкцией, силу которой имело бы официальное разрешение устраивать частные школы, которых домогаются мнимо-бурятские уполномоченные, или лучше оставить их statu quo, допуская, как неизбежное зло? Но и при таком ограничительном взгляде на предмет нельзя упустить из виду положение дел на месте. Отправление депутации в Петербург для принесения всеподданнейшей жалобы на стеснение со стороны гражданского начальства – факт слишком резкий и знаменательный. Как вообще среди степных кочевых племен новости весьма быстро распространяются и живо интересуют все население, то можно безошибочно полагать, что и настоящая, в своем роде, распря между ламским сословием, с одной стороны, и русской властью, с другой, – огласилась уже по всем степям и кочевьям бурят; о ней везде идут толки и напряженные ожидания – чем кончится это дело. И если просимые частные школы правительством будут разрешены, хотя бы с большими ограничениями, то ламы сумеют представить это дело простодушным степнякам в выгодном для себя свете и самую даже малейшую уступку их домогательствам со стороны высшего правительства выдать за полное свое торжество над русской властью. Вот этой-то вероятной деморализации края, по моему мнению, и нельзя упускать из виду при разрешении настоящего вопроса. Так как в бурятском населении находится много еще шаманистов, которые ни в своей религии, ни в своих понятиях не имеют особенно сильного и сознательного противодействия русскому образованию, а между тем ламская пропаганда стремится постепенно обратить их к буддизму, то русскому правительству необходимо обратить преимущественное внимание на образование шаманствующих бурят и других инородцев Восточной Сибири, вводя в них начальное обучение на родном языке, не книжно-монгольском, а на местных наречиях, какие у них употребляются в обыденном разговоре. А чтобы научные сведения и общежительные понятия удобнее распространялись в массе шаманствующего населения, для этого полезно было бы составлять и издавать для народного чтения самые доступные по изложению и интересные по содержанию книги на местных наречиях. Иркутская учит. семинария приготовит для школ шаманствующих инородцев образованных учителей, одноплеменных с ними; к чему не должно составлять серьезного препятствия то, что эти учителя православной веры, потому что шаманствующие инородцы уважают равно все религии. Они же могут заниматься и составлением инородческих книг. А для постоянного заведования и руководства означенными школами, а равно и училищами при думах, быть может, полезно учредить должность инспектора. Копия с мнения ученого профессора (вероятно, профессора китайского и тибетского языков В. П. Васильева). Центральное правительство ставится обыкновенно в весьма затруднительное положение, когда являются в столицу депутации из Азии вроде той, которая подала просьбу Государю Императору о стеснении бурят в деле, как говорить она, потребного им образования. По жалобам таких депутаций запрашиваются местные власти, и, если объяснения ими доставленные не благоприятны для депутаций, такому ответу не оказывается полного доверия – вследствие весьма естественного предположения, что местные власти, по тем или другим побуждениям, могут представлять высшему правительству положение некоторых дел во вверенных им краях не совсем согласно с действительностью, а к подозрению такого рода присоединяется и мысль: неужели же эти депутаты, люди, по-видимому, такие простые, решились тащиться из далекой родины своей в столицу, не имея достаточного основания к тому в справедливости их домогательств? Трудно отвергнуть отзыв местной власти, трудно и просителям отказать. Между тем долговременный опыт должен был бы поставить вне всякого сомнения, что подобные депутации нечисты в источнике своем и вызываются не действительными потребностями населений, от имени которых являются, а интригами тех или других лиц, пользующихся влиянием между инородцами и добивающихся посредством таких депутаций не общего блага, а достижения собственных корыстных целей – в надежде, что центральное правительство действительного положения дел в отдаленных провинциях не знает, что его легко разжалобить и еще легче обмануть. Так и в настоящем случае. Известно, что когда буряты поступили в русское подданство, все они были шаманисты. Ламаизм стал проникать к ним из соседней Монголии лишь в прошлом столетии, и проникал так незаметно для местного начальства, что оно прознало об этом только в относительно недавнее время, когда господство ламаизма между нашими бурятами и вредные от того политические и экономические последствия стали бросаться в глаза. Политический вред от внедрения ламаизма заключается в том, что население, исповедующее эту веру, имеет духовного главу своего вне пределов России, – во владениях китайских, и глава этот по личным ли видам своим, под давлением ли китайского правительства, может иметь, когда занадобится, влияние на бурят, с интересами русской власти несогласное и даже враждебное этим интересам. Ясное понятие об этом можно составить себе по тем хлопотам, которым подвергают наше правительство его римско-католические подданные, вследствие того, что духовного главу своего имеют они в Риме. Вред экономический еще важнее: ламаизм стремится обратить к безбрачию и монашеской жизни возможно большее число народонаселения: из трех сыновей в семье один, по правилу, должен идти в монахи. Можно представить себе положение страны, в которой одна треть мужского населения ничего не производит и питается трудом остальных двух третей: две трети эти обращаются таким образом в рабов духовенства, которое эксплуатирует их и истощает. К такому положению стремится привести ламаизм и наших бурят. Понятно, что раз узнавши, чем грозит постоянное между бурятами увеличение духовенства, местное начальство в Сибири стало, насколько умело, принимать меры к его уменьшению, или, по крайней мере, к воспрепятствованию дальнейшего распространена этого зла. Меры эти, разумеется, не могут нравиться ламайскому духовенству; оно, разумеется, изыскивает все средства, как бы, прямо или косвенно, выйти из того положения, в какое ставит его закон об определенном числе штатных лам, и вот является в Петербург депутация от бурят, настроенных духовными учителями своими, с жалобой, что им препятствуют учиться монгольскому и тибетскому языкам, и с просьбой заводить частные для сего школы. Разрешить бурятам заведение частных школ, это значило бы дать повод к тому, чтобы, кроме штатных лам, завелось в каждом стойбище еще несколько таких же тунеядцев, под видом учителей тибетского и монгольского языка, так как не может же учить ни тому ни другому бурят не лама, не знающий грамоты. И все эти учители, кроме того, что увеличат собой процент непроизводительного населения, будут в прибавок чужеземцы-монголы. Это одно. Другое то, что бурятам, для торговых сношений их с Китаем и Монголией, учиться книжному языку монгольскому не для чего: заговорить бурят с монголом, сначала затруднится, а потом поймут друг друга, также легко, как малоросс или белорус понимают великороссиянина. – Да и не таковы торговые сношения наших бурят с Монголией, а тем паче, с Китаем, чтобы стоило говорить о них: это не более, как предлог, выставленный депутацией, чтобы отуманить правительство. Что же касается до изучения тибетского языка, то ему учатся уже слишком достаточное число бурят, приготовляющихся в ламы, чтобы нужно было увеличивать это число еще более: не всем же бурятам учиться по-тибетски потому только, что они ламаисты: тогда и всякого крестьянина римско-католического исповедания надо было бы учить по-латыни. 33 9 октября 1884 года. Давно занимало меня молебное пение при начатии учения отроков, которое, по складу языка и по ходу мысли, показалось мне гораздо ниже помещаемой в требнике прошлого столетия молитвы, егда приходит отроча учитися священным писанием. В прошлую вакацию я привел в некоторый порядок и изложил собранные мною из разных книг и изданий материалы. Вышла история молебного пения 31 . В печати, конечно, требуется объективность и хладнокровие; но душа моя не лежит к этому последнему фазису учебного молитвословия. В конце своей статейки я упомянул о сознательном отношении к сему делу, ввиду учреждаемых по всей России церковно-приходских школ. Я желал бы обратить Ваше внимание как вообще на молебное пение, так в особенности на две молитвы пред учением и после учения. Предположительно я ставлю происхождение молебного пения в связь с уставом народных училищ 1786 года. В Москве и Петербурге, без сомнения, можно по сохраняющимся за последнюю четверть прошлого и первое десятилетие нынешнего столетия в полном подборе изданиям требника и книги молебных пений получить точные сведения, когда именно составились молебное пение при начатии учения отроков, последование, егда приходит отроча учитися священным писанием, и перепечатывался чин благословения отроков – Петра Могилы. А в Синодальном архиве существует, быть может, и переписка об этих молебствиях. Конечно, это вопрос слишком частный и маленький, но и его не излишне было бы с возможной подробностью и точностью обследовать. Это решаюсь представить на Ваше благоусмотрение. Одновременно с сим отправляется посылка с экземпляром упомянутой статейки и в ней копия с одной прежней переписки о бурятском образовании. Преосвященный Дионисий Уфимский в сентябре обозревал крещено-татарские приходы Мензелинского уезда; к сожалению дождь и снег не дали ему посетить в подробности все селения крещеных татар, как он предполагал. Но того, что он видел, было почти достаточно для его тонкого и опытного взгляда, чтобы уловить сущность дела. Когда он услышал впервые татарское пение молитв, это ему напомнило его якутские труды, слеза прошибла и не дала сделать ему возгласа. По возвращении в Уфу он написал мне симпатичнейшее письмо о своей поездке; обещается будущей зимой обозреть Белебеевский и Стерлитамакский уезды своей епархии. NB. Преосвященный Дионисий – благословенная отрасль незабвенного миссионера Иннокентия; достойный продолжатель его апостольского духа! И что, если, паче чаяния, в северных странах России, после этих деятелей, наступит поворот в направлении и образе действий? 34 25-го октября 1834 года. После долгого перерыва за время отсутствия Вашего два следовавшие вскоре одно за другим письма от 13 и 15 октября и между ними посылка с крюковыми нотами были для меня, яко роса на сено и яко туча на троскот. Учебник хорового пения я передал Смоленскому, который принялся делать в нем исправления и изменения. Прежде всего он займется второй частью, в ней особенных перемен не предвидится, нужно только из третьей части перенести некоторые праздничные, более сложные напевы, так как третья часть должна быть исключена из его учебника. Вторую часть он не замедлит представить Вам; а первую подвергнет капитальной переделке и перепишет заново. С того времени, как его рукопись была Вам представлена, он не переставал обдумывать и испытывать свою методу преподавания; в прошлую вакацию сделал некоторые наблюдения над преподаванием хорового пения и музыки за границей. Он взял за правило записывать свои мысли и заметки относительно пения в книгу, и у него уже накопилось немало такого рода замечаний. Нет сомнения, что он значительно улучшит свое сочинение. Я уверен, что издание его учебника и та польза, какую эта книга станет приносить народным школам, усугубит ревность Смоленского к церковному пению и сильно поощрит и подвинет его собственное певческое образование и опытность. Ему же я передал крюковое издание. Он пришел в восторг, увидавши ученое предисловие протоиерея Разумовского и подробную монографию о крюковых нотах. Кстати: Смоленский пересмотрел и довольно подробно изучил певческие рукописи Соловецкой библиотеки. Рукописей очень много, большинство их крюковые, есть несколько очень старых – XVI и XV века. Он собрал из них много материала, который, по приведении в порядок и некоторой обработке, может составить своего рода археологическую монографию о церковном пении. Так как специалистов по этому предмету немного, например, в Казани он один только и занимается исследованием старинного церковного пения, то поэтому было бы полезно напечатать особо это предполагаемое им сочинение о нотных Соловецких рукописях с примерами и выписками. А в систематическое описание рукописей Соловецкой библиотеки, издаваемое профессорами Казанской академии, и в котором Смоленский пожелал принять участие по своей специальности, он бы внес краткий перечень рукописей со ссылками на упомянутую монографию. Но об этом после, по издании теперешнего учебника, когда монография о крюках будет готова. Я держусь той мысли, что людей любознательных и живых полезно возбуждать перспективой деятельности, дабы не впади они в отчаяние или апатию. В письме от 6-го октября 1883 года Вы упомянули вскользь об издании Саратовского братства Креста: «Молитвы и песнопения из Богослужебных книг православной церкви». Я недавно выписал несколько экземпляров этой книжки для своих певчих. Она составлена весьма хорошо. Одно жаль, что орфография принята совершенно русская, нет не только сокращений с титлами, но даже и ударений, церковное предание и издавна установившаяся орфография богослужебных книг окончательно пренебрежена в этом издании. Я нарочно посмотрел на стр. 29-й 5-й ирмос 3-го гласа и на стр. 44-й 9-й ирмос 7-го гласа, – в первом напечатано мiрови (т. е. чрез и десятеричное), а во втором нетленiя (т. е. не отделяя отрицания). Очень прискорбно видеть такую хорошую и полезную книжку в таком неуряде и безграмотстве. Хорошо б его перепечатать в Московской синодальной типографии, приведя ее в орфографию церковно-богослужебных книг. Я пустился в составление, некоторым образом, учебника церковно-славянской грамоты; я предложил систему нынешних церковно-славянских богослужебных изданий Московской с. типографии; представив особенности этой орфографии, столь резко и существенно отличающейся от нашей русской орфографии, я старался привести и разъяснить основания и принципы церковной орфографии так, чтобы она представляла вид некоторой маленькой системы. Например, употребление Ѡ и О, Ѿ и т. д., употребление и формы титл, в каком случае одно и то же слово ставится с титлой и без титлы. Например, Бог с титлою есть Бог истинный, а без титлы – языческий. Мои замечания извлечены из непосредственного наблюдения над богослужебными книгами, преимущественно московского издания. Сличая данные формы орфографические по разным изданиям, я нашел некоторые разности, которые считаю опечатками; напр. псал. 80, ст. 10-й: Не будет в тебе бог нов, ниже поклокишися богу чуждему , в следованной псалтири 31 тиснения Московской типографии 1874 года, месяца августа; здесь слова бог и богу поставлены с титлой. Это явная ошибка: в других изданиях псалтири, какие есть у нас в семинарии, здесь не нашел я титлы. Мне кажется, что и в этих мелочах, основывающихся большей частью на искусственной системе, полезно соблюдать порядок и последовательность. Я и вздумал выяснить для народных учителей смысл и уклад этой системы и возбудить в них внимание и уважение к церковной грамоте и церковному языку. Заранее прошу Вашего снисхождения к моему притязательному изделию. Между слов, дабы не забыть, если скрупулезно стану держаться логического единства. В Казанской академии по новому уставу восстановлены миссионерские отделения, противомусульманское и противоламайское, к последнему отнесены все языки необозримой Сибири. Чтобы поощрить студентов академии принимать на себя труды немалые по миссионерским предметам, нужно заготовить места, где бы они могли свои знания применить к делу. К числу таких мест должны относиться места 32 преподавателей миссионерских языков и предметов в семинариях тех епархий, где много инородцев. Я полагал бы даже полезным и нужным для усиления и пополнения инородческого языкознания в Казанской академии поставить в обязанность семинариям и епархиальным преосвященным таких епархий, чтобы они, при равенстве умственных, научных и нравственных качеств, отдавали преимущество знающему местный инородческий язык для помещения в академию. Это особенно нужно, даже совершенно необходимо требовать от семинарий: Благовещенской, Иркутской, Якутской и друг. В Благовещенской, напр., воспитанник Протодиаконов, сын миссионера священника Александра Протодиаконова и племянник другого миссионера Прокопия Протодиаконова, трудящихся по переводу христианских книг на гольдский язык, вероятно, знает гольдский язык. Там же могут быть воспитанники, знающие по-маньчжурски, по-гилякски, по-корейски. Все подобные случайные и редкостные материалы нужно выискивать и, если таковые где найдутся, слать сюда в академию, а здесь предоставлять им заниматься частно и самоучно, при помощи книг, под наблюдением и руководством профессора академии. У нас вообще не умеют пользоваться подобными случайными материалами. Напр., не так давно кончил курс в Казанской академии дельный и даровитый студент Транквиллицкий, урожденец Симбирской губернии, отлично знающий по-мордовски. Он попал на службу в Костромскую семинарию. Но мне кажется, он своим знанием мордовского языка мог бы быть полезным для епархиального управления в Тамбове, Пензе и вообще, где есть более и менее значительное мордовское население. Сейчас пришла мне мысль: в аттестатах оканчивающих курс духовных академий и семинарий следовало бы отмечать, если студент знает какой-нибудь местный язык, только знает его твердо и владеет основательно, почти как родным, хотя бы формально он и не обучался в классе этому языку. Транквиллидкий знает по-мордовски потому, что родился и вырос в мордовском селе Еделеве, Сызранского уезда, а ни в Симбирской семинарии, ни в Казанской академии не учился по-мордовски, да там и не преподают этого; но если бы в его аттестате означено было его знание мордовского языка, в таком случае, быть может, центральное управление избавило бы его от закрытия своего таланта в Костромскую безмордовную почву. Теперь в Казанской академии есть студент японец Сато, – случай от сотворения мира единственный и драгоценный. Разве нельзя было бы составить в академии маленький кружок из двоих-троих студентов, бескорыстных ревнителей языковедения, которые бы при помощи Сато занимались японским языком. К нам в переводческую комиссию прислали для напечатания Евангелие от Матфея на корейский язык. Вот какая случайно может возникнуть потребность. Что же, нужно оттолкнуть их от себя, умывая руки? Одним словом (позволю себе откровенность), заела нас формалистика. Не то было в первые времена Казанской академии. Тогда Алексей Бобровников занимался монгольским языком и вечно нянчился с монгольскими долговязыми книгами; тогда Семен Гремяченский занимался ботаникой, делал экскурсии по Казанской губернии, наконец, в Астраханскую губер. и на Каспийское прибрежье. Из одного вышел замечательный ориенталист и вековечным памятником его осталась монгольско-калмыцкая грамматика – капитальное научное произведение; другой приобрел степень доктора естественной истории и назначался в профессора Московского университета. Нынче, с этой семестровой формалистикой, с массой формально-обязательного учебного труда и долбления, ничего подобного невозможно. – Скоро постараюсь ответить на письмо 15 октября. 35 2 ноября 1884 года. Посредствуя в пересылке к Вам 2-й части учебника Смоленского и письма его, считаю своим долгом высказать самую живую и искреннюю признательность за Ваше высокое покровительство этому полезному труду. Решаюсь, со своей стороны, присоединить, что желательно, чтобы бумага на этот учебник была употреблена твердая и толстоватая, хотя бы и серая, корректуры все желает непременно просматривать сам Смоленский, что и необходимо для верности и аккуратности в таком специальном издании; приложенные же им образцы и размеры букв, цифр, строчек, расстояний и формата, хотя выбранные по общему нашему рассуждению, можно, кажется, немного и изменить в случае крайнего затруднения типографии поставить такой именно шрифт и такие именно цифры, к которым бы оставалось добавить только цифры, приспособленный к пению, т. е. перечеркнутые и с точками. Впрочем, эта уступка мне сейчас только пришла на мысль, а Смоленский долго и заботливо пересматривал и выбирал образцы из нескольких изданий: видно, он полагал в них большое значение, как опытный знаток своего дела; и я уже сомневаюсь и боюсь отступить от его назначения. Обращаюсь к письму Вашему от 15 октября. При всем Вашем покровительстве, мой «Октоих» приостановился. Прискорбно это было мне, но во время всенощной в прошлую субботу пришел он мне на память и при том с такой новой точки зрения: если он нравится некоторым даже духовным лицам (ибо Вы пишете: «посмотрели, похвалили и прошли мимо»), но они не признают удобным его напечатать, то, вероятно, еще не пришло время подобным изданиям, не подготовлен еще народ наш и даже духовенство к основательному и верному взгляду на церковно-богослужебные тексты. И я остановился на той мысли, что «Октоих» в таком сокращении для народных школ напечатать необходимо, но текст нужно оставить церковный, исправивши только явные опечатки, как, напр., нетленiя вместо не тленiя в 9 песни 7-го гласа, или мiрови вм. мирови в 5-м ирмосе 3-го гласа. Исправления, самые основательные и несомненные, допустить ли на брезе, или и их уничтожить, – вот вопрос, не лишенный значения. И на брезе эти изменения могут останавливать внимание читающих и наводить на соображения, невыгодные для нашего церковного текста. Итак, я готов пожертвовать и самыми несомненными поправками, чтобы сохранить мир Церкви. Но я просил бы Вас сохранить мою объяснительную к «Октоиху» записку, не хоронить ее заживо в архивной могиле, где, полагаю, сколько лежит без движения деяний, мыслей и забот. Кстати: недавно перебирал я свои старые бумаги и нашел официальное письмо 1872 года покойного директора хозяйственного управления Лаврова. Тогда я интересовался узнать причину и обстоятельства татарского и других переводов катехизиса и молитв 1803 года в Казанской академии, и обратился к Василию Алексеевичу с просьбой поискать в Синодальном архиве переписки об этих переводах; он и отвечает, что по розыскам в архиве никакой переписки не оказалось. Между тем под Вашим управлением нашлось целое дело, и какое обширное, многосодержательное и весьма поучительное. В декабре, если не раньше, оно возвратится восвояси, в полной сохранности и сослуживши порядочную службу: из него напечатаны все содержательный бумаги и разобраны все переводы, из которых ненапечатанные находятся в деле в рукописи, а напечатанные почти все удалось мне видеть в печатных экземплярах; черемисский перевод мне любезно доставила контора Московский синодальной топографии, и я, взявши из него немалую добычу, вчера отправил его восвояси. – Еще одно отступление. Нынешним летом, в Уфе я просматривал консисторские дела об отпадении крещеных татар в 1882 году. В этой переписи упоминаются всеподданнейшие прошения отступников. Протоиерею Е. А. Малову, профессору миссионерских предметов Казанской академии, было бы весьма интересно видеть в подлиннике (и нельзя ли ему прислать через правление академии?) все эти прошения, для того чтобы сличить их с подобными, бывшими в прежние времена в 1820-х и 1860-х годах. – Еще одно слово: в 1866 году, когда возникло обширное отпадение в Казанской и Симбирской губернии, был командирован по высочайшему повелению покойный Казанский вице-губернатор Розов для увещания отступников и для уяснения им противозаконности их домогательства. Я был придан ему в сопутники. Мы объехали в разных уездах губернии все места, где обнаружилось отпадение. Розов вел дело весьма старательно и трудолюбно. Отчеты по поездкам вчерне писал я от имени Розова, который, впрочем, и сам немало к ним прилагал труда. Таких подробных и мотивированных отчетов было несколько представлено в Министерство внутренних дел в 1866 году. Помню, что тогда уже министр в. д. сообщил их в копии Вашему предшественнику, и они должны храниться в делах Вашей канцелярии. Я вспомнил об этом потому, что недавно, копаясь в своем старье, нашел черновые листы этих отчетов, писанные моей рукой, частью чернилами, частью карандашом. В них я увидел и припомнил, что в упомянутых отчетах много изложено фактов и сделано фактических выводов, так что отступническое движение довольно ясно обрисовывается. Если бы Вы нашли минутку просмотреть хранящиеся, вероятно, копии вышеупомянутых отчетов, они, полагаю, довольно уяснили бы смысл и силу отступнического движения, не прекращающегося и ныне. Но оставлю распутия бесконечных отступлений и возвращусь на царский путь славянства, по содержанию письма Вашего от 15 октября. Русский перевод Псалтири дубоват по языку и не симпатичен для православного сердца по своему уклонению к еврейскому тексту от текста греческого, который, как вообще весь перевод LXX, лег в основание и проник все содержание нашей церковности. Разрушая свое основание, мы ведь собственными руками приготовляем распадение нашей православной церковности. Во 2-й сентябрьской книжке Харьковского журнала «Вера и Разум», в статье: «Православная церковь и сектанство» (стр. 353, строка 7-я снизу) читаем следующее замечательное рассуждение протестанта: «Самая опасная для русской церкви сила – это Новый Завет на русском языке. С того времени, как дозволено распространение этой книги , борьба церкви против разлагающего движения делается с каждым годом тяжелее, и если ей не удастся отменить царское приказание, то всякое внешнее давление на отдельных личностей и их религиозные отправления останутся напрасными» т. д. Этим словам нельзя отказать в справедливости. В своем «размышлении» (стр. 79–81) 33 я разъяснял, как мог, и доказал церковное значение славянского языка и непригодность русского языка для православного богослужения. Если, наоборот, православные миряне, пленяясь, благодаря ясному русскому изложению, содержанием Евангелия и вообще Библии, принимают русский перевод и бросают текст славянский, то они уже прервали внутреннюю связь с Православной Церковью. И в этом смысле художественный русский перевод слова Божия может быть опаснее нынешнего топорного. Итак, русский перевод Псалтири вдвойне неудобен: и своим русским языком, и своим отступлением к еврейскому тексту. Из вышеприведенной статьи делается понятным, почему иностранные миссионеры с такой настойчивостью распространяют русский перевод Библии и Нового Завета: труднее понять, с какой стати мы, русские, так усердно содействуем их видам. Поэтому всесторонне оправдывается Ваше нерасположение к русскому переводу Псалтири и Ваша забота о тексте славянском. Если его исправлять, то непременно в направлении греческом, а не еврейском. Мне кажется, что подготовкой предполагаемому Вами изданию Псалтири должно быть следующее: пусть будут выписаны все темные и неосмысленные места славянского перевода псалтири. Все их нужно подвергнуть сличению с древними славянскими текстами и особенно с греческим подлинником. Не может ли при этом послужить пособием перевод Псалтири преосв. Порфирия Успенского, напечатанный в трудах Киевской академии за довольно давние годы. Выписанные места Псалтири для объяснения по смыслу греческого можно обратить, целиком или по частям, в предмет сочинения на степень кандидата или магистра богословия. Я еще поговорю с профессором Некрасовым, не возьмется ли и он помочь своим знанием греческого языка. Но так как это дело собственно не научное, а народное и церковное, то его следует направить так, чтобы по возможности удержать материал славянских выражений, хотя бы и в других формах. Напр., в псалме 87 « еда мертвыми твориши чудеса? » – кажется, лучше бы поставить дательный падеж – мертвым , греческое τοῖς νεκροῖς допускает скорее это толкование. После того, как все эти предварительные работы будут исполнены, можно будет приступить к выковке заменяющих славянских выражений. Здесь я выскажу давно занимающую меня мысль: предварительно новых попыток к исправлению славянского перевода священных и богослужебных книг нужно еще воспитать в русском народе, и особенно в духовенстве, правильный вкус к древнему славянскому благолепию, а для этого необходимо теперь же приготовить и издать полный учебный текст Евангелия, составленный на основании изданий арх. Анфилохия и проф. Ягича, но по орфографии Остромировской. Такое издание, читаемое в духовных семинариях и училищах, а также любознательными клириками и мирянами, несомненно оживит интерес древнеславянского языка. 36 4 ноября 1884 года. Дополнение ко вчерашнему письму об исправлениях в новом издании Учебного Часослова. 1) В молитве ангелу хранителю: укрепи бедствующую и худую мою руку, κράτησον τῆς ἀχλιός καὶ τιαρειμένης χειρὸς μοῦ нужно изменить выражение на основании Ев. Мф.9:25 : ят ю за руку и возста девица , по-гречески: ἐκράτησε τῆς χειρός ἀντῆς Здесь местоимение стоит в родит. падеже после слова рука а в славянском оно обращено в винительный падеж и поставлено прежде слова рука. Это грамматически тожественное выражение Евангелия обязывает и в молитве ангелу хранителю перевести так: ими мя за бедную и худую руку и настави мя на путь спасения . – Ими , а не емли , потому что говорятся приими, отъими . 2) По случаю собрания многих архипастырей на юбилей первопрестольного Владыки и ввиду 1000-летия св. Мефодию нельзя ли исходатайствовать включение преподобных Кирилла и Мефодия в ектению: Спаси Боже люди Твоя , по прочтении Евангелия на утрени, вставить вслед за вселенскими учителями и св. Николаем, всеславянских учителей, дабы сохранилась логическая последовательность – вселенские, всеславянские, всероссийские. 3) См. Кирилло-Мефодиевский сборник, изданный М. Погодиным. Москва 1865 года. Здесь помещены изданные В. И. Григоровичем службы февраля 14-го пр. Кириллу, апреля 6-го пр. Мефодию, хотя надписано обоим, но больше относится к Мефодию стр. 243–257. Потом еще из другой рукописи службы 14 февр. и 6 апреля, – эта апрельская служба совершенно отличается от Григоровичевой (см. стр. 285–296). Потом из рукописи Севастьянова: похвала Кириллу и Мефодию (309–312), затем еще похвала Кириллу (313–318). Эти службы и похвалы хорошо бы издать отдельной тетрадью в реставрированном виде, без ученых цитат, непременно церковными буквами и с церковной обстановкой. В Петербурге найдутся, конечно, знатоки славянского языка и православно-русской церковности, которые устроят Вам все это. В Казани есть ученик Григоровича, глубокий ревнитель славянства, профессор М. П. Петровский. Под его руководством в святки, авось, и я бы кое-что сделал. ΝΒ. Не могу я достать на греческом языке книжку, похожую, например, на наш канонник, – нужно иметь греческие подлинники наших утренних и вечерних молитв, чтобы уяснить некоторые темные в них места. Нельзя ли достать через настоятелей греческих подворий? 4) Темные места церковно-славянского текста Псалтири необходимо все выбрать и разъяснить на основании LXX применительно к славянским словам, – необходимо это для наших инородческих переводов. 37 4 ноября 1884 года. По 1 пункту Вашего письма от 24 октября о студенте Казанской академии Нефедьеве 34 могу сообщить следующее сведение. Не зная его лично, я обратился к инспектору академии профессору В. В. Миротворцеву, с которым я близко знаком около 20 лет, а около 8–9 лет ведем с ним общее дело переводческой комиссии, как неразрывные сочлены ее и совета Братства. Итак, В. В. Миротворцеву я имею полное основание верить. Кроме того, сам он основательно изучил монгольский язык и буддизм (в Иркутский и Петербургской семинариях и в восточном факультете Петербургского университета, где он выслушал полный курс, обучаясь в то же время в духовной академии, и получил степень кандидата монгольской словесности). Он дорожит и заботится о восточном языкознании в Казанской академии в целях миссионерских и церковных. Нефедьева он знал с отличной стороны во все 4-х летнее пребывание в академии, а Миротворцев за это время был инспектором. Нефедьев, по его отзыву, – отличной нравственности и безукоризненного поведения; отличный церковник – любитель церковного чтения и пения; дарований блестящих – самый талантливый из всего курса, с оттенком поэзии. За что принимался, работал горячо, исполнял всякое занятие и всякую работу с успехом. Родом из Астраханской губернии; еще в семинарии он немного занимался по-калмыцки, но в академии занимался отчасти по-татарски. Когда вырабатывался новый академический устав и возникла мысль о восстановлении в Казанской академии миссионерского отделения, г. Миротворцев наметил его и велел ему готовиться к преподаванию калмыцкого языка. Но пристальнее занялся делом Нефедьев уже тогда, когда новый устав был введен и он был представлен в стипендиаты для приготовления на кафедру. Так как к противобуддийскому отделению причислены языки и этнография всех народов отдаленного края Сибири и Амурского и Приморская края, то надобно иметь, по крайней мере, общее понятие об языках маньчжурском, гольдском, гилякском, тунгузском и т. д. тем более, что уже теперь получаются переводы на эти языки и мы должны печатать их, а сами ни слова не понимаем. Сказанные языки суть отрасли маньчжурского языка, который преподается в петербургском факультете. Начались переводы христианских книг на корейский язык, и уже получено здесь Евангелие для напечатания на корейском языке, в котором отчасти употребляются китайские иероглифы. Поэтому профессор Миротворцев нашел нужным и полезным, чтобы Нефедьев познакомился с основами китайской иероглифики и с маньчжурским языком. Между тем в петербургских библиотеках он найдет множество литературных и других пособий к изучению этнографии этих племен. Нефедьев должен заниматься и калмыцким языком в петербургском университете, но для более основательного и практического изучения этого языка он в вакационное время будет жить в калмыцких степях. Можно положительно надеяться, что в продолжение назначенных ему двух лет он хорошо приготовится к своему служению Казанской академии. Но знание постепенно приобретается и совершенствуется на службе даже, а не менее важно в подобных настоящему случаях направление и общая умственная и нравственная подготовка, которая – духовная, богословская и церковная в Нефедьеве – дает ему преимущество в данном случае пред учеными знатоками светского образования. Судя по таким данным, от Нефедьева можно ожидать всего лучшего. За сим еще листок дополнительный ко вчерашнему письму. 38 Второе дополнение к письму о новом издании Учебного Часослова. 5 ноября 1884 г. 1) Так как в конце великого повечерия (л. III Уч. Час.) молитва требует заметного исправления грамматического (помяни, Господи, усопших отец и братий...), то я пришел к мысли, что эту молитву нужно вовсе исключить из Уч. Часослова. Она ведь собственно относится к монахам, а не к мирянам, как это видно из предисловия к ней в Следованной Псалтири и в прежнем Часослове. Это, хотя немного, уравновесит значительные прибавки ко второму изданию Часослова, который желательно бы оставить в той же цене, не ухудшая материала. 2) На утрени в великом славословии, во второй его половине, составленной из стихов разных мест Псалтири и одного из пророка Даниила, я бы считал нужным отличить начало каждого особого стиха большой буквой, как это вообще принято в Псалтири. Именно после « Сподоби, Господи », начать большой буквой « Благословен еси, Господи Боже отец наших ». Также с большой буквы начать: « Аз рех: Господи, помилуй мя ». Потом: « Яко у Тебе источник живота ». Далее: «Пробави милость Твою». Прочие прописные буквы и разделение оставить, как есть в Часослове. Через Ваше посредство и ходатайство присланы были, собственно для меня, в Казанскую академию три турецко-татарские рукописи из Императорской Публичной Библиотеки: две – турецкий перевод Прав. исповедания Петра Могилы и одна – Книга об обращении сарацин к православной вере митроп. Антония Стаховского с татарским переводом. Эти рукописи присланы на 6 месяцев – срок, назначенный мной, и он истек с октябрем. Я рассчитывал на вакацию, но проездил. Мы сняли с этих рукописей копию, но турецкие и татарские тексты не успели еще сверить с подлинными рукописями, а без того наши копии ни к чему не годятся. Рукописи эти учеными ориенталистами не требуются, ибо не представляют объективно научного интереса. Не найдете ли возможным в частном разговоре или частным письмом попросить А. Ф. Бычкова не вменить эту просрочку, и приостановиться требованием возврата рукописей от академии? А они будут в полной сохранности возвращены в январе следующего 1885 года. 39 10 ноября 1684 г. В новое как бы, но уже последнее, дополнение к моему письму о желаемых изменениях и исправлениях во втором издании Учебного Часослова, решаюсь представить Вам только что оттиснутый первый листок моей самодельщины по части церковно-славянской грамоты. В этом листке, в виде предварительных, объяснительных замечаний для народных учителей, я привел главнейшие особенности церковно-славянской орфографии, извлеченные мной преимущественно из наблюдения над нынешними церковно-славянскими книгами. Я старался указать причинность и основание этих правил, дабы обратить внимание учащих к наблюдению явлений церковно-славянской грамоты. Эти правила искусственны, можно сказать, затейливы, но многие из них полезны, ибо определяют произношение или грамматическую форму, а потому их можно и должно допустить, если придется восстановлять древний текст церковно-славянских переводов. Но нельзя помириться с чисто механическим и никакой пользы для чтения и смысла и для понимания славянская языка не представляющим употреблением ѧ и ꙗ. Давая ключ к чтению нынешних богослужебных книг, я без всякого возражения и оговорки записал правила о постановке этих букв; но не перестану докучать и мечтать о восстановлении правильной постановки этих букв в том же смысле, как ставят у нас ныне однозвучные буквы ъ и е. Позволю себе высказать некоторые отрывочные заметки или впечатления при чтении и пересмотре Учебного Часослова. В последовании изобразительных (на обороте 62 листа) в молитве Всесвятой Троице сначала идут звательные падежи: Троице державо , а потом противоречиво стоит слово вина в именит., падеже. Я и хотел переправить на звательный вино ; но мне пришло на мысль совпадение этого слова с вином, я и оставил, как было, в именит. падеже, предположив, что, вероятно, эта же причина имелась в виду и у прежних исправителей. В старопечатном тексте стоит: виновна . После этого я подумал, не по такой ли же причине, чтобы избежать некоторых соблазнительных сближений, изменили прежнее правильное вонь на в онь , т. е. чтобы прежняя форма не напоминала вонь =смрад, зловоние. Но это последнее слово происходит от славянского воня , которое употреблялось в смысле вообще запаха ( в воню благоухания ). Пришла еще мне мысль относительно учебного славянского текста Нового Завета. Следовало бы восстановить и в учебном Завете текст церковный, как по уважению к напрестольному Евангелию, так и потому, что учебный, собственно Елизаветинский, текст произвел большую путаницу и смесь в формах, например: наполовину уничтожил двойственное число, наполовину оставил, и из стройного и симметричного языка церковно-славянского выделал какую то смесь французского с нижегородскими. Но если этого пока еще нельзя сделать, то нельзя ли, по крайней мере, устроить так, чтобы к Завету обязательно прилагался указатель церковных чтений Евангелия и Апостола и чтобы учебный Завет в таком составе и в простом, но прочном корешке, в достаточном количестве высылался по губернским городам, в епархиальные управления или, где есть, в общества и братства, для продажи по школам и в частные руки – в устранение по возможности английской библейской конкуренции? ΝΒ. В Евангелии слово даст употребляется и в будущем и прошедшем времени. Так у Иоанна Ин.5:26, 27 : якоже Со Отец имать живот в себе, тако даст и Сынови живот имети в себе; и область даст Ему и суд творити . Здесь время прошедшее. В позднейших редакциях эта древняя прошедшая форма в большинстве случаев изменена на форму даде . Действительно, живое употребление в русском языке в будущем времени даст сильно смущает и затемняет понимание этого же слова в прошедшем времени. А между тем жаль истребить этот, один из немногих, остаток первобытного славянства в нашем церковном тексте, как безжалостно истребили его Елизаветинские исправщики. Для совмещения нашего понимания с сохранностью этого слова, я бы полагал дифференцировать (различить) в окончательной полугласной букве; именно, в будущем времени писать дастъ , а в прошедшем дасть , по примеру бысть . Это будет и согласно со стариной, да и нашему пониманию послужит довольно заметным указанием. 40 20 ноября 1884 г. Вчера вечером только получил я Ваше письмо от 10 ноября: Волга задержала. Пишу теперь своей рукой, дабы секретное осталось в полном секрете. Ограничусь (дабы не утомить Ваши глаза своей неразборчивой мазней) только поездкой моей в Петербург. Очень хотелось бы съездить; но я боюсь. Боюсь не холода и не неудобств дорожных, а боюсь, что ничего не смогу сделать. Больно я не расторопен и в данную минуту почти всегда не находчив. Я или ни слова способен не сказать, или начну говорить без конца. Например, покойному сенатору М. Евгр. Ковалевскому я пять часов без остановки говорил, – разбил ему голову, и он не вынес ничего определенного, ибо я наговорил таких подробностей и конкретностей, что беда. А может и то случиться, что нападет на меня хандра, стану жаться, пыхтеть, слова от меня не добьетесь. – Но и кроме всего этого, теперь мне нельзя, – кое-что печатаю, это нужно кончать. Я подумаю и поприготовлюсь на всякий случай. Если, паче чаяния, надумаю ехать в Петербург, то с непременным условием, чтобы мне не попасться в передел специалистов педагогов или чиновников. Я ведь только и могу «по душе». – Но это действительно весьма интересно – ближе знать идею о семинариях для миссионерства. Итак, дайте мне сроку подумать о поездке. Завтра напишу по другим частям письмо. 41 24 ноября 1884 г. Тертий Иванович 35 своим возражением дал повод к подробному расследованию орфографии Евфимия, которую я прежде взял только с месяцеслова. Если угодно, он прав, но и я не ошибся. Есть два производства: Εὔθυμος от слова θυμός, Εὔφημος от θημή. Первое в мужском имени Евфѵмий . Вы можете справиться в следованной Псалтири и Четьи-Минеях святителя Ростовского от 20 января (Ев ф имий великий), 11 марта Ев фѵ мий Новгородский Чудотворец, 3 сентября упоминается тоже Великий Ев фѵ мий и проч. Второе производство в женском имени Евфимия. Это есть тоже в Четьи-Минеях Ростовского Чудотворца под 20 марта, в конце, где упоминается о седьми женах, вверженных за Христа в пещь огненную. Под 16 сентября святой Великомученицы Евфимии всехвальной ( Εὐφημίας πανευφήμου ). В Греческом Минологии под 20 января: Τοῦ ὁσιου πατρὁς Εὐθυμίου τοῦ μεγάλου. Под 16 сентября: τῆς ἁγίας μεγαλομάρτυρος Εὐφημίας. .. В латинском пишется Евфимий Зигабен Euthymins, а Евфимию нужно написать Euphemia. Луч света упал и на эту маленькую точку, которая страдает путаницей. Наприм., в известном издании «Толковая Псалтирь», Киев, 1876 г. на заглавном листе значится: Евфимия Зигабена , через ф , а затем в предисловии Ев фѵ мия Зигабена через ф ; а Гатцук в своем крестном календаре женское имя Евфимия в алфавитном указателе пишет через ф и переводит благоговейная , а в святцах под всеми числами пишет через ф. Второе издание Учебного Часослова должно бы заключать в себе утренние и вечерние молитвы, дабы не представлялись нам надобности приобретать еще Сокращенный Молитвослов. А то нельзя ли сделать так: второе издание пусть печатается теперь, но не более десяти тысяч , чтобы только удовлетворить безотложную потребность. И теперь же провести в Свят. Синоде предполагаемые исправления, особенно и непременно в утренней молитве ангелу хранителю, так чтобы к сентябрю следующего 1885 года было готово и это более исправное издание, и к началу будущего учебного года я мог бы его раздать своим семинаристам. Если сделаете обязательным для всех церковно-приходских школ иметь Учеб. Часослов, расход на него будет громадный. Весьма желательно также, чтобы напечатан был Учебный Октоих, по крайней мере, с необходимыми и бесспорными исправлениями. Обучение церковно-славянскому чтению я составил по предложению Сердобольского 36 , как приложение к его «Книжке для чтения». Труда большого от меня не потребовалось, a Сердобльский издает на свой счет. Его «Книжка для чтения» явится теперь в четвертом издании. Каждое издание получало много дополнений и улучшений. Настоящее четвертое издание является в преобразованном виде с картинками, которые здесь гравированы и нарисованы нарочито для его книжки и по его идее. Кроме того что типографские средства Казани требуют от издателя много хлопот и усилий, Сердобольский, не имея сам никаких средств, издает свою книжку с моим прибавлением в долг и ожидает уплаты этого долга от расхода книжки. Книжка по предметам, по изложению и складу интересна и совершенно удобопонятна для детей; мне кажется, что она потрафит и на условие С. А. Рачинского, чтобы в начальной школе материал для чтения за первый год был непосредственно доступен пониманию для детского возраста. Я желал бы подробно написать Вам о личности и педагогической деятельности Сердобольского, который поистине составляет основу и краеугольный камень Казанской учительской семинарии, служа в ней безраздельно с самого ее основания. Как преподаватель русского языка и словесности, старающийся не просто передать ученикам русскую этимологию и орфографию как сухой регламент, но показать в то же время живописность и всяческую красоту русского слова, он незаменим. И все это он ведет с любовью и некоторой восторженностью или, вернее, с одушевлением. Он не остановился на одном законченном курсе, а с каждым годом вводит новые мысли и улучшения. Теперь, например, он настаивает на выразительном и художественном чтении, на практике показывая и разъясняя своим ученикам, как от того или другого чтения меняется самая мысль. Его издание не есть барышничество или спекуляция, а есть добросовестный труд ради пользы народного образования и воспитания. Через неделю я представлю Вам отпечатанные листы «Книжки» и образчики ее картинок, для того чтобы Вы составили понятие о ее внешности и, частью, направлении. Но я заранее убедительнейше прошу Вашего содействия и покровительства этому изданию. А так как мое немудрое «Обучение церковно-славянскому чтению» имеет необходимую связь с этой книжкой, то перепечатание его было бы прямо в подрыв, в ущерб книжке. Если это мое изделие найдете полезным для церковно-приходских школ, то Сердобольский сделает значительную уступку за нее, так как несколько сот экземпляров ее он предположил пустить отдельно от книжки. Вторую часть учебника Смоленского печатать в Казани можно, а для корректуры его и гораздо удобнее, чем в Москве и Петербурге. Я еще не успел навести окончательных и полных справок, но постараюсь в непродолжительном времени представить Вам по этому предмету сведения. А Вы между тем добыли бы цензурное разрешение на печатание этой второй части. 42 4 декабря 1884 г. Я рад, что сегодня могу представить Вам образчик книжки Сердобольского. Ее напечатали еще не всю, и теперь посылаю только 10 листов, а всего в ней будет листов 14. Бумага посылаемого образца будет та же во всех экземплярах, назначенных для школьного употребления. Рисунков прилагаю, кроме обложки, 10, в том числе 1, относящейся к ненапечатанному еще IV отделу (описания), а всех рисунков до 14. Рисунки будут напечатаны на бумаге тоньше представляемых Вам образцов, но зато бумага будет глянцовитее и краска будет настоящая политипажная, до 2 рубля за фунт, а образцы напечатаны обыкновенной типографской краской, не дороже 12 рублей пуд. При книжке, в одном с ней переплете, будет и мое «Обучение церковно-славянской грамоте», которого посылаю теперь лист и два пол-листа, а всего может набраться 9 пол-листов с молитвами и объяснением необходимейших церковно-славянских слов и форм. Текст Евангельский я взял из учебного Завета, но орфографию принял церковную, московскую, а – весьма редко – и грамматические формы, напр., в истории воскрешения Лазаря: посласте сестре к нему, глаголюще (с буквою е – множественное число муж. рода), я печатаю чрез ѣ – двойственное число жен. рода, на основании церковного текста. Также в первой главе Евангелия Луки о Захарии и Елисавете сказано: « бѣста праведна оба пред Богом ходящее – так стоит и в напрестольном Евангелии, а я на основании грамматики и согласно тексту Мариинскаго Евангелия (к сожалению я имею только первый том Галичского Евангелия, изданного архимандритом Амфилохием, Матфея и Марка, пожертвованный мне Преосвященным Амвросием в бытность его епископом Дмитровским, а второго тома еще не успел я добыть, где помещены Евангелия Луки и Иоанна, а он был бы мне очень нужен), – итак, по примеру Мариинскоаго Евангелия, я поставил ходяща , что соответствует двойственной форме остальных четырех слов того же предложения: бѣста, праведна, оба, безпорочна . Желательно в книге учебной представить текст образцовый, вполне согласный с предпосланными правилами, извлеченными из церковно-богослужебных книг московской (нормальной) печати. При неопытности в церковной орфографии казанских типографщиков и частью неполноте шрифтов славянских, трудно и медленно подвигается наше славянское печатание. Так же трудно было Сердобольскому найти в Казани единственного и случайного, довольно талантливого рисовальщика и гравера, в лице одного военного офицера. Кроме того, эти политипажи на наших машинах и нашими рабочими печатаются не совсем отчетливо и ровно. Только неутомимая энергия и художественная взыскательность да точность, безотвязная настойчивость добиться возможно лучшего исполнения своей идеи, отличающие характер Сердобольского, смогли достигнуть даже такого результата, какой Вы видите, потому что он почти непрерывно стоит и наблюдает за типографскими работами. Книжку свою он издает в трех видах: один для русских без обозначения ударений, другой с обозначением ударений черненькими буквами, (вместо косых букв, которыми недовольны были некоторые петербургские рецензенты) – для крещеных инородцев, третий с таким же обозначением ударений, но без картинок и без славянского приложения, – для магометан. Книжка с картинками и славянским приложением, около 19 печатных листов, будет продаваться по 60 копеек, без пересылки: при значительном требовании скидка до 20%; за переплет, с прочным кожаным корешком, прилагается 15 копеек. Отдельные оттиски славянского «Обучения» будут продаваться по 20 копеек, со скидкой при значительном требовании до 15%, без пересылки. В конце книжки Сердобольский предполагает поместить руководительные для начальных учителей замечания о выразительном, художественном чтении. 43 8 декабря 1884 года. В письме от 28 ноября Вы обещаете прислать мне официальное разрешение на печатание документов. Я озабочиваюсь издавать подобные вещи, более или менее разъясняющие инородческое дело, отчасти ввиду преклоняющегося «дня». Все во власти Божьей; но я далек и от магометанского фатализма, и хлопочу, чтобы не утратились те понятия и приемы, которые возникли на моих глазах. Эти понятия, если хотите, весьма просты и естественны; но тем не менее в прошлые времена и даже не в очень далеком прошлом, не видно, чтобы ясно и твердо понимали и вели инородческое дело. Сколько можно видеть из синодального дела 1803 года об отпадении Василь-Сурских татар и об инородческих переводах, (наконец сегодня тщательно упаковавши, я сдал это дело при рапорте за № 791 для препровождения по адресу канцелярии Святейшего Синода) – в то время положение духовного и епархиального во всей России управления было совершенно беспомощное, по крайней мере, в переводческом деле. Когда с Божией помощью раз нашелся ключ, жалко было бы потерять его. Любопытно то, что давно понимали пользу и надобность инородческих школ, христианской миссии для просвещения инородцев православной верой; но не доставало практической сноровки и умелости осуществить эти меры так, чтобы они были действительно полезны. Документы, которые я с Вашего разрешения добиваюсь напечатать, представляются мне важными в том отношении, что совершенно ясно и резко, т. е. отчетливо, изображают психологическую компетентность, – для обучения, вразумления и просвещения инородцев, – учителей и священников из природных инородцев, какой компетентности не могут иметь русские, хотя бы порядочно знали инородческий язык. Есть тонкие, почти неуловимые оттенки в звуках и тоне голоса, а также в складе и отливе мышления, отличающие каждый народ, соблюдение которых облегчает понимание речи и усиливает впечатление, а нарушение этих оттенков препятствует не только впечатлению, по и пониманию. Я на опыте узнал и испытал этот психологический факт и совершенно убежден в нем, а иные готовы считать это моим педантизмом или увлечением, чуть не помешательством. Если соединенное обсуждение инородческих мероприятий (о котором пишете) состоится, т. е. съезд в Казани преосвященных, то напечатание упомянутых документов будет кстати. Но так как в числе инородческих мероприятий видное место занимает школа и богослужение на инородческих языках; то я считаю полезным напечатать по возможности все, что было напечатано в разное время и в разных журналах, прямо или косвенно, о крещено-татарской школе, начиная с дневников ее основателя и труженика, – я разумею Василия Тимофеева. Много статеек и корреспонденций было помещено в:·1860-х годах в Православном Обозрении и в Журнале Министерства н. пр. Все эти статьи и статейки нужно перепечатать. Но мне хотелось бы присовокупить и свои письма, которыми я нередко обременял графа Дмитрия Андреевича, которые, вероятно, находятся теперь в Вашей канцелярии. Иван Александрович Ненарокомов по Вашему поручению сообщил мне несколько копий, в том числе и те документы, которые я представил Вам для разрешения напечатать их. После того я позволил себе еще просить Ивана Александровича о доставлении мне всех, какие найдутся (кроме уже доставленных мне), моих писем и записок в подлиннике, дабы не обременять Вашу канцелярию разбирательством моей неразборчивой руки, а я здесь дал бы их скопировать под моим наблюдением, а подлинные возвратил бы, если это найдете нужным. Все это составило бы сборник сведений о Казанской крещено-татарской школе – представительнице инородческого образования. Я очень жалею, что у меня исчезла черновая тетрадь той записки о Казанской школе, которая была представлена Вам для поднесения государю в незабвенный для школы день 18-го июля 1869 года. Я мог бы только мечтать, но не смел бы просить Вас об исходатайствовании копии с этой всеподданнейшей записки, или не удобнее ли было бы, чтобы она была напечатана в Синодальной С-Петербургской типографии особой брошюркой. Сборник непосредственных и первичных материалов я предпочитаю даже прагматической истории, потому что от первых веет дыхание жизни, а второе есть уже отвлечение. Присовокуплю еще, что к предполагаемому общему обсуждению, т. е. съезду-то, полезно было бы напечатать в виде официального издания отчеты вице-губернатора Розова, в 1866 году представленные министру внутренних дел; их копии могут быть в Вашей канцелярии, или же Вы могли бы их выпросить у графа Дмитрия Андреевича. В них довольно подробно изображено отступническое движение того времени, в сущности одинаковое всегда и везде. 44 9 декабря 1884 г Искренно благодарен я Вам за пересылку замечаний достоуважаемого труженика, г. Гильдебранта на первый лист моего «Обучения церковно славянской грамоте». Его замечания доказывают его зоркий, опытный и заботливый взгляд. По-видимому церковно-славянской орфографии он научился, так же как и я, из наблюдения над церковными книгами, печатанными в Московской Синодальной типографии; но он далеко опередил меня обширностью и всеисчерпывающей полнотой своих наблюдений. Многие его заметки для меня поучительны. Только одну его поправку Ев фѵ мий на Е ѵ фимий принять не могу и даже смею советовать ему, справившись с греческими минологиями (где под 20 января стоить τοῦ ὁσίον καὶ θεοφόρου πατρός ἡμῶν Εὐθuμiou τοῦ μεγάλου, а под 16 Сентября τῆς·ἀγίας μεγαλομάστυρος Εὐφημίας της πανενφήμου, убедиться в том, что его ферт и иже пишутся в женском имени, а фита ·и ижица принадлежат мужескому имени, как я подробно изложил в ответе от 24 ноября на возражение Т. И. Филиппова. Не отвергая всех прочих замечаний г. Гильдебранта, а, напротив, принимая их с благодарностью, желаю сказать несколько слов только в смягчение общего их впечатления, некоторым образом сокрушающего мой первый опыт, вероятно и последний, в составлении учебников. Это, видимо, не моя специальность. Итак, в некоторое себе оправдание поясню следующее. На заглавном листе «Обучения» в скобках мелким шрифтом замечено: «когда она преподается после грамоты русской», когда, следовательно, учащиеся вполне уразумели сущность и механику звукоразделения и буквосложения при чтении и письме. В таком положении для них нетрудно освоиться с церковно-славянскими буквами, большинство которых отличаются от русских букв только пошибом или характером начертания. Следовательно, о полноте и системе своего руководства я не заботился и не думал, считая достаточным указать только особенности церковно-славянской орфографии, после которых листа два текста должны служить только к закреплению в памяти предпосланных правил, а потом учащиеся прямо должны упражняться в чтении Часослова и Псалтири и – если увидит свет – Учебного Октоиха; разумеется, – и св. Евангелия с посланиями апостолов. Правила излагал я не как рецепты, а старался показать их, хотя бы искусственное, основание в грамматических соображениях и в греческой орфографии, т. е. я старался сказать не только как , но и почему , так чтобы учащиеся могли сами обсуживать те случаи ортографические, которые будут встречаться им при чтении этой ли моей книжки или церковно-славянских изданий. На заглавном же листе стоить оговорка: «с объяснительными замечаниями для народных учителей ». Поэтому русский текст, который собственно и состоит из кратких руководительных разъяснений, напечатан очень мелким шрифтом, как не относящейся к детям. Самые замечания я думал было изложить без всяких терминов, по-детски, как иногда и выражался, но не совладал и для краткости употребил немало технических слов, предоставляя учителям в преподавании детям самостоятельно формулировать эти правила. Порядок моих замечаний, которые относятся только к особенностям славянской орфографии, такой: сначала употребление букв отдельных с заметкой о прописных и строчных буквах, потом верхняя сила, дальше титлы и употребление титл, знаки препинания и число церковное. Идя таким порядком, я стеснялся давать знаки и формы, объяснение которых еще предстояло впереди; напр., когда и объясняю отдельные буквы, я не ставлю ударений и не даю сокращений и титл: в конце стр. 6-й (s) Евангелие без титлы и без ударения; на строке 5 стр. 8-й (н) слово Господь без титлы и проч. На 8-й же странице звательное междометие я написал сначала в виде славянской омеги (Ѡ), какая ставится в предлоге о, но сейчас же в примере, в сочетании этой частицы со звательльным падежом я представил ее полный вид с легким дыханием и облеченным ударением; этим я хотел показать тожество этого, так сильно измененного, церковного начертания буквы с обыкновенной омегой. Подробно писать о всех замечаниях г. Гильдебранта было бы обременительно для Вас, да и неудобно при отсутствии его заметок и отметок. Кратко скажу, что Казань крайне бедна славянскими шрифтами и капиталами, и наборщики здешние решительно неопытны в церковно-славянской грамоте. Этот первый лист, как и все прочее, корректовал я, и много било возни, чтобы отметить все неправильности и растолковать типографии, как что нужно сделать. Притом, поторопившись, я отправил Вам один из первых оттисков, едва ли не самый неудачный. Дальнейшие листы в оттиске выходят получше. Славянский шрифт этот, очень красивый и довольно четкий, только что был выписан Перовым от столичных мастеров: в нем оказалось вместо прописного Е обыкновенное е, а вместо этого удлиненного какое-то кургузое; оно, видно, попало сюда из другого, мелкого шрифта. Я принужден был допустить его, дабы как-нибудь отличить начальное Е от внутрисловного. Но я должен сознаться и во многих ошибках, мною самим не замеченных, пропущенных. 41 12 декабря 1884 г. Пришла мне мысль представать Вам две фотографии: 1) уменьшенную копию плана бывших некогда на месте нынешней учительской семинарии новокрещенских школ. План был снят в 1793 году. На снимке можно прочитать надписи; но я расскажу на словах. В левом верхнем углу – каменная церковь с колокольней; правее ее в средине плана – школа с огородом; прямо под школой у ограды – квартиры учителей, влево в нижнем углу – больница с квартирой врача; между больницей и учительским домом – погреб; в правом нижнем углу – амбар для хлеба; выше его – конюшня с каретником и кладовой; выше этого – погреб; на самом верху справа – баня с прачечной; между баней и школой – кухня с погребом. Этот план доселе не издан; я надумал в еще более уменьшенном виде издать его в конце своего разбора инородческих переводов 1803 года. Дома все деревянные на каменном фундаменте. Самая школа около 12 сажен в длину. 2) Портрет Казанского 1-й гильдии купца Павла Васильевича Щетинкина. Отец его был из крестьян подгородной деревни и сделался купцом. П. В. замечателен, как благотворитель церкви и просвещения религиозного. Он устроил церковь и поддерживает ее постоянно в Казанской крещено-татарской школе; то же – в мужском духовном училище: в училище духовных девиц церковь построил другой, но он поддерживает. Недавно в инородческой деревне Яицовары, Лаишевского уезда, П. В. Щ. выстроил церковь с домами для причта и двумя школами – для мальчиков и девочек. Но в то же время он благодушен и благороден в высшей степени; терпеть не может кляуз, шероховатостей, пререканий. Как есть καλοκαγαθός. Это видно из его портрета, который я поэтому и решился представить вам. 42 18 декабря 1884 г. Давно я помышлял познакомить вас с одним далеко не дюжинным человеком, Иваном Степановичем Ястребовым; теперь решаюсь изложить о нем краткое, но совершенно искреннее понятие, для прочтения среди предстоящих праздников – дней неслужебных. Ястребов сын полкового священника Кавказского войска, обучался в Астраханской семинарии и в Казанской академии. Здесь он обучался на противомусульманском отделении первые два года под руководством покойного профессора Гордия Семеновича Саблукова. В 1863 году на место Саблукова, вышедшего в отставку, поступили для преподавания магометанских языков и предметов я, Е. А. Малов и практикантом татарского языка В. Т. Тимофеев. Тогдашние студенты Академии были – вольница, а Тимофеев прямо пришел из деревни и поступил в работники в женский монастырь, дрова колол, печки топил и на колокольне звонил; застенчивый и нерасторопный. – Ястребов полюбил его и принял под свое покровительство. В это время зачалась крещено-татарская школа; у Тимофеева родился сынок; делались крещено-татарские переводы. Ястребов, живой, решительный, симпатичнейший, всячески старался помогать Тимофееву и ежедневно, чуть не ежечасно, старался видеться с ним, поговорить и ободрить его. Вот, например, как он действовал. Тимофеев получал жалованья 10 руб. в месяц; Ястребов, между прочим увидит огарок свечи, отбирает, как он говорил, в миссию; вечером после ужина студентов остаются щи или какие-нибудь объедки, Ястребов отправлял это в школу – Тимофееву с его семьей и учениками; даже лоскуты изношенного белья он отбирал от своих товарищей – на пеленки новорожденному сыну Тимофеева. Но лучше приведу я здесь буквально из статьи своей о крещено-татарской школе (журнал М. н. пр. 1867 г. часть 134; отдел современной летописи стр. 293 и 294). «Нельзя не упомянуть при этом о студенте миссионерского отделения академии И. С. Ястребове. Этот энергический и симпатичный молодой человек с постоянной любовью и самой предупредительной заботливостью поддерживал как самого Тимофеева, только что из скромного быта деревенского перешедшего в академию, так и троих учеников его. Ястребов старался поставить Тимофеева в лучшие отношения к студентам академии, снабжал его возникающую школу бумагой, купил для Тимофеева на свои деньги географию Корнеля и первый заинтересовал его этой наукой. Вообще, в ежедневных разговорах своих с Тимофеевым он старался передавать ему различные сведения. Однажды, когда простое сердечное религиозное чувство Тимофеева было случайно поражено услышанными им материалистическими идеями, которые обращались в то время и в нашей местности, Ястребов употребил все усилия, чтоб успокоить Тимофеева и изгладить тяжкое впечатление. Тимофеев с благодарностью помнит любовь Ястребова, который теперь служит в Турции при русской миссии». – Ястребов кончил курс академии в 1864 году. Мог ли я с таким человеком не подружиться и не сойтись, тем более, что он занимался восточными языками? Его тянуло на восток в Турцию; он нашел какого-то посредника, который ему указал добиваться поступления в учебное отделение азиатского департамента,·здесь его заметил тогдашний директор департамента Н. П. Игнатьев. Скоро Игнатьев сделался посланником в Константинополе и чрез год или два взял к себе Ястребова. В Константинополе Ястребов старался познакомиться между прочим с делами церковными; тогда начинался болгарский вопрос. Он писал нисколько корреспонденций и заметок в Православное Обозрение. Потом, вследствие каких-то недоразумений, – кажется, вследствие ошибочно приписанной ему корреспонденции обличительного содержания, он был перемещен секретарем и драгоманом консула в Скутари в Албании. Тут он ознаменовал себя тем, что спас одну христианку от насильственного потурчения и одну православную церковь от насильственного захвата католиками, в котором принимали участие католический архиепископ и французский консул – представитель тогда еще всесильного Наполеона III. Потом Ястребов был назначен консулом в Призрен, в старой Сербии. Когда он учился в Петербурге, он мне очень часто писал, нередко писал из Константинополя; раз получил я от него письмо из Скутари; из Призрена в 1873 году я получил от него письмо с номером турецкой газеты, в которой помещена была корреспондента о том, как-де угнетают магометан в Казани, в чисто мусульманских кварталах строят церковь и школу, в которой будут обучать мусульманских детей, обратов их из ислама обманом и насилием. Длинная статья, в которой упоминалось имя Саблукова и мое. Следя за турецкими газетами, Ястребов наткнулся и на эту статью; она напомнила ему своих казанских учителя и приятеля, – он и откликнулся этим письмом. После того я нисколько лет от него ничего не имел, да признаться, и сам ему ничего не писал. Вдруг в 1873 году получаю из Петербурга от протоиерея Михайловского (старого моего знакомого и сослуживца по Казанской академии) книгу на сербском языке – сочинение Ястребова, с надписью Михайловского, что эта книга мне шлется от имени сочинителя; а в письме о. Михайловский объясняет, что Ястребов был в Петербурге в виде командировки и собирался уже ехать обратно в Турцию, а по дороге предполагал посетить Казань; но в это время в Петербург приехала болгарская депутация принести благодарение своему освободителю; Ястребова и прикомандировали к этой депутации, как мигмандара или переводчика. Он с ними ездил по Петербургу целую неделю: но, впрочем, он и рад был этому случаю, ибо, благодаря именно ему, удостоился счастья несколько раз видеть государя, раз даже во время воинского парада. В Старой Сербии Ястребов обратил свою любознательность опять на церковные памятники: посещал развалины церквей и списывал находимые в них надписи, разыскивал по летописям турецким и славянским и разным старым документами. По какому-то случаю Белградское Ученое Дружество обратилось к нему с запросом, он им отвечал по-сербски. Таким образом начался ряд статеек, помещавшихся в Гласнике, а та книга, которую он мне подарил· в 1878 году, была новым изданием тех статей, переделанных и дополненных. В 1875 году, когда европейские державы послали своих представителей умиротворять герцеговинцев, представителем России был Ястребов. Представьте же, весной нынешнего оканчивающегося года, неожиданно получаю я письмо из Петербурга от Ястребова. В посте я получил от о. Михайловского посылку – книжек его издания. Я благодарил его письмом, в заключении которого спрашиваю: жив ли Ястребов, где и что? Ястребов, между тем проживши в Петербурге недели две, собрался ехать на Кавказ к матери (отец у него давно помер, мать свою он перевел во Владикавказ, он ей там купил дом, в котором она живет с дочерьми, снабдил их швейными машинами и разными препаратами). Он и собрался навестить своих родных и зашел проститься к Михайловскому, а тот как раз получил мое письмо. Ястребов, сколько лет не получавший от меня ни строчки, вообразил, что я возгордился. Мое случайное упоминание о нем взволновало его, и он тут же намахал мне горячее послание, пишет, что желал бы он побывать в Казани, но волжские льды еще задерживают навигацию, а срок его отпуска истекает, и он едва успеет на несколько дней повидаться с матерью, которая живет там-то, там-то. Я сейчас же его матушке телеграмму и письмо, – настойчиво требую, чтобы приехал. Обменялись мы несколькими телеграммами. Накануне Вознесения часов в 6 утра сижу я у себя в кабинете, смирно и тихо, – вдруг с громом и криком вторгается ко мне с чемоданом – И. С. Ястребов. Ровно двадцать лет прошло с тех пор, как я провожал его на устье Казанки при отъезде его в Петербург. Двадцать лет – много времени. И. С. возмужал; ну, уж ему теперь 44 года. Приземистый, широкоплечий, большая окладистая борода, но совершенно лыс, сановитый. А живость душевная та же сохранилась, совершенно юношеская. Он прогостил у меня три дня. Это было время непрерывного упоения и восторга. Конца не было рассказам о его похождениях с албанцами и сербами. Между прочим, он говорил, что он устроил в Призрене школу сербскую, которую ограждает от всяких турецких притязаний. Он рассказывал, что несколько раз бывал в Белграде, познакомился с митрополитом Михаилом, который полюбил Ястребова. В субботу ранним утром я проводил Ястребова на пароход. Приведет ли еще Господь увидеться с ним в этой жизни? И вот я рассуждаю. Создаст же Господь такую громаду душевности, энергии, ума, находчивости, патриотизма, – и эта громада двадцать лет киснет и пропадает почти задаром в каком-то захолустье албанском. Нельзя сказать, чтобы мы были особенно богаты талантливыми людьми. Ястребов – прямик, выскажет свое мнение без обиняков. Но и это еще не вся беда. Попович он, это такой жернов на шею, с которым не выплывешь из пучины служебного моря; но, – я рассуждаю, – Ястребов и в Константинополе следил и изучал дела церковные, и в Старой Сербии изучал церковную археологию, не оставляя, конечно, своей дипломатической науки и служебных обязанностей. Владеет языками турецким, сербским и греческим; человек с высшим богословским образованием: наш казанский академист, питомец противомусульманского отделения. Разве наша русская православная церковь не имеет интересов в Турецкой Империи? А Афон? Иерусалим? А патриархат Антиохийский? Смирна? И т. д. В 1850-х годах я проехал по всем этим местам. Кого же я нашел там на постах консульских? Либо грека, либо немца. Вероятно, и теперь то же. Если вы имеете доступ к делам Востока и окажется нужда в дельном, основательном и искреннем человеке на каком-нибудь консульском посте, где требуется оградить интересы нашей православной святыни и церкви, я надеюсь, что Ястребов мог бы сослужить добрую службу 37 . Желая вам в добром здоровье встретить Рождество Спасителя миру, с глубочайшим почтением и совершенною преданностью имею честь быть... P.S. Вспомнил я Петра Ивановича Нищенского. Я его встретил в 1853 году в Афинах у о. Антонина, который его воспитывал, вывезши из Киева. Тогда Нищенскому было лет 20. Он отлично владел греческим языком. Потом он, кажется, был преподавателем греческого языка в Петербургской духовной семинарии и в одной из Одесских гимназий. Где он теперь, не знаю, быть может, в Одессе. Он бы был полезен для переводов с греческого или на греческий. В 1853 году-то он уже прочитал и Платона и Демосфена, отлично владел языком; говорил по-гречески, как настоящий грек. Вот подобных случайных знатоков нужно выискивать и их приноровлять на пользу духовной школы и церкви. 43 2 января 1885 года. При окончании старого года и при наступлении нового 1885 года поставляю священным для себя долгом принести Вам сердечную благодарность за Ваше высокое ко мне внимание и доверие и самое трогательное попечение и покровительство, и пожелать Вам в наступающем лете доброго здравия и желаемого успеха во всех благих начинаниях Ваших ко благу церкви и отечества, и да благословит Господь венец лета благости своея. Аминь. Приношу Вам искреннюю признательность за присланные греческие книги. Особенно богат содержанием и полезен будет нам в переводах великий Орологион. Кстати, в нем на стр. 525–536 находится алфавитная таблица πίναξ ἀλφαβητιχός всех встречающихся в этой Кинге имен святых. Под буквой ε значатся имена: Εὐθύμιος ὁμολογητής 26 декабр., Ευθύμιος ὁ μέγας 20 янв., Εὐθημία παρθενομάρτυρ 16 сент. 11 июля. Ученое исследование почтеннейшего архимандрита Неофита о св. Кирилле Александрийском я передал в академию, где оно будет и уместно, и полезно. Но меня изумляет греческий молитвенник Σύνοψς ἱερά . Я получил совершенно такие же книжки из библиотеки академической и семинарской, изданные также в Венеции, одна из них в первой половине прошлого столетия. Значить, этот молитвенник имеет общее между греками распространение и употребление. В нем, кроме некоторых частей полунощницы и утрени, первого часа и малого повечерия и кроме «правила» ко причащению, много находится молитв каких-то самодельных на новогреческом языке, а тех молитв утренних и вечерних, которые в нашем каноннике, вовсе нет; между тем и наши молитвы приписаны в следованной Псалтири св. угодникам Макарию Великому , Антиоху, Иоанну Златоустому, и прекрасны и весьма назидательны по содержанию. Например, в вечерней молитве св. Антиоха: «просвети ум мой светом разума святаго Евангелия Твоего, душу любовно креста Твоего, сердце чистотою словесе Твоего, тело мое Твоею страстию безстрастною, мысль мою Твоим смирением сохрани». Здесь я считаю пять предложений, пять мыслей; каждая мысль способна быть темой обширных и глубоких размышлений. Здесь налицо имеется только два глагола – в первом и последнем предложении; но я, сообразно свойствам еврейского и арабского языка, приблизительно дополняю и остальные предложения глаголами соответственными мысли каждого предложения, в таком роде: согрей душу любовию креста Твоего, очисти сердце чистотою словесе Твоего, уцеломудри тело мое (или: исцели ) Твоею страстию безстрастною (не лучше ли: обезстрасти ). Особенно назидательна для нашего времени, гордого своим образованием, заносчивого своим умом и самодурного своей волею, – назидательна последняя мысль: мысль мою твоим смирением сохрани. Отчего, в самом деле, люди наиболее мыслящие чаще ломают себе шею? Именно от недостатка смирения. – Прекрасна также молитва св. Иоанна Златоустого по числу часов дня и ночи, начинающаяся так: «Господи, не лиши мене небесных Твоих благ». – Возникает вопрос археологический: откуда и когда вошли эти молитвы в наш канонник? Прямо ли славянские или русские составители и списатели церковно-богослужебных книг понабрали их непосредственно из творений св. отцов, – или (что вероятнее) эти молитвы собраны были греками в старые времена и читались ими прежде, чем возникла настоящая греческая книжка. Я на всякий случай этот запрос написал г. Дмитриевскому, воспитаннику и магистру Казанской академии, а теперь доценту Киевской академии, который много занимался и продолжает усердно трудиться над историей состава церковно-богослужебных книг. Весьма приятно, что Учебный Часослов получает довольно большое распространение. Но не знаю, каким образом вкралась в оба первые издания (октября 1883 и февраля 1884 г.) Учебного Часослова ошибка на обороте 9 листа в повседневной полунощнице, в молитве «Тя благословим, вышний Боже» напечатано вышший через два ш , а надо через ш и н вышний . – Вышний есть сравнительная степень и совершенно у места в последовании молебного канона ко Пресвятой Богородице: «высшую небес», по-гречески τῆν ὑψηλοτέραν τῶν οὐνρηνῶν , а Богу свойственна превосходная степень: вышний, по-гречески ὔψιςος . Справляюсь по Симфонии Антиоха Кантемира: – в Псалтири вышний , как имя и эпитет Бога, встречается 22 раза. Да и в упомянутой молитве стоит: «вышний Боже» в следованной Псалтири и во всех Часословах. Сейчас, пока эти строки писались, я наводил справки по экземплярам Часослова не учебного, и нашел эту ошибку «вышший Боже» в издании Часослова Московском 1881 года месяца ноября. Теперь я догадываюсь, что этого же издания экземпляр представлен был мною с переделками и отметками для Учебного Часослова. Но работал я по собственному экземпляру издания 1862 г. месяца октября, где, на листе 10, стоит «вышний Боже». Этот экземпляр и теперь у меня пред глазами. В этой самой молитве в двух местах сделана поправка: вместо «человеколюбствовав обычно» я поставил «человеколюбствовал еси»; вместо «просвети наши мысли, очеса» я поставил: «наша мысленная очеса». Так эти обе поправки допущены и в печатный Учебный Часослов. Кроме того, в моем же рабочем экземпляре против этой молитвы наделал я четыре греческих выписки. Стало быть, я внимательно просмотрел эту молитву. Но для представления к Вам я перенес все свои заметки и поправки, как уже готовые, из рабочего экземпляра в один из новополученных в 1882 году экземпляров Часослова, но мне не пришло и на мысль переверить его особо. Такая случайность расплодила и грозит увековечить явную ошибку. Желательно, чтобы эта ошибка непременно была исправлена в нынешнем же издании, если только оно не совсем окончено; впрочем, можно листок и перепечатать. – Еще случай. В вечерню накануне Рождества Христова я следил за Богослужением по цветной Триоди. (Анфологион) Московской печати 1876 года месяца ноября. Здесь в первой стихире на «Господи воззвах», начинающейся словами: «приидите возрадуемся Господеви», напечатано: « не преложение претерпев»; справился в другом экземпляре, который лежал тут же на аналое, в нем отрицание отделено. Смотрю В Πανθέκτη ἱερεά том II, стр. 368, столбец 1, строка 17; вижу: οὐ τροπὴν ὑπομζίνας . Следовательно, отрицание надо отделить. Мысль та: Сын Божий в воплощении не претерпел преложения, т. е. Божество Его не переменилось в человечество. Ввиду подобных опечаток и невольных ошибок, которые иногда повторяются в следующих изданиях и увековечиваются в богослужебных книгах, нельзя ли сделать такое распоряжение. Самые новые издания богослужебных книг взять по нескольку экземпляров и сличить их с изданиями, например, Петровских времен (это сличение должно быть исполнено под руководством Петра Андреевича Гильтебранта), когда, по-видимому, внимательнее и строже было типографское дело, принять в соображение и греческий подлинник; целью такого сличения должно быть только (и отнюдь не более) исправление опечаток в богослужебных книгах. Изготовивши таким образом несколько образцовых корректурных экземпляров, в которых бы красными чернилами были выставлены, с отметками на полях, исправления опечаток, – разослать эти экземпляры по всем типографиям, как синодальным, так и монастырским, где печатаются церковный книги, для непременного руководства. И если трудно или паче невозможно спастись от ошибок и опечаток, то надобно прилагать реестр таковых, по образцу мирских изданий, по которому бы читатели исправляли ошибки в тексте. В молебном пении в день Рождества Христова, как в прежнем сокращенном издании, в евангельском чтении, так в новом полном издании, напечатано: будет бо тогда скорбь велия, якова же не была от начала мира досель . В напрестольном Евангелии читается несть была ( Мф.24:21 ). Это и есть правильное, так и следует читать на молебне. Пришли мне на мысль некоторые соображения относительно молебного пения на новый год. В книге молебных пений 1763 года нет молебна на новый год, как и молебна при начатии учения отроков. В книге молебных пений 1789 года (которой корректурный экземпляр вместе с таковым же 1801 г. мне обязательно доставила контора М. С. типографии), есть молебное пение на новый год. Но в том же экземпляре в благодарном молебне пред чтением из послания к Тимофею к словам: «во дни Ея И. В. и Их И. В. рождении», было прибавлено: «и в новый год»; а после Евангелия от Луки, зач. 85, о десяти прокаженных мужах было прибавлено от Луки зач. 13. Следовательно, прежде в новый год служили обычный благодарный молебен, из которого многое вошло и в молебен в новый год, а именно некоторые прошения на ектениях, прокимен с апостольским чтением, тропари. Псалом 64-й отлично подходить к новолетию, Евангелие – прежнее Луки 13 зач. Нο замечательно упоминание в ектениях об агарянском нечестии: «О еже искоренити и угасити все богохульное агарянское нечестие, и царство их скоро разрушити, и правоверным предати, – о еже утолити в нас вся вражды, нестроения и междоусобныя брани, – о еже укрепити нас в православной вере, – о еже низложити вся ереси и отступства и обратити всех отступльших в православную веру и соединити их святей своей Православной церкви». Наконец молитва новолетия читается «преклоньше колена», а в благодарном молебне молитва читается на ногах. Я из всего этого полагаю возможным вывести следующее. Молебное пение на новый год составлено после пугачевщины, турецких войн с намеком на восстановление Византийской Империи, быть может, ввиду французской революции и ввиду нашего внутреннего раскола, а частью, быть может, масонства. И все эти обстоятельства и желания так близко принимались к сердцу государыней и обществом, что недостаточным казалось молиться не на коленах. Интересно было бы иметь точные документальные сведения, когда именно и кем составлен этот молебен и по чьему побуждению. – Расследуя «историю молебного пения при начатии учения», я узнал, что в библиотеке духовной академии вовсе нет церковных книг, сколько-нибудь старых, но по сю сторону никоновского исправления. Я находил некоторые довольно старые издания прошлого века и XVII века в некоторых церквах, но они большей частью растрепаны, разбиты и неполны; в одной церкви по книге молебных пений императора Павла I доселе отправляют благодарный молебен, а выходного листа уже нет. В М. С. типографии от прошлого и начала нынешнего столетия остались только два вышеупомянутых экземпляра. Отсюда следует, что как старопечатный книги стали собирать и хранить после введения противораскольнических кафедр, так старые издания послениконовского времени догадаются собирать еще после. Но те старопечатные книги свято хранились многочисленными и усердными чтителями-старообрядцами; а мы-το что бережем и чем дорожим? Будьте уверены, что лет через 20–30 и лоскутков не останется от этих книг. Мне случайно достался от одного священника Тверской епархии служебник с именем благоверного царя и великого князя Алексея Михайловича, но православной редакции. Экземпляр неполный; был он разделен на несколько переплетов, из которых сохранились только два, и те довольно растрепаны и отчасти растеряны. Я велел их подшить, подклеить и отдал в библиотеку академии как некую замечательность. Судя по некоторым поправками и вариантам на полях, натиснутым от руки, и по грубоватой работе, это был какой-то подробный экземпляр вроде первоучины, когда еще не совсем установился новоисправленный текст. Я бы покорнейше просил, нельзя ли сделать от Вашего имени административное распоряжение по всем епархиям, чтобы из монастырей, соборов и церквей все новоисправленные книги XVII, XVIII и, пожалуй, даже первой четверти XIX столетия были представлены в местные духовные семинарии и академии; в академиях и семинариях сделаны были бы им реестры с обозначением места и времени напечатания, по выходным листам, если они целы, или по ектеньям приблизительно. Таким путем можно бы составить собрание всех по порядку изданий церковных, священных и богослужебных книг каждой типографии. Таковыми собраниями нужно снабдить все духовны академии, а кроме того сделать по местам в некоторых епархиях церковные музеи. А текущих изданий нужно непременно в каждую академию по экземпляру, заменяя подносные. При письме от 5 декабря Вы изволили прислать мне корректурный экземпляр брошюры под заглавием: «Советы учителям двухлетних деревенских школ грамотности». – Если бы вы не сказали, то я сам никогда не догадался бы, что это произведение прошло через руки Татевского подвижника и светильника. Собственные статьи и записки Сергея Александровича (Рачинского) живые, проникнуты одним одушевлением и одной мыслию; в них светские знания – орфография и арифметика, так сказать, облиты господствующим церковно-религиозным и нравственно-воспитательным колоритом: так от лучей восходящего или заходящего солнца всякая болотина и всякая кочка горит огнем и блещет бриллиантами. Сочинениями Сергея Александровича я одушевлялся с иными мыслями и чувствами, каких во мне не возбудила настоящая брошюра. Но чтение ее напомнило мне одну заброшенную тетрадку. В конце прошлого августа, когда Владыка Палладий получил высочайше утвержденные правила о церковно-приходских школах, он собрал у себя, под своим личным председательством, весь составь совета братства Св. Гурия, для обсуждения предварительных вопросов об открытии церковно-приходских школ – где и как. Мне поручено было составить программу церковно-приходских школ к следующему заседанию. Я вообще не умею составлять уложения, потому, быть может, и не сочувствую им. Я думал сделать некий общий очерк вроде характеристики; за руководство я взял записку (рукописную) Сергея Александровича. Я и начал писать, но остановился чуть не в самом начале. Так эта моя записка и лежала в стороне более четырех месяцев. Когда я прочитал брошюру г. Горбова, я, по противоположности, вспомнил о своем писании и прочитал его. Хотя оно далеко не кончено, но направление и главная мысль или взгляд мой на задачу церковно-приходской школы выражен довольно определенно и резко, так что я позволяю себе точную копию своих вышеозначенных соображений представить вам, не ради чего-либо другого, а только для фактического пояснения, в какую сторону способны одушевлять и направлять собственные сочинения Рачинского. Я несколько раз и в разные приемы прочитал записку г. Горбова, но ни разу не вынес из нее удовлетворенная и симпатичного впечатления. Подробно и логически я ее не разбирал, но мне представляется, что г. Горбов еще не вжился в Татевскую школу, не вошел в ее суть, в ее внутренняя глубины, в ее святое святых. Русская пословица говорит: «Чтобы узнать человека, нужно с ним сесть три пуда соли»; чтобы узнать школу Рачинского, не поверхностно и скользки, а глубоко и существенно, для этого нужны годы и годы А г. Горбов познакомился с ней недавно. Во-вторых, он, по-видимому, списал и этот поверхностный очерк с практики своей или Татевской школы, но такому конкретному изображению приписал он значение общее: от этого у него встречаются некоторые противоречия: например, он говорит, что всякому грамотному крестьянину возможно обучать детей у себя на дому, а на стр. 10-й утверждает, что если кто не справится с грамматикой Тихомирова, тот не может быть и учителем. Еще на стр. 3-й: «В школах грамотности Закон Божий преподаваться не может». А между тем велит научить детей главным молитвам и прочитать им по какой-либо книге объяснение этих молитв. Это мне представляется крайне механичным. Несимпатично мне и его настояние называть буквы в порядке азбуки: б, в, г (а не бе, ве, ге ); а напротив, желал бы, чтобы называли: аз, буки, веди , что я и старался доказать в своей статейке «О обучении церковно-славянскому чтению в начальных училищах», которую г. Горбов советует прочитать. – Еще на стр. 2-й он говорить: «Надо, чтобы было довольно столов и черная классная доска, а потом присовокупляет: «Училищные столы, парты стоят дорого и обойтись без них легко, но черная доска необходима». – Его советы, какую покупать бумагу и по сколько, какие покупать перья и доски, как варить чернила, – все это для большинства школ грамотности обременительно и даже невозможно. В некоторых чувашских местностях Казанской губернии стали возникать школы грамотности. Чувашин, выучившийся по переводам Яковлева молитвам и св. истории, начинает учить ребят в своей избе грамоте по чувашским книгам, петь с голосу молитвы, рассказывает на родном языке св. историю, – все это для Бога, впрочем, иногда родители учащихся жертвуют учителю какими-нибудь грошами или продуктами. В одной такой школе чувашлята, вместо аспидных досок, набрали осколков от больших глиняных корчаг, и преимущественно корчажные дны. Черемисы Козьмодемьянского уезда, именно то поколение, которое построило Михайло-Архангельский монастырь близь Васильсурска, основательно изучали Евангелие и вообще Библию , Четь-Минею и Богослужебные книги, а писать почти вовсе не умели; многие из них были учителями и усердными проповедниками, а с трудом могли расписаться в получении жалованья. Они говорили: мы-де не в писаря готовились, а старались узнать Христову веру. Итак, зачем стеснять определенным каким-нибудь типом и программой и даже № бумаги и перьев эти самые первоначальные школы грамотности? Пусть учат и учатся, кто как и насколько может, лишь бы было правильное учение православное и доброй нравственности. Человек обеспеченного состояния, как сам привык, так и другим рекомендует кушать с фаянсовой тарелки, ножом и вилкой и серебряной ложкой и т. п.; а если человеку не на что купить не только этих обстановок, даже подчас хлеба, стало быть, он должен умирать с голоду за отсутствием фаянсовой тарелки? Я бы к подобным случаям применил слова Спасителя: « Марфо, Марфо! печешися о мнозем, едино же есть на потребу ». Я здесь скажу, что в школах грамотности главным и господствующим предметом должно быть религиозное православно-христианское воспитание (это далеко не то, чтобы прочитать по книжке объяснение молитвы), а все мирские и светские знания должны быть на втором плане, и на них можно только тратить свободные досуги от религиозных предметов. Во всяком случае, даже для церковно-приходской двухлетней школы русскую орфографию и грамматику я считал бы совершенно излишними, а для наших инородческих школ (прямо скажу) вредными и убийственными. Каким же образом Сергей Александрович пропустил сквозь свои руки записку, на мой взгляд, неудовлетворительную? Это я объясняю таким образом. С. А. по 10-ти часов каждый день дышит насыщенной деревенскими парами атмосферой и горит во пламени им же самим разожженных докучливых ребячьих допросов и разговоров, – след., он мог только взглянуть на эти листы, и то утомленным взором. Это первое. Во-вторых, так как, по моему вышеизложенному предположению, изложение г. Горбова скопировано с действительности Татевской школы, то его детские, – неопытные или невнятные, неясные черты были вполне понятны и любезны Сергею Александровичу. А можно думать и то, что сей молодой ревнитель назойливо пристал к Сергею Александровичу со своим сочинением, как это обыкновенно делают горячие и нетерпеливые натуры. Но не зашел ли я слишком далеко? С. А. Рачинскому мое всегдашнее и неизменное, самое искреннее и благоговейное уважение, именно как народному учителю! Настоящее рассуждение мое о статье г. Горбова я бы просил сообщить Сергею Александровичу самому на беспристрастный суд третейский. Некоторая желчность или лучше резкость настоящего отзыва зависит, быть может, от моего многолетнего, до мозгов моих костей проникнувшего убеждения в едином на потребу , а все остальное – печешися и молвиши о мнозе . А может быть, не отразилось ли некоторое воспоминание от той тяжкой укоризны, высказанной г. Горбовым в его воззвании, насчет всех учительских семинарий без исключения, якобы они все без исключения только и выпускают что пустейших и ничтожнейших вертопрахов. Письмо сие начато и до половины написано 31 декаб. 1884 г., а кончено 2 января 1885 года. Да дарует Господь телу отечественному русскому, от главы и до ступней, здравие и во всем благое поспешение. И да раззорится сия динамитная крамола, которая, хотя, как бы удалилась от Руси на берега отдаленные, но лучше бы ее вовсе не было на поверхности земной планеты. С глубочайшим почитанием и искренним от глубины души пожеланием Вам в новом лете силы душевной и телесной к счастью отечества и Церкви православной есмь и остаюсь… Конфиденциально. К письму от 18 февр. 1883 г. 38 Решаюсь сообщить нижеследующее под условием великой тайны. Газеты на место умершего муфтия Тевкелева указывали на разные лица: на одного казанского ученого муллу, на князя Чингизхана, получившего образование в пажеском корпусе, гвардии полковника в отставке, и еще на кого то. Я не находил бы удобным казанского муллу, ибо здешние муллы фанатичны. Но еще неудобнее, по моему мнению, – такой аристократ, как князь Чингизхан: он своим богатством, родовитостью степной может придать блеску мусульманству и уничтожить русское духовенство, тем более что уфимские русские-то преклоняются перед татарами от чистого сердца. Чингизхан может иметь влияние и на киргизский народ к усилению исламизма в степи киргизской. Но и совсем уничтожить муфтийство, – а с ним нужно похерить и магометанское духовное собрание, – едва ли не будет резко и, быть может, возбудит волнение в татарах. По моему мнению, удобнее сделать меру среднюю (medio tutissimus ibis): поручить исправление должности временно, например, Максютову; давно он служит судьей (т. е. членом) духовного собрания; весь занят торговыми делами (это его право на должность муфтия). Он, по-видимому, пороха не выдумает. А есть там, в третьем (1883) году назначенный по выбору казанцев в члены духовного собрания, какой-то мулла, (Авхади или Ягуди??) – он, по слухам, крайний фанатик. Но в случае крайности, фанатик без русского образования и языка сравнительно лучше, чем по-русски цивилизованный татарин, а еще хуже аристократ, а еще хуже человек университетского образования. Вот мое мнение, если хотите. 44 21 апреля 1885 г. Письмо от 12 апреля получил 20 числа, вчера, – не запоздал ли ответом? Султановых несколько братьев. У них деревня Мастеева, верстах в 100–120 от Мензелинска на восток, кумысное заведение. Султановы – помещики средней руки: ни богатством, ни аристократизмом, ни влиянием, ни чинами особенно не выдающиеся. Учились в доброе старое время в 1-й Казанской гимназии. Если кандидат не попал в университет, то или по недальнему развитию и недостатку любознательности, или по урослости и стремлению к захолустной деревенско-барской свободе, халатности и молодой хозяйке. По-русски грамотны, отлично владеют русской речью, но мусульманство в его арабских источниках, конечно, не изучали и только читают татарские книжки. Это я говорю по давним слухам и частью по аналогии, а не по прямому о них знанию, но весьма правдоподобно. От каких-либо национальных нового пошиба идей они, кажется, совершенно далеки, и о фанатизме их не слышно. По всему сему кандидатура его вполне благонадежна: безупречна. Лучшего трудно придумать. И с казанскими-то он не должен быть близок и солидарен. Бекчурин не таков, и его отстранение мне представляется полезным, основательным. Граф Д. А. Толстой мог и лично узнать его в Оренбурге в 1876 г. и от многих о нем на месте наслышаться. При Крыжановском он играл видную роль, пользуясь доверием генерал-губернатора, как отличный знаток азиатских языков и национальностей и как ловкий и опытный по азиатской политике. Он же и достаточно занят сознанием своего достоинства. Итак, все к лучшему или, по крайней мере, из худых – к наименее худому. Только не нужно самим-то нам особыми какими-либо отличиями и привилегиями возвеличивать и прославлять иноверное представительство. Пусть оно знает свое относительное положение, пред архиереем, наприм., православными. Но пусть оно само знает, а не доводит до крайности такой, чтобы правительство вынуждалось напоминать забывшемуся иноверному представительству его пределы и права. Нужно всячески избегать касимовцев и крымцев, как прогрессистов и националистов. 45 29 апреля 1885 г. Письмо Ваше от 12 апреля о Султанове и Бекчурине я получил 20 числа, а отвечал 21. Письмо замедлилось в дороге по милости волжского ледохода; быть может, та же причина задержала и мой ответ. Надеюсь, что последний дошел по назначению, тем более что я послал заказным. Я высказал предпочтение Султанова. Ибрагимова я видел в прошлом году: проездом в прошлом году через Казань из Петербурга в Ташкент он и меня удостоил своим посещением. Я прежде слышал, что он при покойном К. П. Кауфмане пользовался полным доверием, как отличный знаток азиатских языков и дельный дипломат. При Черняеве он, кажется, удалился из края, а при генерале Розенбахе опять поехал в Среднюю Азию. Но о его нравственном или политическом характере я ни от кого ничего не слыхал, ни в какую сторону. Он довольно высокий, стройный, тончавый, цивилизованный и вполне комильфотный, – можно сказать, блестящий. Прибавьте – действительный статский советник. Говорит бойко, красноречиво и энергично. Наших мешковатых духовных он может стушевать. Но это ничего еще, а вот чего можно опасаться: служив долго в центре Туркестанского управления, он, как человек внимательный и умный, вероятно, отлично узнал всю подноготную мусульманских стран, народов и правительств; как на ладони, видит и знает всю совокупность мусульманского мира на всем лице земли; лично знаком со многими лицами и в России, и в Средней Азии, и в Индии, и в Киргизской степи и т. д. Так что, если ему, паче чаяния, влезет в голову идея панмусульманская, то он владеет к тому полным знанием и всеми нравственными средствами. А в то же время блестящим русским говором и изложением, идеями прогрессивными, даже, когда нужно, либеральными, обращением и манерами ловкими и совершенно светскими, смелостью и умелостью держать себя с достоинством, но без дерзости, пред кем угодно, – всем этим он может обаять и ослепить наших господ и чинов высшего управления. Тевкелев перед ним – мешок Кратко сказать: не нашей простоте орудовать таким тонким инструментом. Для нас вот что подходяще было бы: чтобы в русском разговоре путался и краснел, писал бы по-русски с порядочным количеством ошибок трусил бы не только губернатора, но и всякого столоначальника и т. п. Я, впрочем, все это написал совершенно теоретично, но, кажется, правдоподобно и утверждаю не вред, а рискованность. 46 По поводу письма от 17 июня Секретно 24 июня 1885 г. В конце марта состоялось циркулярное распоряжение св. Синода о съезде Преосвященных в Казани к 8 июля, но, благодаря невоздержной на язык газетной печати, это предположение повсюду скоро разгласилось, и наши татары – магометане казанские уже толковали, – вот-де в Казань соберутся со всей России архиереи и митрополиты и даже сам Папа Римский толковать о Магомете. Начавшись, эта молва куда, в какую сторону направится? Нельзя сказать, чтобы теперь время было особенно спокойное. Не очень давно, в Бугульминском уезде Самарской губернии, взбунтовались татары, говорят, по случаю избиения зачумленной скотины, а также и по случаю обязательного страхования скота от чумы, чего татары не хотели; некоторые прибавляют, будто в этом возмущении была доля того также мотива, что татары заподозрили, что их хотят крестить: а заподозрили они это на основании форм для статистики скотьих падежей, где написаны, для примера, русские имена. Словом, подлинные мотивы возмущения неизвестны; но самое возмущение факт несомненный; размеры его так значительны, что станового пристава чуть не до смерти избили, а в губернатора пустили будто бы топором; была вытребована военная команда, с прибытием которой в количестве нескольких сот солдат волнение прекратилось. К этой не совсем успокоившейся волне, что если присоединится новый толк по случаю съезда преосвященных в Казань? Это дело возможное, а потому нужно наблюсти крайнюю осторожность; во всяком случае, нужно предпочитать меры мирные, тихие мерам крутым и быстрым. Мои снаряды – инородческие книги, инородческое богослужение, инородческий причет церковный со священником во главе. Эти меры никого не возмутили, грамотность христианская распространяется, усердие к православной церкви усиливается. Растет дело постепенно и медленно; но ведь все органическое не вдруг возрастает, а постепенно, не только животные организмы, но и растения. Вот напр., голод, запасы все истощились, а на поле колосящиеся нивы не будут сейчас готовы к жатве, – надо ждать месяц и т. п. В нивах-то вещественных все это видят и мирятся с законом постепенности: но нивы духовные, которыми Господь именует Христианскую Церковь, также подчинены законам постепенности. Если взять да сравнить, что было прежде, назад тому лет двадцать, и что теперь, то мы увидим заметную разницу. Но люди нетерпеливые и горячие хотят все сделать вдруг и недовольны медленными успехами. Печатая брошюры, я имею в виду сделать общедоступнее те начала и приемы, какими в последнее время движится христианское просвещение между инородцами. Вы, без сомнения, обратили внимание на одно место в отправленной мною Вам брошюре (от 2 июня) под заглавием: «Переписка о трех школах в Уфимской губернии», – именно, в отделе об Усинской школе приведено письмо языческого черемисского мальчика к своему отцу в защиту и разъяснение своего намерения креститься. Такое всегда будет последствие школьного образования язычников в духе миссионерском, при употреблении христианских книг на родных, инородческих языках и при богослужении на инородческих языках; примеров тому немало есть и в Казанской губернии. Это только вопрос времени, а торопить и ускорять не стоит, ибо можно дело только испортить. Теперь я печатаю сборник, заключающий материалы для истории христианского просвещения крещеных татар. Это – перепечатка большею частью уже напечатанных в 1860-х годах статей в Православном Обозрении и журнале М. н. просвещения. По моему убеждению, инородческие школы нужно поддерживать, в инородческих приходах по возможности следует ставить священниками и причетниками инородцев, разумеется, хороших, благонадежных, в духе Синодального указа 1867 года, как изображено и в моей брошюре: «Из переписки об удостоении инородцев священнослужительских должностей». Вчера наш Владыка рукоположил во диакона одного чувашского учителя; но все же поставление инородцев идет очень туго. Наши преосвященные (я разумею почти всех в Казани соседственных епархий), кажется, боятся ропота и неудовольствия со стороны русского духовенства. Теперь бы отличная пора понаставить инородческих дьяконов, – но двинулись почти все русские пономари, люди в большинстве заматерелые, и уже давно лишившиеся всяких идей и погруженные лишь в доходы и материализм житейский. В конце концов, присутствие Владимира Карловича на собрании преосвященных не излишне и даже благопотребно и уместно; и в древности на Соборах, даже Вселенских, присутствовали представители светской власти; а Владимир Карлович может сообщить рассуждающим владыкам данные из св. Синода. Ваше присутствие на собрании этом могло бы быть истолковано в смысле подавления духовных лиц светской властью, но на два – на три дня, как бы ненароком, отчего бы вам не навестить Казань пред собранием преосвященных? NB. Не найдете ли желательным, чтобы в крещено-татарскую школу собирались на это время (от 8-го числа июля) ученики-татарчата по возможности? Уведомьте. 47 18 февраля 1886 г С.-Петербург. Из переписки Преосвященного Вениамина, архиепископа Иркутского, с генерал-губернатором бароном А. Н. Корфом ясно видно, что их маленькая размолвка произошла от обоюдных недоразумений. Намекая на недостатки миссионеров, барон подразумевал миссионеров Камчатской епархии, собственно приамурских, а преосвященный Вениамин заподозрил, что он метит в его подчиненных. В основе же, по-видимому, лежит взаимное недоверие, какое нередко встречается между лицами духовными и светскими. Барон простер свою мнительность даже до опасения, чтобы преосвященный не насплетничал на него Вам, чего у последнего и в мыслях, кажется, не было. Во всяком случае, генерал-губернатора с архиепископом следует всячески постараться помирить и сблизить, а не оставлять этих отношений на произвол судьбы, дабы не произошло что-либо горшее, а были бы их действия ко благу. Барон Корф имеет несомненное усердие к церкви Божией и к православной миссии, но на первых порах он, кажется, не совсем правильно понимает местные отношения и потребности. Например, в отчете о состоянии Камчатской епархии за 1884 год преосвященного Мартиниана означено, что Приамурский генерал-губернатор обещал отправить несколько инородческих детей в Иркутскую учительскую семинарию, чему составитель отчета явно сочувствует и желает безотлагательного осуществления этого предположения. Но, как документально известно, названная семинария не отличается религиозно-воспитательным направлением и совсем бесполезна для инородцев. Если епархиальное начальство желает получить более образованных и лучше подготовленных учителей для своих церковно-приходских и миссионерских училищ, то уж лучше провести некоторых даровитейших инородцев чрез местное духовное училище и семинарию. Но впрочем, для инородцев, каковы разноплеменные обитатели Приамурского края, полезнее будут учителя с малым светским образованием, но с твердым христианским научением, сердечным убеждением в истине и спасительности Христовой веры и живым усердием к распространению оной в среде своих единоплеменников. Епархиальный отчет нарочито упоминает о переводах Свящ. Писания на инородческие языки, которые содействовали успешности распространения христианства в Камчатской епархии между язычниками и утверждению новопросвещенных в истинах христианского учения. В отчетном году учителем Тимом из корейцев и корейцем Тимофеем Сыоны Цхе переведены иа корейский яаык Евангелия от Марка, Луки и Иоанна и Начатки христианского учения; Евангелие же от Матвея и литургия св. Златоуста переведены в 1883 г. и тогда же препровождены в переводческую комиссию в Казань для напечатания корейским шрифтом. В отчете замечено, что корейцы весьма интересуются чтением св. Евангелия на родном языке. Для удовлетворения этому их желанию письменные копии с этих переводов розданы во все миссионерские станы: Благословенный, Корсаковский и Янчихинский. Эти переводы читаются в корейских семействах и на общественных собраниях. – Миссионер Прокопий Протодьяконов продолжал перевод на гольдский язык Евангелия от Марка и свящ. истории Ветхого и Нового Завета. Евангелие от Матфея им переведено прежде и напечатано в Казани в 1883 году. Относительно инородческих переводов Камчатской епархии, поколику они присылались в Казань для напечатания, могу по справедливости заметить следующее: 1) Гольдские переводы священника Прокопия Протодьяконова не имеют полной правильности и верности, хотя и заметно знание гольдского языка. В прошлые года мы напечатали его переложения: Евангелие от Матфея, Толковый молитвенник, букварь с молитвами и еще кое-что. Несколько ознакомившись во время печатания, но не вполне, с формами гольдского языка, я чрез переводческую комиссию представил свои замечания о недостатках этого перевода в совет Православного Миссионерского Общества. 2) В 1881 году мы напечатали тунгусский перевод Евангелия от Матфея, сделанный охотским миссионером Поповым, по предложению покойного Иннокентия, в первых 1850-х годах. Этот перевод по своему слишком русскому складу должен быть весьма темен для тунгусов. Мы припечатали к нему довольно обстоятельное примечание, где разобрали слишком явные его недостатки и представили образчик своего перевода 2-й главы – о поклонении волхвов: материал взяли мы из того же перевода, но перекроили и сшили иначе, согласно с татарской конструкцией. Мы просили рассмотреть этот наш образчик на месте, в среде природных тунгусов, и уведомить нас о результате. Но доселе не последовало никакого ответа. 3) Корейский перевод Евангелия от Матфея и литургии давно уже получен переводческой комиссией, и она делает распоряжение о приобретении учебников для корейского языка и корейского шрифта. Быть может, этот перевод и хорош сам по себе, (хотя нет собственно полного ручательства за его доброкачественность), по затруднение в напечатании его. По всем этим данным, я полагал бы полезным и даже нужным, чтобы в Казанскую переводческую комиссию были командированы по одному представителю тунгусского, гольдского и корейского племени для содействия при печатании и пересмотре переводов. В отчете Камчатского преосвященного упоминается один образованный гольд, воспитанник миссионерского училища, который теперь служит стихарным псаломщиком при Горянской церкви (его имени и прозвища в отчете не означено). В Охотске и других тамошних местностях должны быть грамотные тунгусы. Из корейцев в отчете поименован Тимофей Сыоны Цхе. Вот эти и им подобные инородцы: кореец, гольд и тунгус, да еще прибавить бы к ним толкового и грамотного гиляка, и следует прислать в Казань для упомянутой цели. В этом случае приамурский генерал-губернатор барон Корф может оказать действительное содействие, т. е. выбрать людей и отправить в Казань, по обстоятельствам – морским путем на Одессу или чрез Сибирь. Нужно только иметь в виду, чтобы эти инородцы были вообще толковые и работящие, а главное – чтобы они твердо владели своими природными наречиями. Епархиальный отчет справедливо настаивает на пользе и необходимости инородческих переводов, как миссионерского средства. Эти переводы составляют фундамент и народного образования для инородцев. Я бы покорнейше просил, не найдете ли возможным написать барону Корфу, с изложением обстоятельств дела, чтобы он командировал в Казань упомянутых троих или четырех инородцев в распоряжение переводческой комиссии. При этом возвращается переписка Архиепископа Иркутского и Приамурского генерал-губернатора в числе шести документов. NB. Прочитав несколько епархиальных отчетов за 1884 год, я находил бы полезным, подобно отчету епископа Уфимского Дионисия, напечатать еще, целиком или в извлечении, отчеты о Забайкальской миссии, о Камчатской епархии, о Туркестанской епархии, а может быть, и некоторые другие. Признаюсь, мне не особенно понравился отчет начальника Иркутской миссии. Вероятно, по новости, преосвященный Макарий Киренский не умел схватить характерных черт и фактов миссионерской деятельности в разных станах его ведомства. Ему лучше было бы распределить их на две группы, – одну, где действуют шаманы, и другую, где – ламы. Борьба с теми и другими представляет совершенно разную трудность и разный характер. 48 22 февраля 1886 г. По поводу декабрьской телеграммы Камчатского епископа Гурия 39 В ветхозаветной скинии был свой неугасавший огонь, священный, и не позволено было вносить в нее огня обыкновенного, из домов. Кажется, огненная стихия имеет одну и ту же сущность и силу сожигать; но священному огню скинии принадлежала особая благодатная, таинственная сила, которой не доставало всем огням в мире. Это я применил к нашей русской миссии. По силе и благодати Божией, явились нерукотворно, т. е. без человеческой миссионерско-научной и искусственной подготовки и выправки, два миссионерских огня в Сибири: Иннокентий и Макарий Глухарев. Иннокентий – самородный, сильный и ясный ум: он действовал преимущественно катехизической проповедью и инородческими переводами, которые он вполне убежденно и неотразимо считал (и совершенно справедливо) необходимым орудием миссии. Архимандрит Макарий имел некоторый мистический оттенок, старался возбудить дух христианский и благодатный в инородцах, хотя он не отрицал, а даже признавал пользу местных языков. Но в том и другом, в Иннокентии и Макарии, обитала таинственная и благодатная сила и действенность, и они прочно насадили христианскую веру среди полудиких племен Алтая и отдаленнейших окраин Сибири. Настоящие деятели Алтайской миссии приняли это преемство силы от ее приснопамятного основателя, причем связующим звеном послужил инородец Михаил Васильевич Чевалков, крещеный и воспитанный первым Макарием, теперь священник и самый деятельный и благоплодный миссионер на Чулышмане. С Алтая перенес Преосвященный Парфений в Иркутск, по крайней мере, внешнее устройство миссии – станы; но он захватил и некоторую долю алтайского миссионерского духа. И вот этим устройством и частью – духом доселе держится в Иркутской епархии Забайкальская и Иркутская миссии, соразмерно духовной силе и опытности их начальников: с большим успехом – Забайкальская и довольно посредственно Иркутская. Японский миссионер, преосвященный Николай, тоже от Иннокентия принял, хотя совершенно случайно, миссионерское наставление, особенно в отношении местного языка. В Камчатской епархии миссионерское дело начато тоже Иннокентием, и есть там переводы гольдские и корейские; но после Иннокентия его продолжатели, по-видимому, не умели поставить переводное дело правильно и существенно. Надо заметить, что и преосвященный Вениамин Иркутский, изрядный историк, лишен дара языков. Он вечно колебался между разными переводчиками, учеными и простыми, книжными и народными, и до сих пор в миссиях Иркутской епархии переводческое дело не получило твердой, основательной постановки и должного развития. Преемннком Вениамина в Благовещенске был преосвященный Мартиниан, тоже наш казанец, несильный в филологии, у него как кто перевел, по-гольдски напр., так и ладно. Нынешний преосвященный Гурий – совсем молодой и неопытный. NB. Его декабрьская телеграмма, при сем возвращаемая, по моему крайнему разумению, внушена, как и самое ее энергичное распоряжение относительно миссионера Трусова, бароном Корфом. Барон сохранил дурное понятие о Трусове по прежней его военной службе, желчно и резко написал о нем к Вам, досадовал на преосвященного Мартиниана за его расположение и доверие к Трусову, и теперь воспользовался податливостью нового епископа и спихнул противного ему миссионера. Протоиерей Александр Протодьяконов, прежде много подвизавшийся для христианского просвещения гольдов и начавший гольдские переводы, должен быть опытен в миссионерском деле и, вероятно, с успехом заменит о. Трусова. Но, во всяком случае, преосвященный Гурий, судя по этому началу, способен абсолютно подчиняться мнениям барона; поэтому вашему высокопревосходительству придется внимательно следить и, пользуясь дружественными отношениями к г. Приамурскому генерал-губернатору, частными письмами направлять его на более целесообразные меры, и вот на первый-то раз попросили бы Вы его прислать в Казань троих или четверых инородцев, как я писал в прошлом письме. Доселе ΝΒ. Продолжу письмо. Прочие наши миссии, по мере удаления и разделения от оных двух благодатных огней миссионерства, более и более ослабевают и совсем бездействуют: все их усилия и мероприятия, по-видимому, самые основательные, представляют только образ миссионерства и чужды силы его. Заметно, что всякий местный и ближайший деятель миссионерствует по своему взгляду и на свой страх, лишь бы только действовал и суетился. Казалось бы нужным, в случае явной неумелости, руководить действиями и направлениями миссионерскими. Конечно, всего приличнее такое руководящее положение должно бы принадлежать Православному Миссионерскому Обществу. Из последних отчетов, кажется, можно извлечь некоторые общие заключения миссионерского содержания. 50 18 марта 1886 года С. П. Б. Вчера, получил я два письма. Одно из Симбирска, от чувашского инспектора И. Я. Яковлева, с приложением докладной записки на имя вашего высокопревосходительства, которую я при сем представляю. А из его письма представляю выписки, относящиеся до инородческого дела; особенно интересно, как в Симбирской школе на первой неделе поста (когда по случаю сборной ярмарки приезжает в Симбирск множество чуваш) происходила великопостная служба и говели воспитанники и воспитанницы школы вместе со своими учителями. Служба совершалась на чувашском языке. Всенощная продолжалась 3 часа, часы 2 1 / 2 . Заметьте, что великий канон Андрея Критского , великое повечерие, как и весь часослов – переведены и напечатаны по-чувашски. Если присовокупить благоговейное и душевное исполнение чувашского священника Андрея Петрова и стройное умилительное пение, можно поверить, что чуваши не только с терпением, но и с наслаждением и восторгом выстаивали продолжительные службы. Еще поясню: церковь Симбирской школы очень невысокая и небольшая площадью; а одних только учеников с ученицами гораздо более 100 человек, да приезжих чуваш набиралось много, тем более, что они останавливались в школе. Без сомнения в церкви было весьма тесно и душно, но и это не ослабляло усердия к службе Божией. Интереснее еще 26-ти летний ученик Симбирской школы – Данилов, который возлюбил путешествия к отдаленным святыням. С одной стороны, желательно проводить его в Иерусалим; а с другой стороны, не представится ли опасности и испытания живой и наивной вере инородца, если он там увидит некоторые нескладности в поведении русских паломников, обирательство греческих монахов, взаимную вражду христианских исповеданий и, наконец, мерзость запустения на месте святе, т. е. присутствие турецких солдат с ружьями и штыками в самом святилище, у гроба Господня. Впрочем, зрелый его возраст, быть может, не поддастся слишком сильному, вредному впечатлению. Другое письмо получил из Казани от Смоленского. Возвратная из Петербурга дорога, особенно от Нижнего до Казани, его сильно утомила и он сначала недомогал. Теперь, по-видимому, снова одушевился. Пишет, что опять пришло расположение духа; работает зараз – то над переделкой своего курса для духовных семинарий, то над азбукой к обиходу. Работа по переделке курса оказалась гораздо труднее, чем он думал. Спрашивает меня: есть ли надежда на субсидию для издания Мезенца и описания Соловецких крюкових нотных рукописей . Мне кажется, Смоленский достаточно заявит свое знание дела и уменье работать. С другой стороны, его работы полезны и, даже можно сказать, необходимы (как мне, по крайней мере, кажется) преимущественно для нашего духовного и церковного образования. Осмеливаюсь призывать благосклонное внимание Ваше, во-первых, на деятельность и нужды Симбирской чувашской школы с включением ее учредителя и главного деятеля и труженика Явовлева, и во-вторых, на труды Смоленского, относящиеся к церковному пению. 51 19 апреля 1881 года С.-Петербург. Из полученных вчера от Вас брошюр и статей я первым долгом прочитал в Томских Епархиальных Ведомостях (№ 5 и 6) «Миссионерство на Алтае... в 1885 году». Поразительны в 6 № страницы 12–16 и еще стран. 19–20, написанные, можно сказать, слезами и кровью. На стран. 12–16 повествуется о появлении в прошлом 1885 г. гегеня на чуйско-китайской границе. Опасность великая. Тля появилась; от нее не отделаться сразу. Проходимцы, буддийские хубилганы и гегени теперь начнут жаловать в названную местность. Зараза грозит Алтаю. В будущем с Алтаем могут повториться наши приволжские отпадения крещеных инородцев. Теперь же нужно озаботиться предупредительными мерами. Гегень явился и завел пропаганду в 40 верстах от Кошагача. Об этом Кошагаче 40 написано в отчете Алтайской миссии за 1884 год на стран. 44. Он в районе Урсульского отделения, от миссионерского стана на три дня трудного верхового пути. В Кошагаче есть уже церковь, назад тому 20 лет построенная Бийскими купцами. В отчете 1884 года заявлена неотложная надобность открытия там нового стана, в предвидении только нападок со стороны монгольского буддизма и киргизская магометанства. А ныне это уже обратилось в действительность, опасность наступила. Там заявлены и другие станы, которые нужно бы открыть. Но Кошагачский, по всей вероятности, важнее всех, а потому употребите непременно и немедленно усилия к открытию стана в Кошагаче. Т. е. там нужно только содержание миссионеру и хороший выбор миссионера. Нельзя ли предложить тому же Урсульскому миссионеру, который уже знаком с местностью, приложил к ней свое попечение и внимание? В Урсуле его заменит и новичок, а на границе новичок неудобен. Ему нужно придать дельных и умных, усердных помощников из природных алтайцев-катехизаторов и учителей. Если же имеется в миссии священник из алтайцев, умный, дельный и усердный, способный бороться с язычеством и повлиять на инородцев, то такого можно поставить в Кошагач. Но заметьте, буддийская боевая позиция оттуда на 40 верст, на день верхового пути. Но, разумеется, всего лучше было бы, если бы можно было туда переместить Чулышманского миссионера, старца Михаила Васильевича Чевалкова. Он ездил же на Кашагач, за 600 верст таежного пути по сугробам, где лошади вязли в снегу. Все это написано в том же № 6-м на стран. 3-й. «Поездка его была вполне благотворна». Вот бы его командировать на год или на два, дабы он положил твердое основание миссии в столь отдаленных и опасных местах, и приноровить бы нового миссионера в этом новом стану. А стан-то со временем нужно подвинуть совсем на границу, вплоть к самому пеклу, где стояла кумирня. – Можно надеяться, что бийские купцы помогут. Но это дело и церковное и государственное. Нужно вступиться и ополчиться. Не можете ли Вы написать преосв. Макарию Бийскому и переговорить с Московским Владыкой, как председателем Миссионерского Общества, ввиду майского общего собрания оного? Для справок при сем возвращаю Т. Е. Ведом. № 6-й и отчет Алтайской миссии за 1884 год, где отмечены страницы и строки потребного содержания. Сейчас пришла мне мысль. Как Вам покажется следующий проект? «Е. И. В. Государыня Императрица, Августейшая Покровительница Православного Миссионерского Общества, постоянно усматривая из отчетов Алтайской миссии, отличные дарования, горячую ревность по вере Христовой и благоуспешную миссионерскую деятельность Михаила Чевалкова и в воспоминание преподобного основателя Алтайской миссии архимандрита Макария, обратившего, крестившего и воспитавшего сего инородца, Всемилостивейше соизволила пожаловать священника Михаила Чевалкова золотым наперсным крестом». Если только что отправляющимся в Пекин иеромонахам дают наперсный крест, то Чевалкову дать такое отличие вполне справедливо, да и для инородцев назидательно и одобрительно. А старик Чевалков будет осчастливлен несказанно. 52 Но поводу письма Преосвященного Гурия Епископа Камчатского к г. обер-прокурору Св. Синода от 12 февраля 1886 года. В этом письме довольно подробно излагаются мысли преосвященного о корейских переводах, о воспитании инородцев и о замене старых миссионеров молодыми. Но так как он собственно спрашивает мнения о предполагаемом им училище в Хабаровке, то с этого я и начну свои соображения. Преосвященный Гурий находит неудовлетворительными существующие миссионерские школы при станах и вместо них предполагает устроить одну общую для детей всех вообще национальностей, с пансионом на 50 человек, при двухгодичном курсе по программе школ церковно-приходских. Она должна быть устроена в Хабаровке, состоять под покровительством гражданского начальства, которое примет на себя заботу доставлять в оную детей. Из отчета о Камчатской епархии за 1884 год преосвященного Мартиниана видно, что в отчетном году в приамурских местностях было 8 училищ, в которых обучалось детей обоего пола 179 человек, а именно в корейских училищах: Средне-Амурском (в с. Благословенном) 46, в Корсаковском 35, в Янчихинском 15; в гольдских: Долетроицком 29, Болонском 14, Горинском 15; в гилякских: Большемихайловском 18 и Тырском 7. Итого обучалось корейцев 96, гольдов 58, гиляков 25, а всех 179 человек. Учителем Средне-Амурской школы был кореец Степан Тим, получивший образование в Иркутской учительской семинарии; в прочих училищах преподаванием занимались лица без педагогической подготовки. «Впрочем, – замечает вообще пр. Мартиниан, – успехи во всех почти миссионерских школах удовлетворительны, благодаря заботливости и руководству большинства миссионеров». Нельзя же преосвященному Мартиниану совершенно отказать в доверии; нельзя поэтому считать бывшие при нем миссионерские школы совершенно бесполезными. Обратим внимание на число учащихся. В миссионерских школах, как показано выше, обучалось около 180 человек обоего пола. Следовательно, обучались и девочки, хотя, конечно, в меньшинстве. В Хабаровском центральном училище предполагается всего 50 человек учащихся: следовательно, меньше третьей части, а девочек нельзя ожидать ни одной. Мне странным кажется, как преосвященный Гурий, обучавшейся в Казанских духовных – семинарии и академии, – в последней с 1868-го по 1872 год, когда уже вполне устроилась и развилась Казанская крещено-татарская школа, процветало братство св. Гурия, выяснились и определились основы и способы инородческого просвещения и устройства миссионерских школ, – как преосвященный мог придумать меры и способы, далеко не согласные с казанскими, уже на опыте оправдавшимися, порядками. Его мысль собрать детей разноплеменных в одну центральную школу, по-видимому, без всякой подготовки, на двухлетний курс, не имеет практической целесообразности и основательности. В Хабаровском училище соберутся корейцы, гольды и гиляки. Двое последних, вероятно, еще могут кое-как понимать друг друга, как болгарин, например, русского, но корейский язык должен быть совсем отличен от гольдского и гилякского. Прибавим к этому, что эти 10–12-летние отроки, полудикие и своеобразные, будут насильственно выхвачены из своих семейств и доставлены в училище на трехлетнее безвозвратное на родину пребывание в школе и потом при миссионере. Одного уже этого принудительного, или вернее насильственного и на долгое время, разлучения детей с их родными и родиной достаточно, чтобы возбудить общее неудовольствие против этой школы со стороны детей и всего инородческого населения; а это в самом начале подорвет просветительное действие задуманной школы. В инородческих миссионерских школах непременным условием поставляется употребление родного языка в учебниках, в преподавании и в богослужении. В Хабаровской школе едва ли будет дано место родным языкам всех ее питомцев: по крайней мере, в проекте преосвященного Гурия об этом ничего не сказано. «При школе должна быть церковь, чтобы дети имели возможность практически обучаться в оной церковному чтению и пению», – на каком языке? Очевидно, на русском, потому что нельзя же сразу читать и петь на трех инородческих языках. В школе предположен заведующий – начальник миссии, и два учителя – священники на правах миссионеров с определенным жалованьем. Не сказано, должны ли эти священники знать языки своих учеников. Но если бы и знали по одному инородческому языку, и в таком случае языка было бы два, а племен обучающихся три. Если этот недостаток будет восполняться заведующим, тогда он должен принять на себя обязанности учителя и воспитателя, которые парализуют его деятельность по руководству миссионерами. В конце концов, вся эта затея сведется к преподаванию и обучению на русском языке прямо, при богослужении на языке церковно-славянском. Это составить тяготу, тем более непосильную для инородческих учеников, что они в школу-то попадут не по своей доброй воле. Есть еще преимущество пред центральными школами, вроде проектируемой Хабаровской, школ местных, в самих селениях или становищах инородческих. Они постоянно на глазах у инородческого населения и, следовательно, учащиеся в них дети постоянно остаются в виду родителей и живут в семье, уходя в школу только на учебные часы. Если они каждый день и мало приобретают в школе, то во-первых, усваивают это с охотой и усердием, а во-вторых, сейчас же могут передавать своим родичам. Особенно чтение назидательных и трогательных евангельских и священно-исторических повествований и умилительное пение церковных молитв и песнопений всегда производит благотворное впечатление на целое население инородцев. Это составляет своего рода миссионерское средство, более действительное, чем собеседования миссионеров с инородцами, как это доказано опытами Казанского братства и Алтайской миссии. Позволю себе еще заметить, что самая основная черта миссионерского и инородческого воспитательного взгляда преосвященного Гурия, по моему мнению, неверна. Он слишком много придает значения бытовому улучшению, цивилизации. По его же словам, приамурские инородцы «тверже держатся традиций своей национальности, чем буряты. Гиляк или гольд и пр. и по крещении не хочет расстаться со своим национальным бытом, с нравами и обычаями, с которыми он сжился с детства». – Но если они так сильно привязаны к своему быту (это, впрочем, и естественно), то зачем их сразу от него отрывать? Зачем вступать в борьбу с таким стойким и упорным препятствием, прать против рожна? Для простодушных шаманцев христианское учение и христианское богослужение на народном языке – сами по себе симпатичны и удобоприемлемы, если они не затрагивают прямо бытовой стороны. Но зато христианство, внутренне просвещая, облагораживая и укрепляя человека в его уме и сердце, в понятиях и расположениях, самым верным и прямым путем ведет к облагорожению и упорядочению их быта. На основании всего вышеизложенного я считал бы, напротив, полезным и необходимым поддержать все миссионерские школы, какие остались от преосвященного Мартиниана. Если они плохи, то их нужно только улучшить, и улучшить – не в смысле возвышения программы или улучшения методов преподавания по требованию новейшей педагогики, а в смысле инородческо-миссионерской постановки казанской св.-гурьевской системы А центральная Хабаровская школа, после таковой уже подготовки и в местных инородческих училищах, будет иметь полезное и существенное значение подобно Казанской центральной крещено-татарской школе. 53 20 апреля 1886 год. С.-Петербург. Преосвященный Гурий критикует корейские переводы, сделанные, по инициативе священника Трусова, новокрещеными корейцами: учителем Степаном Тимом, Тимофеем Цхэ и Николаем Кимом. В отчете преосвященного Мартиниана об этом переводе сделан одобрительный отзыв на основании якобы опыта. На корейский язык переведены Евангелие от Матфея и литургия Иоанна Златоуста в 1883 году и тогда же препровождены в Казанскую переводческую комиссию для напечатания корейским шрифтом; в отчетном же 1884 году переведены Евангелия от Марка, Луки и Иоанна и Начатки христианского учения. Преосвященный Мартиниан при этом замечает, что корейцы весьма интересуются чтением св. Евангелия на родном языке. Для удовлетворения этому их желанию письменные копии с этих переводов розданы корейцам в с. Благословенном, Корсаковском и Янчихинском. Они ходят по рукам в корейских семействах, читаются также и на корейских общественных собраниях. В с. Благословенном местный храм посещается всеми жителями (новокрещеными корейцами) усердно, благодаря преимущественно совершению литургии на корейском языке и переводу Евангелия на том же языке. Молодежь без исключения носит русский костюм и достаточно усвоила русский язык и т. д. Пр. Гурий, напротив, указывает недостатки этого перевода, о самом производстве которого и о своем испытании его он дает подробные сведения. Дело в том: кроме вышеупомянутых троих корейцев, есть еще из новокрещеных Михаил Шестаков, который сначала участвовал в переводе, но второстепенно; делал много возражений против большинства переводчиков, которые его и прогнали. Он удалился к преосвященному Гурию и, вероятно, рассказал, как шло дело. Я не скажу, чтобы он действовал из мести, но, во всяком случае, он имел особый взгляд на переводное дело и резко расходился с товарищами. Преосвященный Гурий изображает переводческие качества всех этих корейцев следующими чертами: учитель Тим, получивший образование в Иркутской учительской семинарии, владеет русским языком, по-китайски знает, по-видимому, мало; Цхе едва объясняется по-русски; Ким хорошо умеет читать и говорить по-китайски, но по-русски ни слова; Шестаков по-китайски умеет порядочно читать и говорить, но, как воспитанник одного из славных дацанов в Корее, отлично знаком с буддийскими книгами и с корейской языческой терминологией; по обращении в христианство он полтора года жил вместе с духовными семинаристами, усердно обучался русскому языку и, когда выучился говорить и читать по-русски, семинаристы объясняли ему христианские истины веры и благочестия, которые он достаточно и верно усвоил, и хотя по-русски не может свободно говорить, но понимает решительно все. Перевод производился таким образом: Ким перелагал с китайского на корейский; Тим и Цхэ следили за ним по русскому тексту и иногда его поправляли и дополняли, перелагая с русского. Но в их переводе оказалось немало китайских непереведенных слов и знаков. Шестаков находил нередко вольность в переводе и неточности, против которых он настойчиво возражал. При поверке переводов преосвященным, при помощи Шестакова, оказались довольно грубые ошибки в передаче христианских терминов и непонятность, по причине присутствия китайских выражений. Такое испытание, которому преосвященный дает решительное значение, мне не представляется таким ясным и положительным, хотя принципиально я не согласен со способом и характером корейского переложения: мы в Казани приняли для переводов христианских книг живой, народный, общепонятный язык, а вовсе не книжный, между тем корейские переводчики употребили, наоборот, язык литературный, для простого народа совсем непонятный. Что они переводили с китайского, это могло быть полезно и основательно. Помнится, Евангелие переведено было на китайском языке покойным Гурием Таврическим, когда он был в Пекине. Можно думать, что перевод его сделан основательно и верно, как по языку, так и по смыслу. Если корейский язык имеет с китайским внутреннее близкое сродство, то Киму, хорошо знающему китайский язык и корейский, стоило только механически перелагать с одного на другой. Если эти языки различны по их грамматическому и логическому строю, то и в этом случае природный кореец мог удовлетворительно передать на корейский язык с китайского, ему хорошо известного. От профессора Васильева я слышал, что японцы, образованные по-китайски, читают китайские книги прямо по-японски с надлежащей перестановкой слов. Что в корейском переводе Евангелия остались непереведенными некоторые китайские слова и знаки, и это не противно литературному вкусу корейскому и японскому, потому что у тех и других исстари образование было чисто китайское. Нужно присовокупить, что и Михаил Шестаков, быть может, не свободен от книжных увлечений в ущерб живому языку корейскому; только его увлечение будет в сторону буддийской и корейско-языческой системы и терминологии. Я нисколько не знаком ни с китайским, ни с корейским, о знаниях и понятиях упомянутых четырех корейцев могу заочно судить только гадательно; но я хотел бы только предостеречь от излишнего, исключительного доверия к компетентности Шестакова, которая в действительности, быть может, ошибочна. Кроме того, по принятому в Казани и опытом оправданному принципу, христианские богослужебные, священные и вероучительные книги должны быть переводимы не на книжный, ученый и литературный язык, а на живой, народный; должны быть переводимы не буквально и подстрочно с русского, а возможно приближены к собственному строю данного инородческого языка. Я полагаю, что в Россию переселились и приняли св. крещение корейцы преимущественно простые и бедные поселяне, которые едва ли могли иметь литературное китайское образование: на них и нужно рассчитывать христианские переводы. Кроме того, мне не нравится употребление в них корейского алфавита, а желательно, чтобы они писаны были русской азбукой с некоторым приспособлением к корейским звукам. Усвоение русского алфавита корейскому христианству будет полезно не только в отношении к их обрусению, но и к их духовному возрождению. Относительно знания миссионерами местных инородческих языков, преосвященный Гурий справедливо считает его необходимым; но не совсем практично рассуждение об изучении инородческих языков. Преосвященный находит странным, что, кроме священника Протодиаконова, никто из миссионеров не постарался изучить местный язык, хотя один миссионер прослужил 13, а другой 8 лет между инородцами. Протодиаконовых двое: оо. Александр и Прокопий. Они, должно быть, якутские уроженцы, судя по тому, что в одном, печатавшемся в Казани, гольдском переводе – общем их обоих труде, они подписались: священник Александр Протодиаконов и якутский мещанин Прокопий Протодьяконов. А в Якутске все русские, там родившиеся, владеют якутским языком так свободно и правильно, как родным, со всеми особенностями и тонкостями звуковой системы, а также грамматического и синтаксического строя. Так как гольдский язык, по своему внутреннему, логическому устройству, должен быть очень близок к якутскому, то основательное знание последнего пролагает верный и удобный путь к усвоению первого. Якутские уроженцы Протодьяконовы скоро ознакомились с гольдским языком, как это видно из епархиальных отчетов бывшего Камчатского епископа Вениамина. Но русскому человеку, не знакомому вовсе ни с одним инородческим языком, весьма трудно изучить верно и основательно любой из них. Многими годами приобретет он знание отдельных слов и кратких отрывочных выражений; но не усвоит логики и строя языка, не поймет даже своеобразного значения иных инородческих слов, или системы этимологических форм: все будет путаться схемами и логикой своего родного русская языка. Это можно доказать, по отношению к Камчатской епархии, переводом Евангелия от Матфея на тунгусский язык, сделанным в 1850-х годах охотским миссионером Поповым, который подвизался там среди тунгусов без малого 20 лет, да затем 3 года трудился над переводом Евангелия при помощи туземного толмача Щелудякова, – и все-таки перевод вышел сплошным руссицизмом. Только немногие лица, подобная Иннокентию, без научной подготовки, с успехом преодолевали сказанную трудность, но они были одарены исключительными способностями к языкознанию. Поэтому не стоит изумляться усвоению гольдского языка оо. Протодиаконовыми, и не заслуживают строгого порицания другие русские миссионеры, которые в 13 или 8 лет не могли преодолеть трудностей инородческих языков: сами они были не подготовлены, поучить их было некому, и литературных пособий, вероятно, на месте не находилось, – приамурские языки вообще не обработаны и не известны науке. Если старые миссионеры за незнание языка и малоуспешность в миссионерской деятельности будут заменены новыми, молодыми миссионерами, также научно по языку не подготовленными, то и их может ожидать подобная же участь. В предупреждение такого исхода можно посоветовать – пригласить от Забайкальской миссии бурят, усердных к христианству, грамотных и дельных, упражнявшихся в переводах на бурятский язык, вроде, например, Якова Афанасьевича Чистохина, теперь священника, заведывающего отдельным миссионерским станом (о. Чистохина, которого я знаю лично, упоминаю здесь собственно для определения способности и подготовки инородца, а вовсе не для того, чтобы именно Чистохина переместить в Приамурский край). Я помню, что Преосвященный Вениамин взял с собой в Благовещенск бурятского учителя Циренпилова (?), который скоро усвоил маньчжурский язык. Таким образом, для развития в Приамурском крае, в населении гольдов, гиляков и корейцев, нужно пользоваться инородцами. У корейцев теперь же есть, вероятно, почти способные быть катехизаторами и даже миссионерами некоторые подобные упомянутым Шестакову и Тиму. Если у гольдов и гиляков нет еще довольно грамотных и развитых людей, то на первых порах следует пригласить, как сейчас объяснено, бурят Иркутской или Забайкальской миссии. Руководить же ими должен опытный миссионер под личным, на первых порах особенно, наблюдением самого Преосвященного. Казанской переводческой комиссией, по поручению совета православного Миссионерского Общества и Преосвященного Мартиниана, напечатаны: тунгусский перевод Евангелия от Матфея свящ. Попова, и на гольдском языке – объяснение главнейших праздников, Евангелие от Матфея, толковый молитвенник, букварь и еще нечто. Так как комиссия, для ближайшей поверки переводов этих не имела природных тунгусцев и гольдов, она печатала согласно присланным рукописям. Но во время самого печатания, сводя однородные факты и формы в том или другом переводе, делала предположительные замечания, которые и изложены в послесловии тунгусского Евангелия и в предисловии гольдского объяснения праздников. В послесловии тунгусского Евангелия, охарактеризованного выше сплошным руссицмзмом, в виде образчика или опыта помещена предположительная переделка первых 14 стихов 2-й главы Евангелия о поклонении волхвов. Эта переделка составлена из материалов самого перевода, перекроенных и размещенных на основании татарской конструкции. Перед ней высказана была просьба, чтобы туземные, тунгусские грамотеи прочитали эту переделку, отвечает ли она в общем строю тунгусского языка; очень вероятные и несомненные, в случае даже удачности переделки, нескладицы и ошибки в подробностях исправили бы на основании своего натурального чутья, и усвоивши новый, более рациональный взгляд на переводы, переработали бы тунгусское изложение Евангелия от Матфея. Это было напечатало около 5 лет тому назад. Любопытно было бы и даже поучительно для комиссии, знать судьбу и результаты ее посильных замечаний. В дополнение к написанному в прежней тетради о центральной Хабаровской школе, нужно присовокупить, что если Хабаровская школа устроится в виде именно центральной и будут в нее поступать инородческие разноплеменный дети лет 14–16, после хорошей, т. е. подготовки в начальных местных инородческо-миссионерских школах, при посредстве родного языка, в таком случае преподавание и вообще обучение в центральной школе могло бы происходить прямо по-русски. Конечно, в центральную школу должны поступать инородческие ученики по своей доброй воле и по возможности с согласия родителей: притом наиболее даровитые, любознательные и христиански-религиозные. Программу можно было бы принять церковно-приходских училищ, но без строгого определения именно двухлетним сроком. Лучше распространять на 3, на 4 года, с тем, чтобы воспитанники имели, применительно к местным условиям, вакацию, на которую они должны отпускаться к своим родителям, на родину. Это для того, чтобы они не потеряли живой связи со своим народом и не забыли родного языка, необходимого в их будущей миссионерской или учительской деятельности. Ради последней цели воспитанники центрального училища в междуклассное время должны прочитывать христианские книги на своих родных языках и упражняться в переложении и изложении рассказов и статей на родном языке. Все вышеизложенное представляет, конечно, только предположительные соображения, имеющие целью содействовать более правильному и целесообразному взгляду на миссионерские задачи в приамурском крае. 54 25 апреля 1886 г. С-Петербург. В прошлое воскресенье являлся я, по приглашению к г. степному генерал-губернатору Колпаковскому. Я сообщил ему вычитанное мною в № 6 Томских епархиальных ведомостей сведение о покушении какого-то гегена монгольского устроить кумирню на южной окраине Алтая – что угрожает опасностью Алтайской миссии со стороны ламайства. Об этом я имел случай написать и Вам с возвращением ведомостей. Герасим Алексеевич имеет издавна понятие об этом гегене, беспокойном фанатике, который уже делал покушения в окрестностях Зайсанского поста. Генерал Колпаковский вообще сочувствует православной миссии и успехам христианства. Кошагачская местность, в черте Алтая, не относится к степному генерал-губернаторству, но так как через нее проходит торговое движение, то под этим предлогом генерал-губернатор может наблюдать и некоторым образом охранять эту окраину Алтая от гегеновых покушений. Вообще его нужно снабжать постоянно сведениями о пограничных событиях по миссии. Не можете ли доставить ему упомянутые Томские ведомости, и предложить томскому епархиальному начальству и редакции Московских церковных ведомостей своевременно доставлять г. А. Колпаковскому те номера или отдельные оттиски, где излагаются отчеты и сведения о миссиях Алтайской и Киргизской? Тот же лично генерал-губернатор, вероятно, может производить некоторое влияние на Монголию даже до Урги, откуда пропаганда может идти на Забайкальскую миссию. Поэтому мне представляется желательным, чтобы Вы поддерживали самое близкое, руководительное и поощрительное сношение с Г. А. Колпаковским. Вместе с сим имею часть возвратить бумаги о миссиях: 1) Записку г. Юзефовича, отчеты рукописные: 2) Уфимской епархии, 3) Туркестанской, 4) Камчатской, 5) Оренбургской. 6) Иркутской миссии, 7) Забайкальской миссии, отчеты печатные: 8) Об Алтайской и Киргизской миссиях, 9) О Грузинском Экзархате. Нет у меня цельного и общего взгляда, или я не мог скоро формулировать свои впечатления и мысли о всей картине миссионерского дела. Но чтение отчетов мне внушило некоторые отдельные мысли, которые авось и пригодятся когда-либо. Во всяком случае, смиренно извиняюсь, что я, продержавши отчеты, ничего не сделал. 54 29 апреля 1886 г. Недавно я писал, что нужно открыть миссионерский стан в Кошагаче, на Алтае, и туда всего-де лучше переметить о. Михаила Чевалкова. Ныне, прочитавши в № 7 Томских Е. Ведомостей, на стран. 4–7, о случаях крещения Чулышманским миссионером о. Михаилом Васильевичем Чевалковым, я припомнил и другие тому подобные случаи из его деятельности и пришел к такому ясному представлению, что в Чулышманской местности развито беснование, которое мучит инородцев, а сила Христова действующая чрез о. Чевалкова, прогоняет бесов и наверняка привлекает страждущих язычников ко крещению. Эта сила, крайне специальная и особенная, составляет, быть может, исключительную и единственную принадлежность о. Чевалкова, которая на Чулышмане необходима и плодотворна, а в другом месте не нужна и бесполезна. В таком случае, передвинув Чевалкова с Чулымшана на Кошагач, мы можем Чулышману повредить, не принося пользы Кошагачу. Нет, нужно оставить Чевалкова в Чулышмане, дабы он покончил крещение всех тамошних инородцев и укрепил их в христианстве. NB. Эту черту, так сказать чудотворную, изгонительную для бесов, нужно отметить, как выдающуюся, существенно действенную на Алтае, и вероятно, повсюдную, где есть шаманствующие язычники. Этот шаг и прочное приобретение в миссионерской практике и науке. Любопытны также страницы 11–53, под заглавием: «Попечение об устройстве внешнего быта новокрещенных». Поучительны в том числе строки на 17 стран., и крайне печальны недоразумение и злоупотребление по водворении на землях и среди новокрещеных инородцев русских раскольников – злейших врагов Православной Церкви. Нельзя ли постараться чрез главное Петербургское начальство отменить таковое вредное вселение враждебного миссии элемента? Собственно правила хороши; но их плохо исполняют местные чины и начальства. Сила о. Чевалкова есть его вера, которая и горы переставляет. Она и в язычниках, и новокрещеных рождает такую же силу веры. 55 9 ноября 1886 г. Любопытство увлекло меня, так сказать, залпом просмотреть краткую грамматику церковно-славянского языка для духовных училищ, и хотя наскоре, но заметил я в ней столько явных описок, недосмотров и обмолвок, что эти корректурные листы еще далеко не достигли степени корректа, а пока стоят на степени корригенда. Я и поспешил сообщить это наблюдение, дабы предохранить духовное ведомство от злорадных глумлений в случае напечатания оных в настоящем виде. Мне кажется эта работа слишком скороспешной, где и общий взгляд на задачу труда прочно и твердо не установлен, и многие подробности, очевидно, не соображены и не согласованы. Например (стр.16–4): «во многих существительных… беглое е выбрасывается и в пример приводится между прочим сон , где выбрасывается не е , а о . Но иногда (продолжает) и сохраняется, т. е. беглое-то е , в пример приведены ровъ, рова, камень, камене . Здесь, следовательно, эти гласные не беглые, да и опять замешалось о. Что это, как не явная обмолвка? На странице 55 п 61–4, да и в других некоторых местах прошедшим совершенными названа форма, составная из спрягаемого причастия и настоящего вспомогательного есмь: просвещал есмь . Между тем на странице 89 прошедшим совершенным названо – сохранил. Притом (стр. 55) сказано: прошедшее совершенное время, а вид приведен несовершенный: повелевал есмь. Явное противоречие. Страница 60–2) протяженное время и 3) аорист смешаны для глаголов с основой на а . Они будто бы различаются в этом случае только по 3-му лицу: аорист оканчивается на ша , протяженное на ху (стр. 61). И будто бы просвещах есть аорист. Этот никогда быть не может: аорист просветих . Здесь ошибка в обобщении частная случая. Например: писах – в Пилатовом еже писах писах – аорист, а в 8-й гл. Иоанна писаше на земли – продолженное. Но в старину здесь было писааше , через два а . – Стр. 97: «числительные количественные вообще сочиняются с родительным падежом»; например: дванадесяте легеѡна ангелъ . Здесь леге ѡ на есть винительный двойственного числа, чему признаком служит ѡ ( Мф.26:53 ). Не особенно удачен и второй пример: здесь родительный падеж свидѣтелей зависит не от числительных, а от имени существительного устѣх . Стр. 99, 7) с употребляется с родительным пад. при глаголах , которым сей же предлог служит приставкой. Прим. и сведе его с горницы в дом . А у Матфея Мф.5:24 : и шед прежде смирися с братом твоим – стоит не родительный. Опять явный недосмотр, конечно, не по недоумию, а по торопливости. Стр. 15, склонение имен мужеского рода. Первый пример – сын . По первому примеру (т. е. как сын) склоняются воин, исполин, раб, брак ( брак, кажется, должно бы склоняться по второму примеру – пророк ). Но сын во множ. числе означены сыны–ове . В Псалтире именительный падеж множ. числа везде сынове , а сыны – винит. падеж. Сыны , как именительный, встречается в 21 гл. Иоанна: сыны Зеведеовы , в Елизаветинском тексте, а в напрестольном: сына Зеведеева – в двойственном числе, что и верно. Текст Елизаветинский поставил сыны , очевидно, под влиянием русского языка и приблизительно к форме двойственной. Впрочем, слово сын относится к именам уковым, звательный у него по-древнему: сыну . Этот пример весь неудачен, и ставить его в образец для слов: воин, исполин, раб и массы подобных, невозможно: воини ведоша Иисуса; исполини бяху на земли ( Быт.6:4 .). Воспеваем ти раби Твои, Богородице. По второму, т. е. как пророк. вѣнец.... лицемѣр, орел, вертеп и проч. – подбор слов разнородный и ни с чем несообразный. – Стр. 35. Склоняется сто двойственное дат. стома , творительный стама и сты . Множ. ч. творит. стами и сты . Относительно двойственного эта разница в дательном и творительном противоречит странице 14-й–а), где сказано: «в двойственном числе во всех склонениях сходны падежи дательный и творительный. Противоречием надо назвать и то, что на странице 40-й 2) говорится: после предлогов он принимает н , причем иⷧ҇ (винит, муж. р.) переходите в ь; напржмер: на нь, за нь, вонь (во иⷧ҇). Считаю опечаткой поставленный над в ерок. А на странице 97, стр. сниз. 4-я стоите в оⷬ҇нь ; на стр. 91 находится два раза в оⷬ҇ньже. Стр. 68 даде и дадяше. Кажется, всегда пишется даяше . Страница 72: однократным временем названы возмнѣся и тому подобн.,– едва ли справедливо. Страница 73, 1) дому, низу – дательный падеж. Неправда. Это местный падеж на вопрос где, как ж нынче говорят, только с предлогом: в низу, в долу . Страница 89, в конце, слова Спасителя от лица грешников: Господи, когда Тя видѣхом алчуща или жаждуща – приведены в пример причастий, как определений; но здесь алчуща и жаждуща не есть определение Тя , а второй вин. пад. при видѣхом . Стр. 106, к концу, в пример сокращенного определительного предложения, выраженного причастием, приведены слова ап. Петра (2-е посл. 2Пет.1:18 ): и сей глас мы слышахом с небесе сшедш , – неточно, ибо здесь причастие так же есть второй винительный. Страница 107: слова Спасителя: вы глашаете Мя учителя и господа переведены автором вы говорите, что я учитель и господь , – менее удачно, чем в Синодальном издании: вы называете меня учителем и господом . Стран. 93, родительн. падеж, б): яко лядвия моя наполнил еси поруганий , – известное место из шестопсалмия, а потому напрасно изменена форма глагола, да в этом и нужды не предстояло. Страница 90-я, в 6 ирмосе на Богоявление: глас словесе.... денница солнца, предтеча .... Здесь запятая совсем не у места – неверно отделяет слово предтеча от солнца : в греческом ὁ ἑωσφορος, ὁ τοῦ ἡλίου πρόδρομος (каноны Ловягина, стр. 20), значит, слово предтеча относится к слову денница , что она предшествует солнцу. Стр. 104, строка 5: повелительные – явная ошибка, не вместо ли повествовательные ? Страница 116: внегда с неопределенным наклонением употребляется для выражения надежды, ожидания, и приведен подходящий пример, но случайный; а как подойдет под это правило псал. Пс.41:11 : внегда сокрушатися костем моим, поношаху ми врази мои, внегда глаголати им мне на всяк день: где есть Бог твой? Подобных мелочей можно бы еще набрать, но и приведенных достаточно, чтобы мое резкое заявление о скоропоспешности труда не показалось голословным. Но они легко могут быть исправлены корректурным порядком. Другое значение имеет существенное и общее качество этой работы – нетвердо поставленный взгляд на свою задачу. Грамматика эта написана для церковно-славянского языка настоящего времени, т. е. для наших церковных книг. Автор еще более усложнил свое дело, принявши за основание Елизаветинский текст, а не церковный. Между тем ему жалко и от науки совсем отстать; а неорганическая смесь в Елизаветинском тексте славянских форм с чисто русскими разрушает всякую последовательность и научность. Например, на 8-й странице разделяются гласные на твердые и мягкие: ы – твердый, и – мягкий, а на 79-й стр. говорится: буква ы и и служат для различения сходных по звукам форм . Или еще: в начале 9-й стр. сказано: в слове волꙗ по начертанию смягчено а , перед которым поставлен иот . А в начертании-то этого и не видно. Правило, верное для древней орфографии, не годится для нынешней. И вот масса подобных шатаний (= колебаний), противоречий, глубоко укоренившихся в самую сущность труда, должна спутать умы духовных учеников. Но приведенные формы склонений и особенно спряжений – это трущоба неудобопроходимая. Но чтобы мне не взять на свою душу греха, я бы посоветовал эту работу (возвращаемую вместе с сим за бандеролью) показать имеющемуся у Владимира Карловича Ивану Ивановичу Соколову , – точно знает славянские тонкости, или Петру Андреевичу для выверки текстов по нынешней орфографии, да уж лучше по напрестольному Евангелию с легкой руки четырехязычного издания. 56 18 декабря 1886 года. В апреле текущего года, во время моего пребывания в .С-Петербурге, Вы изволили высказать мне, что Вы получили письмо от преподавателя вверенной мне семинарии Витевского 41 о напечатании переделанного им исследования о Неплюеве, но он не приложил расчета, во сколько это издание должно обойтись. Вы и поручали мне написать ему, чтобы он примерно рассчитал, во сколько листов выйдет это издание, какое число экземпляров намерен он напечатать и в какую примерно сумму обойдется все издание. Вы предполагали такой его расчет сообщить воспитателю государя наследника цесаревича, не будет ли дано пособие из конторы его высочества. Об этом я написал ему. Он не отвечал тогда мне, в ожидании скорого возвращения моего в Казань, а также и потому, что затруднялся дать положительный ответ на поставленные вопросы, так как не был к ним вполне подготовлен, имея при том в виду совершенную переработку своей монографии: «Неплюев и Оренбург», на основании новых источников и материалов. В настоящее время дело это настолько для него уяснилось, что он может приблизительно представить следующий расчет: 1) Все исследование будет обнимать собою не менее 26 печатных листов, полагая по 45 строк на странице в 6 1 / 2 квадратов. 2) Желает напечатать 1200 экземпляров. 3) При таких условиях все издание будет стоить приблизительно рублей до шестисот, а именно: а) на набор 26 листов шрифтом № 11-й 234 р., полагая по 9 р. за каждый лист; б) за печать по 2 р. 60 коп. с листа, следовательно, за 26 лист. 67 р. 60 коп.; в) за 65 топ бумаги, полагая по 3 р. 60 коп. за топу, 234 р; г.) за бумагу на обертку 1200 экэ. 16 р.; д.) за брошюровку 1200 экз. 24 р., полагая по 2 коп. с экземпляра. Настоящий расчет сделан им по минимальным ценам в типографии Казанского Университета, так что необходимо иметь не менее 600 и не свыше 700 рублей. Сам же он, имея большую семью, не может уделить на это издание ни копейки. Г. Витевский с благодарностью помнит то живое участие, какое ваше высокопревосходительство оказали в поднесении печатных его трудов по истории Уральского казачьего войска августейшему атаману, государю наследнику и цесаревичу, Николаю Александровичу. И в настоящем случае не найдете ли возможным, вышеупомянутым Вами самими предположенным способом исходатайствовать пособие к напечатанию заново переработанного сочинения г. Витевскаго о Неплюеве, составленного на основании преимущественно архивных, не изданных документов? 8-го декабря были выборы в гласные Казанской думы по 3-му разряду. Татары забрались раньше 10-ти часов, а русские большей частью опоздали «по обычаю». Ровно в 10 часов двери думы были заперты и опоздавших не пустили. Произошел ропот и шум (= штурм). Но в результате получилось по баллотировке выбранными множество татар (23), а русских 5 человек. К счастью закон ограничивает число иноверцев одной третьей частью всего числа, а гласных по 3-му разряду нужно 24, поэтому татар оставлено 8. [ NB . Да по второму разряду было выбрано 9 татар, оставлено также 8]. В Волжском Вестнике от 12 декабря описывается проделка татар при потворстве или нерасторопности и податливости городского головы, под видом штурма. Это может быть любопытно, посему и представляю вырезку. 57 11 января 1887 года. Остался я в долгу перед Вами неоплатному даже доселе не отблагодарил Вас за Ваше приветствие с новым годом. Ныне новолетнее молебствие навело меня на следующие мысли. Тропарь новолетию указывает на псалом 64, замечательный своей живописностью и, так сказать, грациозностью изображений. Например: Исходы утра и вечера украсиши... Бразды ея упой, умножи жита ея: в каплях ея возвеселится возсияющи.... Радостию холми препояшутся... Воззовут, ибо воспоют. Начало этого псалма: Тебе подобает песнь, Боже, в Сионе , – может быть отнесено к Православной Церкви Русской. Далее, словеса беззаконник перемогоша нас – точь-в-точь приходится к нам русским, против которых вся письменная и устная словесность западной Европы дружно направила клевету и сплетни. Но упование наше в Боге. «Услыши ны Боже, Спасителю наш... уготовляяй горы крепостию Своею, препоясан силою: смущаяй глубину морскую, шуму волн Его кто постоит; смятутся язы́цы , и убоятся живущии в концах от знамений Твоих. Не меньшую благодарность я должен высказать Вам за присланный мне 1-й том Трудов VI археологического съезда в Одессе, где действительно заинтересовала меня ученая статья Г. А. Воскресенского: «Характеристические черты главных редакций славянского перевода Евангелия по рукописям XI-XV вв.» Автор насчитывает пять редакций. К первой древнейшей редакции отнесены им: Остромирово Евангелие, Мариинское, изданное профессором Ягичем, и Галичское, изданное Амфилохием. В конце статьи автор говорит: «Древний славянский перевод Евангелия отличается точностью, верностью подлиннику и ясностью при большей или меньшей свободе переложения». Мне весьма поощрительно, что при Вашем просвещенном покровительстве мне разрешено издать древнеславянский текст, для которого я избрал эти именно памятники. Статья Воскресенского возбудила во мне мысль издать, предположенным мною способом, полный текст древнеславянского перевода Евангелия постепенно, в четырех выпусках. Первый выпуск – Матфея, второй – Марка и т. д. Но за Матфеем удобнее напечатать прямо четвертый выпуск – Евангелия Иоанна, которое в Остромировом списке помещено почти целиком, с самыми незначительными пропусками. Таким образом, эта часть Евангелия составит самое твердое основание для древнейшего, Остромировскаго, текста. Меня отчасти озабочивает, что доселе я не получаю приготовленного мной для печатания оригинала Евангелия от Матфея. Вы изволили писать от 17 декабря, что Владимир Карлович в тот же день докладывал уже Св. Синоду о моем предположении, а Влад. К. телеграммой 23 декабря уведомил меня, что Св. Синод разрешил печатание. Если некоторая медленность произошла от канцелярской переписки, то беда еще невелика. Но не затруднилась ли духовная цензура читать мое писанье и найти порядок в соединении рукописи с печатными листками? Если прежнее благожелательное добродушие о. архимандрита Тихона 42 заменилось теперь всей строгостью уставов, в таком случае после состоявшегося разрешения Св. Синода удобно может дать цензурное разрешение Казанский комитете при здешней академии, которому я лично могу дать все нужные объяснения и который за самым печатанием может следить по корректурам. Вместе с сим представляю отзыв Смоленского с приложениями, от Вас полученными. Он живо повернулся, в какие-нибудь два дня написал, на мой взгляд, основательное суждение об учебнике Ряжкого: «Дело мастера боится». 58 2 февраля 1887 года. Недавно заходил ко мне священник села Нырьи Мамадышского уезда Иван Шалафаев, из крещеных татар и между прочим сообщил, что в его приходе есть отступники из крещеных татар и частью крещеных вотяков. Они прежде привлекаемы были вносить деньги на церковные надобности, наприм. на отопление церкви, на караульщика и т. п. Нынче приходский сход в селе Нырье постановил сбор на церковные нужды, распространяя эту повинность и на отступников. А весь приход состоит почти исключительно из инородцев, главнейше – вотяков и частью крещеных татар. Христиане – внесли свою долю, а отступники не вносили, и волостной писарь (человек, впрочем, русский) утверждает, что отступники не должны подлежать этому сбору. Но если их освободить, тогда и другие христианствующие вотяки не пожелают нести тяготу без участия отступников, которых число довольно значительное, – свыше ста домов. Подобная свобода могла основываться на распоряжении графа Игнатьева в 1880 году. Значит, он и в Казанской губернии учинил одну из либеральностей, какие понаделал в других местах – в Пермской и Уфимской губерниях и в Симбирской, как я видел в Петербурге. Тот же о. Шалафаев еще в прошлом 1884 году furtim списал в соседственном волостном правлении предложение, которое я при сем представляю. «Казанской губернии Мамадышского уезда, в Староююминское Волостное Правление. На рапорт Волостного Правления от 14 апреля сего года за №300, уездное присутствие дает знать, что согласно предписания Его Сиятельства Г. Министра внутренних дел, данного Губернскому Присутствию от 24 минувшего сентября за № 5402, отпавших от православия в магометанство лиц облагать сбором на содержание приходских церквей не следует. 17 октября 1880 г., № 1874». Невзирая на лицо Николая Павловича, означенное распоряжение его в Казанской местности, особенно в Мамадышском-то уезде, крайне не удобно. Может случиться раньше или позже, что с этой бумаги, пока под спудом лежащей, снимут и распространят копии в разглашение, что отступление покровительствуется и поощряется Правительством. Посему, нельзя ли бы попросить в М. в. д. чтобы эта бумага была обратно вытребована с объяснением, что эта мера отменяется, как неправильная. В самом деле, отступники самовольно сложили с себя иго Христово, а их освобождают от всякого взноса и от всякого, стало быть, отношения к Церкви. Или бы в отмену бумаги послали разъяснение, что отступники от церковных сборов не освобождаются. Кстати: писали в газетах, якобы магометане петербургские хотят ходатайствовать о перенесении из Императорской Публичной Библиотеки Корана с кровью Османа (как веруют) в новоустроенную мечеть свою. – Этого никак нельзя! – Еще пишут: в Петербург ждут прибытия главы мусульманского духовенства Шейхуль-ислама Ахида... Это, вероятно, с Кавказа. Как бы он не нашел поддержку в лицах высокопоставленных, и может исходатайствовать льготы мусульманскому делу. Все это не подобает, ибо всякое поощрение мусульманству обратится в ущерб православию. 59 25 февраля 1887 года. Ваше письмо от 17-го февраля я получил сегодня 24-го и постарался навести справки по 3-му пункту его, который, по-видимому, требует немедленного ответа. – Василий Илиодоров 43 – башкир или татарин, уроженец, кажется, Пермской губернии; учился в Оренбургской татарской учительской школе: курса, кажется, не кончил, назад тому около трех лет приехал в Казань и изъявил сначала некоторую пытливость и озабоченность по религиозным и богословским вопросам. Познакомившись с протоиереем Е. А. Маловым, он поступил в миссионерский приют, где пробыл года два. Крестился назад тому года полтора. Восприемником его был директор народных училищ И. А. Износков, по имени которого он и называется Илиодоров, а у него есть какая-то татарская мудреная фамилия. Его нельзя похаять, но как человек молодой (лет 25-ти), а паче, как человек восточный, он отличается горячностью и нетерпеливостью: метался в разные стороны – и в учителя, и в сватовство, и в диаконы, но ни в ком его лично знающем, не возбуждал к себе доверия. Ему нужно много еще пожить под хорошим, бдительным и постоянным руководством, чтобы из него выработался человек основательный и твердый. Поэтому я полагаю, что едва ли он будет на месте на Командорских островах в качестве самостоятельного священника. К этому присовокуплю, что, кроме моего личного взгляда на этого юношу, его крестный отец затруднился же дать ему место учителя, а о. Малов, которому должно быть более известно духовное состояние и характер сего пришельца, сегодня положительно мне сказал, что Василий Илиодоров не может быть еще самостоятельным миссионером в отдаленной местности. Алеутский перевод сделан был самим преосвященным Иннокентием до его архиерейства, а также грамматика и словарь и подробное описание тамошних мест. Эти книги давно были напечатаны в Петербурге, либо тогда, когда сам он приезжал в Петербург перед хиротонией, или уже в последних 40-х годах через командированного светского члена миссии Тыжнова. Французский ученый Альфонс Пинар, изучивший на месте языки чукчей, алеутов и колошей и других североамериканских племен, в 1873 году был в Казани, позанялся здесь мордовским языком. Я с ним виделся несколько раз и беседовал. Он мне говорил о научных достоинствах Иннокентия с полным уважением: его-де описание весьма подробно и доселе не потеряло своей цены, а переводы читаются и понимаются туземцами свободно. Туземцы-старики с любовью вспоминают Иннокентия. Сам Пинар в проезд через Москву являлся к митрополиту и беседовал с ним по-алеутски, – и он еще твердо помнил и этот язык. Я достану и посмотрю этот перевод, разумеется, с внешней стороны, не окажется ли возможным его восстановить. А о колошевских переводах я не слышал, не знаю, были ли они. Историей христианских инородческих переводов занимается профессор академии Миротворцев, – его спрошу. – Записка г. Тилло весьма серьезная и наводит на мысли печальные. Дело это фатальное и едва ли мы его одолеем при нашей русской невыдержанности, подчас легкомысленной самонадеянности, заевшем нас неуклюжем и громоздком бюрократическом формализме, где мы сами себя сковали параграфами и статьями, внешне логичными, но бездушными. Впрочем, в непродолжительном времени надеюсь высказать Вам несколько мыслей по поводу записки г. Тилло, которую пока оставляю у себя. Заметки Ваши на Псалтирь, признаюсь, затруднили меня тем, главным образом, что большая их часть основывается на еврейском тексте, иногда вопреки греческому. Я начал было писать подробный разбор их, но был отвлечен текущими занятиями и некоторыми поручениями. В виде образчика представляю, что написалось было по первому впечатлению. 60 4 апреля 1887 года. Книгу Балкашина, присланную при письме от 9 марта, я прочитал своевременно и все собирался дать о ней отчет не в ее пользу. Затем получил еще экземпляр за бандеролью от Владимира Карловича, – тот передал Е. А. Малову. Письмо Ваше от 23 марта, полученное мною 1-го апреля вместе с запиской о миссии, заставило меня, после этой записки прочитать снова книгу, которая с запиской солидарна. Перечитывая несколько раз, я дошел до соображения, которое меня даже изумило. Для проверки своих мыслей я сейчас ездил к о. Малову спросить о его мнении, – с моим оказалось вполне согласно, хотя он еще не удосужился подробно вникнуть в произведение г. Балкашина. Был генерал Балкашин, друг и приятель Вас. Алексеевича Перовского; он был сначала Уфимским губернатором, потом управлял Башкирским войском; он воздвиг в Оренбурге караван-сарай, здание для башкирского управления, истинно художественное, в восточном вкусе, с великолепным минаретом и мечетью. Автор упомянутой книги не внучек ли тому генералу? Решительный азиатско-мусульманский вкус как бы обличает наследственность; тоже может подтверждать то, что в его книге говорится о местностях Уфимской губернии. В тамошнем крае татары, землевладельцы и чиновники, имеют некий лоск обруселости, ведут знакомство с русскими, хорошо наблюдая, где чем быть и казаться; там русские, даже духовные аборигены, пред магометанскими муллами и дворянами готовы кувыркаться; это почитание к татарам не чуждо и администрации края до самой маковки в губернии. Например, недавно от одного достоверного лица я слышал, что в Белебеевском уезде председателем уездного училищного совета магометанин, племянник умершего муфтия. Примите во внимание, что училищные советы, по положению 1874 года, заведуют исключительно православными школами, что в Белебеевсвом узде, где господствующее население магометанское, находится много миссионерских крещено-татарских и чувашских школ, что тамошне чуваши подвергаются сильному влиянию магометанства, а иные совсем отатарились: как же магометанин попал на такой важный и влиятельный поест? – Он выбран в предводители дворянства, а дворянский предводитель, по тому же положению 1874 года, непременно есть охранитель и наблюдатель народного образования в уезде. Это прекрасно, но на всякий случай нужно бы сделать исключение относительно иноверцев, особенно магометан в крае магометанском. В белебеевском молодом предводителе (я его не знаю, а рассуждаю теоретично), конечно, получившем светское воспитание в дворянской, хотя и татарской семье, и образование в гимназии или в Неплюевском корпусе, а может быть и в университете, нашу интеллигенцию очаровывает либерализм и высшая терпимость религиозная – насчет русских и православия; но свое татарство и магометанство в глубине души они свято чтут и в случае надобности крепко за него стоят. Нужно необходимо сделать в законе оговорку: «в случае, если предводитель дворянства иноверец, например магометанин, председателем уездного училищного совета делается инспектор народных училищ уезда; при губернском предводителе дворянства из магометан председателем губернского училищного совета становится директор народных училищ губернии». Если по скорости этой законодательной прибавки сделать нельзя; то паллиативным средством должно послужить то, чтобы на предполагаемую особую должность инспектора для Белебеевскаго лишь уезда быль ассигнован оклад казенный, дабы инспектор был независим от земства (т. е. от татар). Затем, в прошлом году в Казанской академии кончил курс Васильев , уроженец чувашского села Чебоксарского уезда, хорошо говорит по-чувашски, в академии учился миссионерским предметам; подобного человека и желательно иметь инспектором Белебеевскаго уезда, а если белебеевский штат не состоится, то Мензелинского уезда, где, вероятно, скоро будет инспекторская вакансия. И если, паче чаяния, Министерство народного просвещения обратится к духовному ведомству с ходатайством об увольнении Васильева или подобного лица от обязательной за воспитание духовно-учебной службы, увольте и денег не взыскивайте, – такой с лихвою вознаградит их содействием церковно-приходским школам. Однако я далеко уехал от настоящего предмета письма; пора уже вернуться к г. Балкашину. Начну с его записки, – она разделена на две половины: 1 – об алтайских шаманцах, 2 – о киргизских магометанах. Первая половина сравнительно лучше второй: здесь признается полезная деятельность Алтайской миссии, только несколько умаляется ее заслуга: простодушных шаманцев легко-де обратить в христианство, также легко и удобно поселять их было прежде на обширных пустопорожних землях Алтая. Далее автор упрекает миссию за ее нерасположение к русской колонизации и за призывание правительственного распоряжения о поголовном крещении алтайских язычников. Я не защищаю и не разделяю этих желаний Алтайской миссии, впрочем, не самостоятельно придуманных ей, а внесенных, кажется, с берегов Байкала; но и эти желания, особенно первое, не лишены основания. Русские колонизаторы, на первых порах раскольники, наглые и злые, явились с враждой к православию и с пренебрежением к инородцам; в слух новокрещенцев ругали Церковь или насильственно отнимали у них угодья и земли. Со многих сторон приводилось мне слышать, что вообще великоруссы – плохие колонизаторы: они все норовят на даровое и на чужое, в религиозном отношении – невежды, в нравственном – распущенные, в хозяйстве– неряхи. Гораздо способнее к колонизации оказываются хохлы: трудолюбивы, домовиты, трезвы и степенны, знают молитвы и усердны к церкви. Вообще у нас колонизация, особенно усилившаяся за последние годы, ведется нехорошо. Это как бы огромный поток, с которого сняли плотину, и он понесся неудержимо, все затопляя и разрушая. Вот, например, в Оренбургский край понаехало множество русских и посели небольшими кучками – хуторами в среде башкир-магометан, нет ни церкви, ни школ: иные отдают своих детей в башкирские школы. Одна башкирка-магометанка, кончившая курс в женской гимназии, русским ученикам преподавала Закон Божий по установленной программе и по одобренным учебникам и по требованиям новой дидактики объясняла наш Символ и молитвы. Ведь это же предосудительно нашему русскому небрежению. – В Кустанай-Тургайской области в продолжении лет пяти набралось свыше 10 т. русских крестьян с разных губерний, разных сект и толков. Назначенная заблаговременно для переселенцев земля оказалась для такой массы народа недостаточной: начались самовольные захваты, побоища, чуть не убийства. Церкви нет, т. е. была прежде походная малейшая церковь для малейшего гарнизона, вмещающая не более 40–50 человек, она остается и теперь; есть ж училище русско-киргизское двухклассное, но оно устроено раньше переселенцев, на киргизские деньги для русского образования киргиз и далеко недостаточно, да и по своим программам несоответственно нынешнему населению многолюдному и нуждающемуся, собственно, в православно-религиозном воспитании и обучении. А разные сектанты, среди этой неустроенной хаотической массы, имеют свои собрания и радения. Татары-магометане в числе 30–40 дворов успели как-το втереться и поселиться тут же, – это торгаши,·– стало быть не посягают на киргизские земли, люди твердой религиозности и пропаганды, – сразу, конечно, завели и свое богомолье, и свое ученье. Вот Вам миссионерская обстановка: с одной стороны русские в положении несимпатичном, в борьбе за существование, с другой стороны, тонкие и хитрые татары. Не распространяясь далее в подробностях картины, скажу, что в это и подобные места надо направить казенные средства на устройство церквей и школ, как в западном крае. На Алтае русскую колонизацию следует твердо упорядочить: 1) не допускать в места, занятые уже крещеными инородцами, 2) вообще русские поселки выдвинуть под прикрытием, в виде казачьих постов, ближе к китайской границе, дабы ими местность Алтайской миссии защитилась от находа буддистов и магометан. Но возможно, конечно, и другое распределение русских поселков, только нужно, чтобы оно было тщательно соглашено с пользами и удобствами Алтайской миссии. Желание поголовного крещения язычников Алтая есть не более, как вопль наболевшей души: его нельзя исполнить, но следует извинить. Алтайская миссия, по стопам приснопамятного ее основателя, более 50-ти лет усердно трудится на своей ниве; основательно и прочно обратила и просветила, и материально устроила большинство инородцев; создала самоотверженных и усердных тружеников; преосвященный Макарий в 1854 году, лишь окончивши семинарский курс, поступил в миссию послушником, сдружился с Михаилом Чевалковым, от которого, как и от других, наслушался еще живых рассказов о действиях Макария старшего и постоянно трудился для миссии, бывая в Петербурге и Казани, откуда заимствовал школьную систему, – этот человек, при редких своих душевных качествах, не заменим на Алтае, – не у Балкашина ему учиться. Вторая часть записки сего автора о киргизской миссии заключает много ошибок и нелепостей. Она вкратце повторяет любезные принципы своего автора, изложенные в книге «О киргизах». Вообразил он «общность мусульманских и христианских верований». Магометане, по его словам, чтут Библию и все Евангелия, в том числе апокрифические. Можно ему возразить словами Евангелия: прельщаетеся, не ведуще Писания. Магометане чтут не нашу действительную Библию и каноническое Четвероевангелие, а какие-то воображаемые книги, от века написанные на небесах и ниспосланные пророкам: Моисею – Таурат (Тора), Давиду – Псалтирь, Иисусу – Евангелие (одно) и, наконец, Магомету – Коран. Библейских пророков и христианских подвижников частью сам Магомет устно заимствовал от евреев и христианских сектантов, а частью позднее они внесены омагометанившимися евреями. Это сказания апокрифические и, кроме того, искаженные и приноровленные к магометанским идеям и целям. Особенно Спасителя ставить в хвосте Магомета – противно и грешно, безумно. После этого Балкашин поучает, чтобы христианские миссионеры более указывали на это сходство в веровании; да тут нет никакого сходства! Он указывает на город Уральск, как на пункт киргизской миссии, – хуже придумать не мог. Киргизы Уральской области, особенно зимующие вблизи Урала, сильно отатарены нафанатизированы магометанством; тут и думать нельзя о миссии, а он той же миссии наваливает еще на плечи неудобоносимую ношу уральских раскольников. Буконь не случайно сделалась местожительством киргизского миссионера, она выбрана преосвященным Владимиром по обозрении им степи. Буконские казаки – православные, к церкви усердны, пастырю послушны, отлично говорят по-киргизски, сблизились с киргизами и некоторых предрасположили к крещению. Киргизы же тамошние сравнительно с другими еще несильно заражены магометанством. Место укромное. Миссия, при ничтожных ее средствах, много сделала в короткое время; она перевела две книжки – дельно и складно, трудится над обучением в Буконской школе казаков и киргиз; из последних несколько человек взяла в центральное училище в Бийске. Чего еще нужно! Нет сомнения, что с каждым годом киргизская миссия будешь сильнее и усерднее. А магометанская ученость в лице миссионеров могла бы повести лишь к словопрениям. Обращение к вере Христовой есть внутреннее перерождение, которое делается и зарождается в глубине сердца, а не в рассудочной или научной области: для этого требуется духовная сила, которой Алайская миссия достаточно богата. О заключительном в записке соображении подчинить киргизов ведению департамента исповеданий скажу ниже, а теперь решаюсь убедительно просить: не посылайте к пр. Макарию этой неосновательной и даже оскорбительной для миссии записки. Нужно сказать хоть слова два о книге г. Балкашина. Подробно ее разбирать – надо большую книгу написать, да я и недостаточно сведущ, чтобы оценять все научные данные этой книги: так много и широко, пером бойким и размашистым понаписал он. Но в настоящем случае нужна характеристика, а таковую можно сделать вкратце. Во-первых, у г. Балкашина тоном некоего убеждения и почитания говорится о магометанских святынях: святые могилы и кадамжаи. В местах двух, однако ж, он покусился несколько усомниться в этой святыне («в Балхе… существуют кадамжаи халифа Али, якобы лично бывшего в этих странах», – «мусульманская святыня, хотя бы отчасти апокрифическая …»), но эти сомнения так скромны и стыдливы, что исчезают в массе твердо хвалебного изложения. Вообще где и что только татары магометане самоуверенно понаврали, наш автор все это сообщает православному народу от своего русского лица, как непреложную метину, с тоном убеждения и благоговения. Во-вторых, явно какое-то особенное усердие автора именно к татарам, в оттенение коих мрачно расписываются среднеазиатские и заграничные дервиши и ходжи. И все сводится к тому, чтобы татарское население выставить на граница китайской, персидской и турецкой. Это и будут самые лучшие, способнейшие и усерднейшие охранители интересов и неприкосновенности России. Любопытен (стр. 41) иронический тон, проглядывающий в следующих словах: татары навсегда останутся верными и преданными России, «за исключением разве той поры, когда появится чудесный мусульманский Магди». – Но этим шутить нельзя – Магди уже и появлялся, но, впрочем, это имя есть только олицетворение магометанского духа, в последнее время возникающего у татар, только в усовершенствованном, интеллигентном виде. Наш автор в силу воображаемых-то заслуг ходатайствует о предоставлении татарам и свободы от воинской повинности. Больше характеризовать и некогда, и нет надобности. Sapienti sat. Как хорошо бы, если бы под книгой подписался, например, Гаспринский иди Девлеткильдеев или Ахун Баязитов. Я грешу (= думаю и подозреваю), что эта книга сооружена общими силами под сенью Restaurant tartare, причем русский человек, ради превратной учености, интеллигентного беспристрастия и свойственной нам русским любезности, почти только водил пером. Если нужно будет, то о. Малов подробнее разберет книгу Балкашина. Да воскреснет Бог. Христос воскресе! 65 4 июля 1887 года. Царственная щедрость государя наследника цесаревича тронула до глубины души В. Н. Витевского 44 , набожного и искренне верноподданного; а Вам он душевно благодарен, как виновнику этого доставленного ему счастья. Ваше сообщение, – в том же письме от 29 мая, – о денежном пособии на издание описания певчих рукописей Соловецкой библиотеки, я немедленно передал С. В. Смоленскому; это сильно воодушевило его и приободрило. Он сразу ведет три, даже можно сказать – четыре работы: вторую часть курса хорового пения (издаваемого теперь печатано, а не литографически) набирают трое, первую часть того же курса – двое; в тоже время печатается азбука Мезенца; а в литографии продолжается оттискивание крюковых снимков, которые нужно в корректуре тщательно проверять. Таким образом, каждый Божий день почти с утра и до ночи сидит он над разнообразными корректурами; в таком мудреном, специальном деле и помочь-то ему некому; но он мимоходом теперь напечатает еще описание харатейного ирмология Воскресенского монастыря XII века со снимками замечательнейших месть. И такой работы достанет ему до июля. Ваше радостное известие оживило утомившиеся мысли Смоленского. Но его работа с курсом и крюками, производимая так·энергично и отчетливо, во-первых, ясно указала и определила его талант и призвание, во вторых, решительно содействовала его развитию и возмужанию: теперь можно сказать, что он пришел в меру возраста настоящего работника на этой важной и обширной ниве православно-русской церковности, – церковного пения, для которого в нем соединились и критическое суждение, и музыкальный талант, и практическая опытность и сила регентская. Имею я слабость обобщать и строить планы. Это моя черта так и рвется пофантазировать над будущей судьбой вышеупомянутая крупного и редкого таланта; но здесь я поставлю точку. А теперь я намерен доложить о кончившем ныне курс в Казанской академии Петре Власиевиче Верещагине. Жизнь его представляет особые, исключительные пути промысла Божия. Его отец, новокрещеный камчадал, обучался в Новоархангельском духовном училище на Ситхе. Оттуда вместе с Иннокентием приехал в Якутск и поступил в семинарию. По окончании в ней курса он назначен был во священники в новоучрежденную епархию Благовещенскую. Женившись на якутской уроженке и рукоположенный в Якутске, он отправился на Амур. Там прожил 15 лет и, согласно условиям определения, вздумал вернуться на родину своей жены – в Якутск. У нее было уже два сына и третий ребенок в запасе. И поехал он с семьей. В Иркутске приспело жене его родить, – она родила, да тут же и умерла с ребенком. После того о. Власий со своими сиротами пустился в дальнейший путь, взявши поручение от одного купца доставить в Якутск целый воз товару. Была зима и на высоко навьюченных санях уселся он с детьми и поехал. Отъехавши верст тысячу, на каком-то косогоре воз опрокинулся и придавил Власия. Он через день умер, а мальчики остались невредимы, нашему Пете было тогда семь лет. Братишку его взял ближайший священник, который похоронил покойника, а Петра захватил с собою проезжавший из Иркутска почтальон и доставить его к дяде по матери, якутскому обывателю. В Якутске он прожить шесть или семь лет, прошел курс духовного училища и как лучший ученик отправлен был в Иркутскую семинарию; оттуда, наконец, поступил в Казанскую академию. Я с ним знаком вот уже четыре года. Вчера Верещагин зашел ко мне проститься; он едет на вакацию в Уфу к преосвященному Дионисию, в лице которого он находит и отеческое теплое сердце, и родные, живительные воспоминания. Пр. Дионисий знал и отца-то его еще учеником, да и этого воспитывал в духовном училище и посылал в семинарию, да и потом, начиная с 1884 года, когда преосвященный был уже в Уфе, каждую вакацию Верещагин проводил у него. Это кроткий и добрый юноша. В разговоре на прощании он мне сказал, что он подал в совет академии прошение о назначении его в Благовещенскую семинарию. По многим причинам находя полезным это назначение и для Верещагина, и для семинарии, а может быть и для местной церкви инородческой, я просил бы Вас, нельзя ли назначение это осуществить и по возможности ускорить распоряжение об отпуске ему прогонов, дабы он мог добраться до Благовещенска удобными путями, до осенних непогод. 66 Июля I887 года. Настает мое критическое время. 16 июля исполнится третье пятилетие моего директорства и учебной службы сверх положенных двадцати пяти лет. Я уже хотел удалиться от дел к посильным занятиям более частного свойства, но попечитель округа П. Н. Масленников находит еще небесполезной мою службу и присоветовал мне подкрепить свои силы продолжительным отпуском, а врачи назначили мне Ессентуки, и я сегодня отправляюсь. Наш архипастырь Палладий благополучно возвратился в Казань в самую полночь с 12 на 13, с пятницы на субботу, а 14, в воскресенье, ранним утром прибыл преосвященный Михаил, митрополит Сербский. Ему предоставлено было в кафедральном соборе служить литургию с преосвященным Кириллом, а Владыка Палладий служил в женском монастыре. Казань после почти двухлетнего, можно сказать, сиротства вдруг насладилась сугубым торжеством. 16 числа, в память Тихона Амафунтского, в загородном архиерейском доме престольный праздник; служили соборне все трое святители. Симпатичнейшего митрополита все чествовали и встречали с истинным расположением. Он посетить многие учебные заведения; Владыка показал ему и нашу семинарию и крещено-татарскую школу. Сегодня утром митрополита с честью проводили на пароход. Кончил я довольно затянувшееся печатание «Материалов для истории христианского просвещения крещеных татар». Напечатал и весь текст древлеславянского Евангелия от Матфея; но, по своей обычной торопливости, понаделал ошибок и опечаток; первый лист я перепечатал, – на нем и больше было погрешностей. Остальные все листы оставляю до своего возврата. Впрочем, общий вид издания дает ясное понятие о характере древнейшего перевода, хотя несчастные опечатки, как иглы, язвят глаза. Вчера получил бумагу о допущении моего «Обучения церковно-славянской грамоте», в виде пособия в начальные школы, от Ученого Комитета М. н. пр. 67 3 октября 1887 года. Вчера я сдал на почту по Вашему адресу книги: «Материалы для истории христианского просвещения крещеных татар». Переплетенный экземпляр, в средине посылки, благоволите принять в свою библиотеку, а два в бумажке, служащие собственно к охране того, послать для библиотек синодального и училищного при Св. Синоде Совета. Эта посылка представляется Вам по просьбе или поручена от усердия нашего тароватого попечителя и храмоздателя П. В. Щетинкина. За материальные средства для этого издания спасибо Павлу Васильевичу, а недостатки и незаконченность издания, вообще вся редакционная сторона лежат на моей ответственности. Если бы ваше высокопревосходительство нашли досужий часок перелистать книгу, чтобы определить, стоит ли она быть поданной высочайшем особам, например государю наследнику, а паче государыне, это бы и для школы и для Щетинкина было бы великим счастьем. Себя я как бы устраняю, не потому что я бы не дорожил таким счастьем, но право мне стеснительно и совестно отнимать честь и заслугу, другим принадлежащую. – Итак, если Вы найдете минутку времени, то я бы просил сообщить и указать пути, как представить и чрез кого, – Щетинкин изготовит приличные экземпляры. Боюсь я недоразумений, а потому обременяю Вас вопросами. На стран. есть переписка относительно системы и методы наших татарских переводов, по случаю возвращения великого князя Константина Николаевича. Переписка эта напечатана с разрешения его высочества. Приличие требует (по моему мнению) представить ему экземпляр книги. С душевной радостью и искренней благодарностью получил я письмо Ваше. Съездил я на кавказские воды благополучно, но теперь не могу похвалиться ясностью головы и твердостью сил. Одному рад я результату: укрепился в диете – ничего горячительного, даже кофею не пью, а курить давно бросил. Ессентукская жизнь прояснила и утвердила в моем уме те гигиенические аксиомы, которые мне давно были известны, но поверхностно и слабо. 68 4 октября 1887 года. Сегодня наш казанский праздник и годовщина братства св. Гурия. Исполнилось второе десятилетие братству. Господь да сохранит его еще на многие десятки лет. Казань взята 2-го октября на память Киприана и Юстины. В Минее на литургии назначено Евангелие Иоанна зачало 36, оканчивающееся словами: «и будет едино стадо и един пастырь». 4-го числа Иван Васильевич торжественно вступил в Казань. Впоследствии того же числа открыты св. мощи Гурия и Варсонофия. Этот день и был предпочтен и установлен в оный для Казани табельный праздник при архиепископе Казанском Григории Постникове . Обретение мощей казанских святителей, как значится в месяцеслове при След. Псалтири, было в 1596 году 4 октября. На другой день, 5-го числа, московских святителей Петра, Алексия и Ионы, к ним недавно прибавили Филиппа. «Составися сей праздник, замечено в том же месяцеслове, в лето 7104 (=1596) повелением благоверного царя Феодора Иоанновича, по благословению патриарха Иова и всего освященного собора. Вот тропарь св. Гурию и Варсонофию «Первии учителие прежде темному, ныне же светлому и новопросвещенному граду Казани, первии возвестителие пути спасительнаго, истиннии хранителие апостольских преданий, столпи непоколебимии, благочестия учителие и православия наставницы, Гурие и Варсонофие, Владыку всех молите мир вселенней даровати, и душам нашим велию милость». – А вот тропарь московским святителям. «Первопрестольницы российстии» – это параллельно выражению: первии учителие... граду Казани, далее –«первии возвестителие пути спасительнаго» и затем синонимическое этому выражение – «благочестия учителие» – опущены, как не идущие к московским святителям. А дальше буквально повторяется то же «истиннии хранителие апостольских преданий, столпи непоколебимии, православия наставницы Петре и Алексие... Владыку всех молите» и пр. Так оба тропаря сходны между собой; который же с которого списан? Я полагаю, что оригинал – наш казанский, ибо он приурочен ко дню открытия мощей, по случаю коего и установлен казанский праздник митрополитом Казанским Гермогеном. А Москва, по соревнованию к Казани и в параллель с тремя вселенскими святителями, установила празднование трех святителей московских. Конец обоих тропарей напоминает тропарь 30-го января: «Яко апостолов единонравнии и вселенныя учителие, Владыку всех молите» и пр. А этот тропарь есть явное подражание тропарю 29 июня: «Апостолов первопрестольницы и вселенныя учителие» и т. д. Подражание тропарю 30 января видим еще в тропаре 11 мая славянским первоучителям, только здесь, аки перлы, вставлены черты славянские: «словенских стран учтгелие»... «вся языки словенския утвердити в православии и единомыслии». Эту службу 11 мая написал преосвященный блаженной памяти Антоний, когда был епископом Смоленским, а напечатал в Белграде митрополит Михаил. Вот какая генеалогия тропарей и все они 4-го гласа, только тропарь 4-го октября отмечен 3 гласом. Едва ли это не опечатка; ибо не должны же гласы ставиться случайно и произвольно. Раз зашла речь о тропарях, уже кстати замечу о тропаре 15 июля, на память равноапостольного князя Владимира. Тропарь этот имеет одинаковое окончание со своим кондаком. Кондак оканчивается так: «моли спастися державы российския начальником и множеству владомых». По противоположности «владомых», «начальники» суть владеющие; это должны быть князья. «Князь» по-гречески ἄρχων , которое от ἀρχὴ начало, ἄρχομαι начинаю, начальствую, может переводиться, перефразироваться словом начальник. Это будет, так сказать, ученый перифраз древнего титула русских государей, при посредстве греческого слова. Множественное число (начальником) указывает на множество князей, т. е. на период удельный, в который, без сомнения, составлена была служба Великому князю Владимиру. В тропаре, после выражения «начальником» вставлена: Христолюбивому Императору. Эта вставка должна бы или совершенно устранить предыдущее слово (начальником), или, по крайней мере, изменить его окончание на единственное число: начальнику (сиречь) императору. Некоторую неясность представляют тропарь и кондак 30 августа, именно выражением в конце; «и наследником твоим Благоверным Императорам нашим на сопротивныя споборствуя». Это в тропаре, а кондак оканчивается: «прииди в помощь твоим сродником и побори борющия ны». Здесь под «сродниками» разумеются, конечно, императоры российские. Но, кажется, напрасно употреблена форма множественного числа. Что касается уподобления св. Александра Невского Иосифу, то надо признать его удачным и многознаменательным во многих отношениях. Все эти тропари и многие другие помещены в 4-м издании Учебного Часослова. Это весьма хорошо и удобно для изучения и сличения тропарей. Не мешало бы дополнить еще тропарем или тропарями соловецких угодников, которые чествуются всей Русью. А кстати, я бы предполагал и некоторые поправки в следующем издании Часослова. В заглавии 5-го октября сказано: «святых святителей Московских», как бы в противоположность грешным святителям. По-церковному принято говорить: «святых отец наших.... митрополитов московских и всея России чудотворцев». Еще: в заглавии 30-го августа имя Санкт-Петербург заменить бы «градом св. Петра». 69 8 октября 1887 г. Ваше письмо от 25 сентября я получил в конце месяца. Глубоко благодарен за Вашу о мне заботливость и добрую память. Но и душевно сожалею, что сами-το Вы провели лето в поездках и трудах и, не отдохнувши порядком, снова принялись за труды уже не престаемые. Господь да укрепит Ваши силы для блага Церкви и отечества. Аминь. Вторую половину письма о новом издании курса хорового церковного пения я показывал Смоленскому. Его прежде всего тронуло Ваше доброе мнение о достоинстве его изложения и методы и участливое отношение к судьбе его труда. Но затем он опасается, нет ли тут и недоразумения. Он припомнил разговор Ваш с ним в Петербурге. Вы изволили его спросить о переделке его курса на круглые ноты, по-видимому, ввиду духовных семинарий. Тогда он высказывал такие соображения, что курс его в настоящем виде и составе предназначен и годится для людей, начинающих нотное обучение прямо с азов: назначен для преподавания в учительской семинарии, в которой 1) есть детские голоса из учеников приготовительного класса и начальных школ, 2) есть достаточное число часов для занятий. В духовных семинариях учащиеся старше и развитее. Эти учащиеся уже прошли элементарный курс пения в духовных училищах; – имеют в начале семинарского курса «mutatio voc18», решительно не допускающее голосовых занятий. «Курс пения» должен быть составлен для учащихся в духовных семинариях по пятилинейной системе, ибо обучение пению было начато по квадратным нотам. Отдел голосовых упражнений и чтения нот должен быть уменьшен и заменен более пространным изложением главных правил гармони. Партитура курса должна быть изложена кратко для хора мужских голосов, т. е. только для теноров и басов. Это изложение может быть сделано на двух пятилинейных строках, экономя в месте и помещая в верхней строке партии обоих теноров, а в нижней – обоих басов; состав песнопений должен быть ограничен теми, которые надобны всего более для обычного богослужения и толкования правил гармонии. Издание более подробной партитуры, хотя и безусловно надобное, невозможно как явная и чистая контрафакция нотных пяти линейных изданий. Для духовных семинарий посему надобно другое руководство. В случае требования и поручения он и обещался переделать и изложить нотами свой курс в вышеуказанном направлении. Доселе Смоленский. Я, со своей стороны, присовокуплю на буквальный смысл Вашего письма: если многие не расположены к цифирной нотации, зато есть также немало людей, которые понимают и ценят ее практическое удобство и пользу. Напр., Рязань оказала курсу большое сочувствие и поощрение; протоиерей Виноградов пишет Смоленскому дружественные письма одобрительного содержания. Цифирная система, весьма удобная для начального обучения и для разъяснения элементарных правил пения и гармонии, крепко принялась в здешней учительской семинарии, а также у татар, чуваш и др. инородцев. Благодаря цифрам, все эти простые дети основательно усваивают законы музыки, сознательно исполняют церковное песнопение, могут дать отчет·в построении аккордов и распределении голосов. Если цифирная система уже так прочно укоренилась и получила столь широкое распространение, то и оставим ее в покое. Я слышал, что она практиковалась не очень давно и в Петербурге, в заведениях императрицы Марии. Значит, и в Петербурге она может иметь сторонников. Против нее стоят в Петербурге: 1) члены придворной капеллы, опасаясь подрыва своим изданиям, 2) петербургские производители школьных пособий, они же и ценители, небеспристрастные, к произведениям провинциалов. К этому нужно присоединить и силу привычки. Архиерейский певчий, от молодых ногтей зубрит ноты, – и много достается ему за ошибки и недоносы, – естественно свыкается, как бы сродняется с круглой нотой, и ему не милы не только цифры, но даже и квадратные ноты. Я грешу (= предполагаю с сомнением), не эта ли была причина, что в Петербурге на этих годах некоторые учебники для церковного пения, обиходного, были напечатаны круглыми нотами вместо квадратных. Но мне представляется другая точка зрения на этот предмет. Круглые ноты – создание итальянское, католическое, иноземное и иноверное. Вошли они в русскую церковь случайно и не особенно давно; вошли силой власти, через придворную капеллу и архиерейские хоры, как на западе уния вошла через высшее духовенство и магнатов. С этими нотами вошли в нашу церковь чужие, а подчас даже неприличные напевы. Мне кажется, круглые ноты принесли в нашу церковь столько зла и растления, что их пора бы давно изгнать из церковной ограды; пусть они остаются на театральных подмостках. Цифры мне тем дороги, что они исподтишка подкапывают веру в решительный и исключительный авторитет и необходимость итальянской ноты. Потеряли мы, как старый хлам, отбросили почтенные, чисто русские знамена. В июне Ястребов прислал Смоленскому греческий учебник церковного пения в двух частях, составленный и напечатанный в Салониках в недавнее время. Это что-то очень интересное. Когда покончит свои работы над соловецкими крюками, Смоленский хочет при помощи какого-нибудь грека приняться за этот учебник и узнать греческую систему церковного пения. Достойно замечания и даже бы подражания, что в этом учебнике напевы изображены не нотами, а своими греческими знаменами, отличными от наших крюков. Не думаю, чтобы Салоникский грек был незнаком с итальянской музыкой и с круглыми нотами, но он, стало быть, крепче нас русских духом патриотизма и церковности. Но об этом довольно. Мне в Вашем письме запали слова: «как ни уверяй, людей не переуверишь, и жестоко противу рожна прати». С этим я не могу согласиться. Да мне кажется, что сами Вы нередко прете против рожна, чувствуя, конечно, сколь это жестоко. Напр., явное покровительство Ваше древнему пению, допущение его в торжественных собраниях братства Прсев. Богородицы – не идет ли против общей отвычки от древних напевов? Вы из продолжительного, многолетнего забвения извлекли драгоценную и весьма назидательную молитву на изгнание галлов, – разве это было приятно иным господам, а может и отцам? Вошло было обыкновение, молитвенник печатать гражданскими буквами, потому что русская аристократия не любит церковной печати; Вы прекратили этот беспорядок. Все это мне по душе. К этому же разряду я осмелился бы относить и свои микроскопические попытки исправления церковно-славянской орфографии, распространение понятия о древнеславянских, кирилло-мефодиевских формах. Под влиянием таких мыслей, я вздумал представить Вам свое соображение относительно молебного пения при начале учения отроков: хочется мне его изгнать из духовных и церковно-приходских училищ. По моему мнению, следовало бы на первых порах напечатать особой тетрадкой «Последование егда приходит отроча учитися священным писанием» из полного требника, нового церковного издания Московской синодальной типографии 1873 года, глава 73-я, лист 171-й, и через Училищный Совет, с благословения Святейшего Синода, разослать по епархиальным советам и по церквам; а впоследствии, как только будет издаваться книга молебных пений в Петербурге ли, в Москве, Киеве, иди Почаеве, это последование и поставить на место нынешнего молебного пения. Вместе с ним я представляю при докладе записку, для сообщения, если признаете нужным, на рассмотрение Училищному Совету. Теперь же я прилагаю листок размышления о некоторых тропарях, размышления, не требующего производства, которое не должно отнимать времени, а могло бы быть прочитано, если бы оказались минуты досуга. Прилагаю при сем оттиск своей статьи «История молебного пения», в которой проведены и довольно подробно разобраны все молитвы и последование и т. д. пред началом ученья. Пусть будут под руками все данные, если вопрос найден будет заслуживающим внимания и распоряжения. Я, впрочем, теперь нахожусь в каком-то отливе энергии душевной, и потому прошу дать ход этому моему желанию не иначе, как предварительно частным образом узнавши мнение заправил церковно-приходского дела. Страшусь участи синицы, которая наделала славы, а моря не зажгла. Вот у меня какое колебание. Ослабел я что-то головой и частью ногами, все еще не приду в норму. Но я уже дожил до лет немалых. А вот жаль: Смоленский нажил какие-то неладины в горле, почти совсем охрип. Он ездил в Москву, являлся к профессорам Склифосовскому и Беляеву. Они ему сказали, что у него расстроены голосовые связки от крайнего утомления (напряжения) и это не со вчерашнего дня, а издавна у него, и присоветовали ему воздерживаться от пения и даже от сколько-нибудь громкого разговора. Поездка его в Петербург в 1886 году его сильно воодушевила и поощрила и он с удвоенной горячностью принялся за обучение хора и спевки чуть не каждый день; притом, когда он преподает, он не щадить себя и своего голоса. Ну, и надсадил горло. Притом прошлую весну и часть лета он сильно и безотрывно работал по печатанию курса·и других своих изданий. Это было бы большим несчастьем потерять такого талантливого и усердного работника на поле церковного пения, которое он разрабатывает и научно, и практически и уже собрал силы и знания твердые и самостоятельные. 70 16 октября 1887 г. Вчера в час дня, преосвященнейший Палладий приезжал в нашу учительскую семинарию благословить на прощании воспитанников. Воспитанники собрались в церкви. Владыка вошел в церковь, при пении воспитанниками тропаря «Да веселятся небесные – 3-го гласа, чередной тропарь минувшей недели (воскресенья). Когда Владыка обратился и благословлял, пели ἐiς πολλά ἔτη δέσποτα . Владыка высказал с такой теплотой назидание, чтобы по окончании курса ученики в звании учительском старались внушать своим будущим ученикам свет православной веры и нравственность чистую. Благословив всех и еще выслушав пропетый тропарь «Днесь спасение миру бысть», Владыка вышел из церкви. Воспитанники проводили его пеньем многолетия, одушевленным и громогласным. А в среду, 14 числа, во время служения в женском монастыре. Владыка посвящал в диакона для казанск. центральной школы крещеного татарина. Это было желание и мое и о. Василия, чтобы преосв. Палладий оставил памятник после себя в мире священнослужащем. А вообще-то Владыка рукоположил в диаконы и в священники татар только больше полдюжины, да еще несколько других инородцев, да и русских из воспитанников учительской семинарии. В воскресенье, 18 числа, будет последняя в Казанском кафедральном соборе служба, а в понедельник Владыка предполагает выехать из Казани на Кавказ. Дальняя, «неведомая» страна его видимо озабочивает. Если Господь судит Казанскому краю и в частности здешним инородцам утвердиться в православии и просветиться верой и нравственностью, то и ожидаем, новый Владыка Павел, без сомнения, послужит к тому добрым орудием в руках Промысла Божия. Что касается средств человеческих и пособий, то ввиду новости для него Казанского края я предполагаю, если Его Высокопреосвященству угодно будет ознакомиться с инородческим образованием и положением, то я представлю ему книжки и брошюры, напечатанные в последние три-четыре года. Между прочим, я полагал бы нелишним представить Его Высокопреосвященству статейку о «системе инородческого образования в Казанском крае», напечатанную весной 1886 года в синодальной Спб. типографии. У меня ее нет ни одного экземпляра, а мне иногда нужно бывает дать тому или другому из лиц, этим делом интересующихся. Наприм., у меня недостало экземпляра даже для нашего попечителя Порф. Ник. Масленникова, который очень заботится и сочувствует инородческому образованию. Нельзя ли прислать мне этой брошюры экземпл. двадцать? Хотелось бы, кстати, с десяток «Размышления». 71 2 февраля 1883 года. Экземпляры сборника «Казанская центральная крещено-татарская школа», переплетенные в Петербурге, на этих днях возвратились в Казань. Три экземпляра для высочайших особ, с золотым обрезом, сделаны солидно, просто и изящно. Вместе с сим особой посылкой в ящике отправляются к Вам те три экземпляра, которые ваше высокопревосходительство благоволите представить (если найдете это удобным) государю, государыне я наследнику цесаревичу, от усердия к христианскому просвещению инородцев и от всеподданнейшей преданности их императорским величествам казанского первой гильдии купца П. В. Щетинкина, храмоздателя и благотворителя школы. Четвертый же экземпляр благоволите принять себе, для удобства просматривать его и наводить справки, к чему может служить положенное в начале книги оглавление. Недавно получил я письмо от Сергея Александровича 45 от 21 февраля. Уведомляет о кончине своего брата и потом пишет о вышеупомянутой книге, экземпляр которой я ему послал в ноябре. Привожу слова его вполне и со всей точностью. «Книга ваша, – пишет С. А., – мощный призыв, радостное ободрение всем трудящимся на поприще школьного дела. Самый состав ее придает ей живейшую прелесть. Вы простым сопоставлением материалов заставляете читателя переживать все судьбы Казанской крещено-татарской школы и порожденного ею образовательного движения. Высокое достоинство этих материалов усиливает впечатление этой поучительной повести. Несравненные по теплоте и искренности, по обилию содержания дневники Василия Тимофеева, Ваши собственные вклады, исполненные столь простой и глубокой воспитательной мудрости, – истинный клад для всякого педагога, разумеющего, что он творит. Интерес этой книги несравненно шире ее непосредственного содержания. Недалеко от бедных язычников Приволжья ушел, во многих и многих обширных полосах России, наш искони·крещеный народ. Та же темнота, та же детская, трогательная восприимчивость. Беспрестанно, при чтении Вашей книги, поражало меня сходство с пережитым, с опытом изведанным, даже в мелочах, даже в приемах обучения, вытекающих сами собою из силы вещей.... Книга эта должна быть внесена во все семинарские библиотеки. Она изобилует указаниями на то, что не понимается большинством наших сельских батюшек и что понять им необходимо». Последними строками Сергея Александровича оправдывается и подкрепляется наше желание, чтобы эта книга была разослана всем епархиальным преосвященным по одному экземпляру и во все духовно-учебные заведения – академии, семинарии и училища по два или по три экземпляра, а также православным миссиям. Это желание, в виде ходатайства, было изложено мною в докладе Вам от 15 декабря 1837 года, за № 881, в котором приложена была и квитанция Российского Общества транспортирования кладей. Кстати, книги были отправлены в количестве пятисот с лишком экземпляров в Хозяйственное Управление, но видно доселе оным еще не получены; по крайней мере, я не имею уведомления о получении их. PS. Третьего дня Смоленский отправил Вам свой новый труд «Певческая Азбука Александра Мезенца». Он работал над ним от всей души и весьма старательно. Со стороны сердечно участвуя в судьбе этого произведения, я бы осмеливался просить Вас не лишить его Вашего внимания и по возможности покровительства. 72 б февраля 1888 года. В письме от 7 октября 1887 года Вы изволили написать: «Если угодно издателю Щетинкину, я готов представить экземпляры от его имени высочайшим особам. Пусть пришлет ко мне». А потом, от 9 октября Вы изволили пояснить: «Если будете представлять экземпляры высочайшим особам, велите переплетать просто, в английский коленкор. Бархатный переплет всеми ненавидим, кто держит книги не на показ токмо». Речь идет о напечатанном иждивением Павла Васильевича Щетинкина сборнике статей и документов о Казанской крещено-татарской школе. Так как у нас в Казани нет хороших мастеров, которые бы переплели и просто, и изящно, то мы разыскивали такого художника в Петербурге и нам отрекомендовали переплетное заведение Отто Кирхнера, Малая Морская, № 14. Ему и заказано сделать несколько переплетов разной цены. Сначала было взято от него несколько, так сказать, проектов, и по ним в общих чертах послан заказ, причем подробности и отделка предоставлены его вкусу. Теперь должны быть уже готовы экземпляры. Ему напишем завтра, чтобы он представил Вам три экземпляра для высочайших особ и один экземпляр лично для Вас. Не знаю, как это будет Кирхнером исполнено, но могу удостоверить, что усердие Щетинкина полнейшее и глубоко искреннее. Вот, между прочим, опыт его усердия и тароватости. Владыка Павел изъявил желание отслужить в крещено-татарской школе; назначено было заранее на 20 декабря, – неделя пред Рождеством. Щетинкину нужно было, по своим торговым делам, съездить в Москву и он так сноровил, что 19-го числа вернулся в Казань. Из Москвы он привез обновку – полное облачение, одного цвета и материала, для лиц, которые должны были служить в школе с Владыкой – для четырех священников и для двоих диаконов. Они и служили в этом новом облачении. Его щедрость какая-то радостная и приятная – доставить другим удовольствие и сделать дело доброе благоприлично. Ему будет величайшее счастье представить свое издание в руках высочайших. Упомянувши, по поводу Щетинкина, о Владыке Павле, позволю себе пояснить, что Его Высокопреосвященство очень радушно и попечительно заботливо относится к инородцам и в особенности к крещено-татарской школе и к Братству С. Гурия. Казань счастлива. После блаженной памяти Антония преемники его, все по мере сил, следуют его совету и примеру. 73 11 февраля 1838 года. После того как при Вашем покровительстве напечатаны были, с разрешения Святейшего Синода, учебные Часослов и Октоих, стала меня занимать мысль о подобном учебном издании Псалтири. Но я приостановился в своем предприятии как внешнем и формальном, когда узнал, что Вы серьезно и глубоко заинтересованы изданием Псалтири в славянском тексте с заменой темных и неправильных выражений равносильными выражениями, удобопонятными и верными, дабы доставить православному русскому христианину непосредственно понятное и назидательное чтение. Задача важная и плодотворная, но весьма трудная и требующая большой осмотрительности. Сегодня я задумал, нельзя ли для такой цели воспользоваться Толковой Псалтырью Евфимия Зигабена . Мне пришел на память третий стих 92 псалма: «Воздвигоша реки, Господи; воздвигоша реки гласы своя. Возмут реки сотрения свои». Что такое сотрения? Я обратился к Зигабену. Он их толкует весь этот псалом в исключительно пророческом смысле. «Господь воцарися» и проч. объясняет относительно прославления и воцарения Господа Иисуса Христа по вознесении на небо. «Воздвигоша реки гласы своя». Это апостолы и евангелисты, которые напояли человеческие души духовными водами Евангелия; они возвысили свой голос – бесстрашно возвещали Евангелие во всем мире. «Возмут реки сотрения своя». Это последующие учители, которые в проповеди евангельской, в учении веры шли по путям, проторенным и убитым апостолами. Сотрения. Это, говорит, проторенные дороги, истертые стопами пешеходов. Своя, – с греческого их, Зигабен относит к апостолам. Если даже принять это толкование за единственное и исключительное, все же нужно подыскать такое слово, которое подходило бы к рекам, дабы выдержать соответствие речи. В древнем переводе вместо сотрения стоит струги своя, а в единоверческом издании – струи своя; а в русском синодальном переводе – возвышают реки волны свои. «Сотрения», близко к еврейскому «дакьот», не живописует ли вершины волн, разбивающиеся в пену и брызги. И так я приостановился со своим прозаическим и механическим предположением. Но на днях пришел ко мне добрый знакомый А. А. Некрасов 46 и с радостным и благодарным к Вам чувством сообщил мне, что он представил Вам экземпляр своего сочинения и удостоился получить от Вас собственноручное письмо. Он дал мне прочитать Ваше письмо, в котором Вы упомянули и обо мне. Мне было приятно видеть Вашу руку, ощутить спокойное (как мне показалось) состояние Вашего участливого и симпатичного духа. Особенно успокоительна и поощрительна была выраженная мысль, что Вы цените и принимаете труд, хотя он не вполне совпадает с Вашим желанием и заботой. Вы озабочены выражением, текстом, а Некрасов старается объяснить смысл отдельных мест. Все это меня воодушевило и ободрило, и вот я в два-три дня выставил, по давно заготовленным материалам, желаемые исправления, заметки и цитации в попавшемся под руку экземпляре Псалтири, надиктовал объяснительную записку к ним и с бодрым духом спешу представить на снисходительное Ваше благоусмотрение. Мне особенно дороги и желательны цитации избранных псалмов, которые сделаны были мной (теперь живо себе представляю) в Петербурге. В апреле 1886 года, когда петербургское солнце восходит очень рано, я встал почти с солнцем и уселся за работу пред угловым окном на восток, на угол Пушкинской улицы, и просидел за полдень, шевыряясь в Псалтири и Симфонии. Тогда я выставил все стихи всех избранных псалмов. Теперь мне пришлось только переписать представляемый экземпляр, впрочем, не без проверки. В записке упоминаются опечатки представляемого экземпляра. Что это опечатки, я узнал из сличения с экземплярами позднее изданной учебной Псалтири, где они исправлены. Настоящий экземпляр относится к изданию 1880 года. Ныне гораздо исправнее печатают. В своей записке я настаивал бы на цитациях избранных псалмов, которые действительно нужны, да еще на исправлении в оньже и на отделение сѧ при стечении многих слов. Напр. в Евангелии Луки, Лк.14:14 печаталось в 1880 г., даже в издании Библейского Общества, редактированном Филаретом: воздастжетися . Пусть поймет какой-нибудь малолеток, особенно инородец. В теперешних изданиях поправлено: воздаст же ти ся , – отлично. 74 17 февраля 1888 г. От б-го февраля писал я Вам, что переплетчик Отто Кирхнер доставит Вам экземпляры книги о казанской школе, изданной на иждивение купца Щетинкина, для поднесения высочайшим особам. Кирхнеру было писано о представлении к Вам этих экземпляров от 8 февраля. Между тем Кирхнер прислал от 10-го числа, накладную с уведомлением, что он переплетенные экземпляры, по транспорту, отправил в Казань. Стало быть, это представление, по непредвиденному случаю, должно замедлиться едва ли еще не на месяц. О чем считаю долгом предупредить Вас. Кстати сообщу на Ваше благорассуждение мысль, которая давно занимает меня. Самая сильная воспитательная книга есть Библия. Она должна служить не только пособием для основательного изучения и преподавания священной истории Ветхого Завета, в школе и в семье, во время учения и по окончании курса, но Библия должна сообщить твердые древние правила жизни, укрепить характер и т. п. Словом, желательно и нужно, чтобы народ читал ее, как можно больше. Но полную Библию нельзя давать в руки народа. Люди, чистые сердцем, увлекаются частями таинственного содержания и впадают в самодельные соображения и выводы мистические, другие – легкомысленные и чувственные, с сердцем зараженным похотью, будут глумительно нападать (= падать на) на места другого сорта. Я даже помню, что в 1840-х годах некоторые из наших по академии товарищей глумительно указывали места патриархально-бытового содержания и даже высокого и мудрого гигиенического свойства, которые зубоскалам давали повод к посмеянию или кощунству. А в прошлые года я даже слышал от некоторых московских, что Библия в русском переводе, попавшись в руки неразумных читателей, произвела на них очень неприятное и разрушительное впечатление. Они заключили, что это дурная книга. У евреев, говорят, было назначено и определено, что читать народу и что юности, и что запрещается читать вовсе или до зрелого (30-летнего) возраста. Тогда (а у евреев, кажется, и теперь) и народ, и молодежь были послушны советам старших и сдержанны, а ведь теперь у нас запрещение читать только более может подзадорит к чтению. Посему, представляется нужным сделать из Библии сокращение, величиной с Новый Завет в порядке, например, книг или же вроде сводного Евангелия, в порядке событий. Например, из книг Моисея 2, 3, 4 и 5 сопоставить сведения по порядку событий и времени; также из Книг Царств и Паралипоменон. Но не одна только история должна войти в эту книгу, а и рассуждения, наставления, мудрые правила и изречения, также важнейшие пророчества и речи пророков, Иова и т. п.; более назидательные и доступные по изложению псалмы. Может быть, такая книга составила бы объем в полтора или даже два раза больше Нового Завета, но она незаменима будет не только для церковно-приходских и народных училищ, но и для средних светских и духовных учебных заведений, где тоже могут быть соблазняющиеся очеса и воображения. Эту вещь отлично бы исполнил Петр Андреевич Гильтебрант. Он так твердо знает содержание, особенно, так сказать, топографию Библии, что ему не составит никакого труда отобрать все несоответствующее для юных возрастов и оставить прочее все, с возможной полнотой, для общего чтения и для школьного употребления. 75 6 марта 1888 года. Вчера я получил письмо от одного доброго знакомого из Оренбургского края. Он сообщает мне между прочим следующее. Новый Белебеевский председатель земской управы и училищного совета башкир, чиновник Сыртланов потребовал недавно от инспектора народных училищ названного уезда Попова увольнения учителя Ивана Кондратьева якобы за безграмотность, а мне кажется (пишет мой приятель), тут умысел другой был, – вероятно, муллы жаловались Сыртланову на Кондратьева за его усердие к православию и проч. Мой корреспондент надеется, что инспектор Попов отстоит своего прекрасного (как он говорит) учителя. Сыртланов башкир или татарин, – все равно, все магометанин, – из землевладельцев Уфимской губернии, обучался в гимназии; Сыртлановы были и в Казанском университете, – не был ли и этот? Магометанские землевладельцы с Тевкелевыми во главе в Уфимском крае имеют большой вес в дворянстве и обществе. Они соединили русскую светскую выправку и видимую либеральность со скрытой магометанской ревностью, с татарской национальной твердостью и житейской умелостью; а в настоящее время татарская, т. е. магометанская, внешне – обруселая, интеллигенция начинает, кажется, воспитывать в себе национальные мотивы. Сколько можно видеть, магометане чиновные и по-русски образованные практикуют такого рода политику. По побуждениям религиозным, а иные, наиболее передовые и либеральные, – национальным, они внутренне солидарны с муллами и народом и составляют магометанскую массу при ее ортодоксальном суннитском догмате и обряде, со всеми гуриями и легендами. Но перед глазами русских те же самые интеллигентные татары надевают личину и показывают вид рационализма и любви к просвещению, даже прямо и настойчиво стараются доказать, что Коран и Магомет – в пользу разума и научного знания. Так, в недавнее время татарин, едва ли не из касимовских, во вступительной речи к урокам магометанского вероучения в Уфимской гимназии, в присутствии гимназического начальства, развивал эту тему отличным русским языком; внушал татарским ученикам повиноваться учителям, всем и каждому, внимательно слушать в классе и исполнять уроки на дому; наконец, совершил он моление за государя 47 . Подобными действиями интеллигентные магометане обвораживают русские начальства и отводят их глаза от действительного состояния фанатичной массы. К таким интеллигентным татарам относится без сомнения Сыртланов, не как исключительное явление, но как один из многих, из всех. Учитель Иван Кондратьев из крещеных татар Казанской губернии, ученик крещено-татарской школы, юноша способный и мастер петь; давно состоит учителем крещено-татарских школ Белебеевского уезда, сначала был в миссионерских, а теперь в земской; его очень одобряют за усердное и успешное обучение грамоте, православной вере и церковному пению. Эти черты: татарское происхождение, усердие к православию, которое Кондратьев старается в своей школе и в местном населении утвердить и упрочить, преподавание и церковное пение на татарском языке, – эти черты язвительны и невыносимы для татарина-магометанина; и чем полезнее и успешнее учитель, тем он неприятнее магометанину. Добиваясь уничтожить Кондратьева, интеллигентный Сыртланов не высказывает прямо свою фанатичную тенденцию, а ссылается на малограмотность учителя. Мой корреспондента надеется, что инспектор отстоит своего учителя. Но этого нельзя сказать наверное; при настойчивости Сыртланова, вооруженного властью предводителя дворянства, председателя училищного совета и председателя земской управы, он найдет возможность и случай стереть неприятного учителя с лица земли. Этот случай положительно доказывает все неудобство и неполезность вручения таких обширных и сильных полномочий в области народного русского и христианского просвещения, где православная вера Христова составляет не только главное, но преимущественное и почти исключительное основание, – иноверцам, и в особенности магометанам, особенно при явной наклонности всех здешних инородцев на сторону магометанского татарства. Положение о народных училищах 25 мая 1874 года относится исключительно к православным школам, так что русско-башкирские и русско-татарские школы не подлежат действию этого Положения (Аннина: «Свод главнейших законоположений о начальных народных училищах», издание 2, 1882 года, часть I, стран. 101, статья 2-я, пункта 3, б). Поэтому иноверцам нет места в управлении народными училищами. На странице 104 той же книги, статья 13, п. б., сказано: «попечителями и попечительницами могут быть лица и неправославные», а дальше, на стран. 111, к статье 27 примечание, в п. в. сказано: «в члены училищного совета от земства могут быть избираемы лица, не принадлежащие к православному исповеданию». (Указ Прав. Сен. Мин. нар. просв. 3 ноября 1880 года). Могут быть – означает уступку; от земства – предполагается в составе иных земств большее или меньшее число лиц неправославного исповедания; не принадлежащие к православному исповеданию суть католики и протестанты, а отнюдь не магометане или буддисты, – вовсе не христиане: последние противопоставляются христианам же только других исповеданий. Если же православные христиане только допускаются в попечители школ (избираемые тоже земством) и рядовые члены училищного совета, то можно ли распространять подобное допущение в председатели училищного совета на магометанина? К сожалению, нет у меня под руками сенатского указа, сейчас процитованного, от 3 ноября 1881 года: в нем, быть может, есть ясное указание на ограничительный смысл приведенного распоряжения. В силу изложенных соображений и обстоятельств упомянутого случая, крайне неудобного и рискованного для православных, особенно инородческо-христианских школ, непременно следует издать к статье 27 Положения о начальных народных училищах 25 мая 1874 яда такое разъяснение: предводители дворянства нехристианской веры не должны иметь никакого участия в училищных советах и никакого отношения к народным училищам. В училищных советах в таком случае председательствуют: в уездных – инспекторы, а в губернском – директор народных училищ. Да и в простые члены училищных советов, а равно в попечители и попечительницы православных школ не должны быть допускаемы магометане и другие нехристиане. Это разъяснение, утвержденное бы для вящей ясности и силы высочайшей властью, будет полезно, а иногда и необходимо, даже для церковно-приходских школ. 76 28 марта 1888 г. Прочитав, с подобающим вниманием, записку И. А. Гильтебрандта под заглавием: «Несколько замечаний по поводу предполагаемого издания Учебной Псалтири», считаю долгом с искренней признательностью возвратить оную Вашему Высокопревосходительству. 77 22 апреля 1888 г. Наконец с Божией помощью, я окончил печатание древлеславянского Евангелия от Матфея. Сначала я поспешил было, и листа четыре прошли довольно скоро; затем, когда вернулись первые начисто отпечатанные листы с отметками И. И. Соколова (секретарь Синодальной канцелярии – основательный славянист; он мне и в « Размышлении» много помог) и некоторых казанских ученых, именно Вл. В. Качановского и особенно профессора Мемнона Петровича Петровского, ученика покойного В. И. Григоровича, – тогда я постепенно изменил направление. Одним словом, над этой книжкой я учился древлеславянской орфографии и приходил постепенно к более ясному и основательному пониманию оной. Когда все печатание кончилось, я увидал несколько опечаток и немало ошибок и розни, – все это навело на меня хандру, и с полгода не мог я спокойно видеть напечатанные листы. Наконец, я решился перепечатать места, наиболее изобиловавшие погрешностями и недосмотрами. Таким образом перепечатано более половины книжки, и она приняла, на мой взгляд, довольно приличный вид. Завтра утром будет готово несколько экземпляров из брошюровки: завтра же постараюсь сдать на почту посылки с экземплярами книжки древлеславянского Евангелия. Относительно написания имени Иисус с двумя ижами по-православному и с одним ижем подобно старообрядскому, считаю неизлишним объяснить, что я сделал это не без некоторого миссионерского умысла, о чем сделан намек в предисловии. Святейший Синод, определением от 17 / 22 декабря 1886 года, разрешил к напечатанию сие Евангелие на условиях, в моем ходатайстве изложенных; а в моем ходатайств было написано, между прочим, следующее: «Собственные имена я предполагаю печатать в том виде и в тех сокращениях, как в Остромировом Евангелии. К этому меня расположило главным образом то, что имя Иисус написано большей частью с двумя ижами в таком сокращении ИЇС. Это начертание мне представляется полезным по отношению к старообрядцам. Я его и удерживаю, а ради него и другие Остромировские начертания собственных имен. Для вящего беспристрастия, следовательно, и большего доверия старообрядских читателей, я удерживаю в начале 2-й гл. начертание ИСОУСОУ. «К этому теперь присовокуплю, что на 20-й стран., стр. 4, написано ИЇ҃СУСОУ, – здесь титла означает пропуск одного О. В предисловии своего издания, приводя эти написания, я означил подробно и те места подлинной Остромировской рукописи и точных ее воспроизведений в изданиях Востокова и Савинкова, где эти написания находятся и могут быть проверены всяким желающим. В письме от 8 марта Вы изволили сказать: «Помнится, я не забыл послать вам свою переписку с пасторами». – Я читал адрес евангелического союза государю императору и ваш ответ на него в «Церковных Ведомостях»; видел и в «Гражданине», который я выписывал. Но если есть особо изданная и более полная переписка Ваша с пасторами, то я желал бы ее получить. Вы раз изволили прислать мне под бандеролью № «Гражданина», где помещена статья «Из Казани» о школах магометанских. Ее я раньше прочитал в своем экземпляре. Эта статья едва ли писана в Казани; здесь некому подобной вещи написать. Я полагаю ее автора в лице г. Крачковского, который из директоров Виленского учительского института переведен в директоры Туркестанской учительской семинарии на место Остроумова. В статье заметно близкое знание школ Виленского учебная округа и Туркестанского генерал-губернаторства, да и взгляды статьи напоминают официальные доклады Крачковского, которые мне приводилось читать. Он мастер писать, но частью – борзописец. Воображаю теперь Вас у Сергия, его же молитвами Господь да сохранить Ваше драгоценное здоровье. 78 23 мая 1883 г. У меня в последние две-три недели сильно расстроились нервы, собственно головные, – читать двух строк не могу без ломоты во лбу. Церковное пение, даже не особенно громкое, мне тягостно; поговорю с полчаса с хорошим человеком по душе – голова делается, как с похмелья сильного; ходить тоже утомляет меня. За все про все отвечает моя голова. Советуют отдохнуть, и я прошу отпуска продолжительного, т. е. на все лето. По этой, главным образом, причине я и отклоняю от себя всякое рассмотрение и исправление магометанских текстов и переводов. Бог с ними! 79 3 июня 1888 г. В дополнение и пояснение своего официального доклада считаю нужным пояснить, что в последнем месяце сочувственный и ласковый прием напечатанного мною древлеславянского текста Евангелия от Матфея, Ваш, Афанасия Федоровича Бычкова и наших казанских профессоров Булича и Петровского поощрил меня продолжить печатание древлеславянского Евангелия. Печатание Матфея послужило для меня школой: затянувши его на целый год, причем я просмотрел внимательнее разные памятники, получил письменные и устные разъяснения, увидел издание Евангелия от Матфея Миклошича, я выяснил и определил свою задачу – не памятники воспроизводить, а на основании оных дать по возможности точный текст кирилло-мефодиевского перевода Евангелия. К этому располагает то, что досточтимые имена первоучителей славянских в настоящее время слышатся и чтутся по всей Руси, – следует уже всех познакомить с их бессмертным трудом. Воодушевившись такой мыслью, я стал писать подряд (сначала карандашом, а потом чернилами) Евангелие от Луки. Я так усвоил древнюю орфографию, что с небольшими справками довольно свободно ставил юсы и другие особенности древней орфографии. По примеру Миклошича, я писал теперь полные слова, без сокращений и собственные имена, особенно Божественное имя Иисус, – нормально, с греческого. Евангелие от Луки поучительно и, если можно так сказать, интересно своими притчами. Если его удастся мне издать, тогда я принялся бы за Иоанна; а в заключение – для полноты Четвероевангелия – напечатал бы и Марка, которого более половины в Остромировском списке не существует. Я покорнейше просил бы, окажите мне такое благоволение и снисхождение – исходатайствуйте мне и на этот раз у Св. Синода разрешение напечатать Евангелие Луки по представляемому проекту, который, по миновании надобности, прошу мне возвратить для печатания-то. Пользуюсь случаем, чтобы сообщить Вам сведения о· работе В. Н. Витевского. Он неутомимо старается о дополнении своего труда новыми сведениями и документами, а частью памятниками. В прошлом году по дороге с Кавказа, где он лечился вместе со мной, он завернул в Оренбург и там нашел между прочим иконостас походной церкви, устроенной Петром Великим для своего крестника калмыцкого тайши, и вдовой последнего подаренной Неплюеву. Иконостас написан художественно на шелковой материи; теперь стоит он на горнем месте в церкви Неплюевского кадетского корпуса. Стоит так, что местные иконы сближены, а царские врата поставлены по краям, каждая половина на соответственном месте. Для фотографического снимка Витевскому иконостас был поставлен в нормальном порядке. Это весьма интересно. Надо отдать справедливость литографии купца Ключникова в Казани, который держит мастеров-художников. Витевский уже сдал в цензуру (и скоро начнет печатать) шесть глав, около 70 писчих листов, от начала происхождения Неплюева до определения его Оренбургским губернатором. 80 18 сентября 1883 г. В Цивильском уезде Казанской губернии недалеко от пароходной пристани «Козловка» находится большая чувашская деревня Старые Урмары. Эта деревня существует не менее трехсот лет, очень сильно размножилась и разрослась в несколько поселков и околотков. Все эти поселки составляли одно общество и сообща пользовались землей. Около 25 лет тому назад начальство разделило общие их земли на две части, разделяющиеся небольшой речкой. По одну ее сторону стали владеть старо-урмаровские чуваши, а по другую сторону мало-урмаровские. Через несколько лет последние узнали, что на плане среди старо-урмаровской дачи значится клочок земли, принадлежащей мало-урмаровскому обществу, и начали иск. Чувашская нация, можно сказать, отличается упрямством, задором и мстительностью. Но прежде в случае ссоры они старались мстить своим врагам жалобой на них киреметям или порчей, а в случае крайности – сухой бедой, т. е. мститель вешался и умирал под клетью своего супостата, чтобы того разорили крючкотворные суды прежнего времени. Теперь, когда суд сделался скорый и бескорыстный и когда в самой деревне есть близкий волостной суд, который, признаться, за водку готов свои весы склонить в какую угодно сторону, – теперь между чувашами укоренилось и распространилось сутяжничество: из-за всякой малости чуваши ссорятся и идут на волостной суд; причем и начало, и продолжение, и конец судебного процесса спрыскивается водкой; водки разливанное море, спились чуваши. В делах серьезных, особенно земельных, чуваши обращаются в окружные суды и дальше; тут их подстрекают адвокаты; чуваши не жалеют денег и ведут свои тяжбы до бесконечности, и пришли они к той мысли, что всякий иск можно выиграть и всякое решение суда можно перерешить; словом – явилось какое-то смутное и сомнительное отношение к судебным решениям, в чем конечно самая первая вина принадлежит невежеству, безграмотности и некоторого рода одичалости чувашского народа. Вот на какой почве разыгралось урмаровское дело. В пользу мало-урмаровского общества окружный суд решил дело назад тому лет семь, но когда приступлено было к отмежеванию присужденного участка, старо-урмаровские чуваши оказали сопротивление, не дали отмежевать; дело доходило до драки. По этому случаю виновные несколько человек, по приговору суда, высидели в каземате, а тяжба перешла в высшую инстанцию и, кажется, уже последовало сенатское решение опять в пользу мало-урмаровцев. Мая 18 числа в среду землемер с понятыми под охраной полиции приступил к межеванию присужденного участка и уже произвел большую часть работы; день склонялся к вечеру, тогда из деревни Старых Урмар вышла большая толпа народу с рычагами и некоторые с вилами. Волостной старшина, становой пристав и землемер спаслись тем, что ускакали; понятые, которые успели, убежали, но трое были забиты и истыканы насмерть и несколько человек изувечены. Вот факт. Дело разбиралось военным судом; обвиняемых было около 50 человек; из них 17 человек по суду найдены виновными и приговорены к смертной казни через повешение, а остальные оправданы. Осужденные все безграмотны, только один кое-как может подписать свое имя, но читать не умеет. Когда им объявлен был приговор суда, они в первый день в тюремном замке не ели, не пили и не спали, как ошеломленные двигались взад и вперед по камере, глубоко вздыхали и навзрыд плакали, а иные оставались в каком-то тупом молчании. Из газет, затем по частным сведениям и, наконец, по известному мне характеру инородцев, и чуваш в особенности, узнали мы о тяжком, как бы пришибленном душевном положении 17 осужденных, и пришла мне мысль, что хорошо было бы, если бы священник, знающий чувашский язык, дал им духовное наставление или религиозное утешение. В Казани нет такого священника; ближайший к нашему городу священник из чуваш села Мусирмы Цивильского уезда о. Даниил Филимонов, первого выпуска Казанской учительской семинарии, 7 лет прослуживший учителем Симбирской чувашской школы и, наконец, 7 лет священствующий в чувашском приходе, пришел мне на память, как достаточно опытный и благонадежный для этого дела. Испросивши сначала согласие прокурора судебной палаты к допущению названного священника к осужденным чувашам для духовно-христианского назидания, явился я к высокопреосвященнейшему Павлу, объяснил, в чем дело, и просил у него архипастырского разрешения. Владыка разрешил мне пригласить о. Филимонова и сам вызвался преподать ему наставление и письмо к прокурору. Нужно заметить, что убитые понятые – прихожане о. Филимонова, а осужденные старо-урмаровцы – соседственного прихода, которые могли его видеть и встречать в церкви и в других местах. Когда он пришел в камеру, некоторые его узнали и все обрадовались его посещению; сцена была трогательная – слезы, раскаяние; многие высказали желание помолиться, исповедоваться и все остановились на том, чтобы о. Филимонов отслужит им молебен. Это было в пятницу. В субботу о. Филимонов, по соглашению со смотрителем тюрьмы и настоятелем тюремной церкви, отслужил молебен Божией Матери, который помещен в учебном часовнике и переведен на чувашский язык в Симбирской школе Яковлева. Осужденные пришли в церковь и здесь перед растворенными царскими вратами и перед иконой Божией Матери на аналое, во всей церковной обстановке был отслужен молебен без всяких пропусков и без торопливости, выразительно и умиленно. Канон весь был вычитан, пропето было «Высшую небес», заключительная молитва , довольно обширная, прочитана коленопреклоненно. Чуваши молились от всей души; молебен продолжался более часа, быв предварен наставлением о. Филимонова, высказанным чувашам, что нужно молиться от чистого сердца и с сокрушением душевным. После молебна священник пошел вместе с осужденными в их камеру и еще с ними долго беседовал. Он не заметил с их стороны никакого упорства или ожесточения, напротив, полное раскаяние; они предают судьбу свою воле Божией и милости царской: «Если Бог направит сердце царя (говорили они) в нашу пользу, царь дарует нам жизнь, а если Бог направит Его сердце против нас, царь подпишет нашу казнь. Но и в первом случае мы должны идти в Сибирь, и мы желаем, пред казнью ли, или пред ссылкой, здесь исповедоваться в своих грехах». И они просили исповедать их о. Филимонова. Прокурор судебной палаты обещал, со своей стороны, пригласить о. Филимонова для исповеди осужденных, когда выйдет им окончательное решение. Сегодня о. Филимонов еще пойдет к осужденным, а вечером поедет домой; но он с полным усердием готовь приехать напутствовать осужденных на смерть или в ссылку. Вот верная и беспристрастная характеристика осужденных в отношении их преступления и душевного их состояния. В самом их буйстве не обнаружено ни малейшей тени против русского народа, ни против царя, вообще ничего политического, такого, к чему обыкновенно прилагается военный суд. Назову опять невежество чуваш, которые в понятых не сознавали юридического значения, а смотрели на них, как на простых чуваш. Настоящее же их раскаяние и все вообще душевное настроение совершенно чуждо закоснелости злодеев и ожесточения революционеров, словом – нельзя не присоединиться к молитве этих несчастных инородцев, да обратит Господь сердце царево к пощаде, и пусть бы они в трудах каторжных, хотя бы пожизненных, искупляли свои грехи, но только бы сохранена была им жизнь. Принимаю смелость усерднейше просить Вашего в судьбе этих осужденных теплого участия, и если представится какая-либо возможность, содействия к их облегчению. 81 2 октября 1888 г. По случаю закрытия в нынешнем году Самарской учительской семинарии освобождается ассигнованная на нее из Государственного Казначейства сумма 16698 рублей. Попечитель Казанского учебного округа П. Н. Масленников предположил обратить эту сумму на усиление народнообразовательных заведений своего округа, а именно: Казанской учительской семинарии 8000 рублей, Симбирской центральной чувашской школы 5415 руб. 50 коп., Казанской центральной крещено-татарской школы 2150 рублей и затем остающиеся 1132 руб. 50 коп. предположил употребить на открытие и устройство центральной вотяцкой школы. Соображения относительно употребления этих денег на учительскую семинарию, крещено-татарскую школу и предполагаемую вотяцкую школу составлены, по поручению г. попечителя, в Казанской учительской семинарии, Порфирием Николаевичем приняты и с полным одобрением ходатайственно представляются им в Министерство народного·просвещения. Так как характер этой школы будет миссионерский и цель ее должна состоять преимущественно в утверждении и распространении христианской веры в среде вотяцкого населения, и так как в этой школе предполагается устроить церковь для богослужения на вотяцком языке; то я и счел своим долгом почтительнейше сообщить вашему высокопревосходительству копии с двух представлений о предполагаемой центральной вотяцкой школе. К сему присовокупляю, что вотяцкое население, главной массой уместившееся в Вятской губернии, а небольшими окраинами заходящее в губернии Казанскую, Пермскую и Уфимскую, – в окраинах-то своих подвергается сильному влиянию татарского магометанства. Деревня Старый Карлыган, где будет эта центральная школа, находится в углу Уржумского уезда, на границах Малмыжского, Мамадышского и Казанского уездов и составляет как бы грань между сплошной натуральной вотяцкой массой и опасными ее окраинами. Само провидение подготовило данные к осуществлению этой школы. Поэтому я убедительнейше просил бы Вас оказать этому делу поддержку по духовному ведомству и в высших Правительственных сферах, равным образом поддержите при случае и другие вышеприведенные распределения бывшего кредита Самарской учительской семинарии. 82 3 октября 1888 г. Я поистине осчастливлен Вашим письмом от 18 сентября – Вашей заботой о моем здоровье и Вашим участьем к судьбе моих чувашских клиентов. Но бесконечно жаль, что лето – единственное время отдыха и восстановления здоровья, прошло для Вас совсем бесполезно для здоровья. Здоровье Ваше так необходимо для блага церкви и отечества, не говоря уже о важности и драгоценности его лично для человека как великого блага и дара Божия. – Что касается до меня, я собирался и туда и сюда, но кончил тем, что прожил около 3 месяцев в Ставрополе Самарском – прекрасный уголок, в смысле пейзажа и климата. Насупротив Ставрополя – Жигули; сам город – песчаный, а частью грязный и пыльный, но вблизи его находятся бугорки весьма живописные и разнообразного рельефа, песчаные и осененные бором с соснами, отчасти очень дюжими (охвата в два), но таких немного. И вот под этими соснами настроено домиков – дачек. Дачи немудрые, и удобств особенных нет; но для неприхотливого вкуса жить можно с удовольствием и с пользой для здоровья. Есть и кумыс, но я кумыса не пил. Однообразно мирная жизнь моя в Ставрополе нечаянно и весьма приятно всколыхнулась встречей с Владимиром Карловичем. Из Ставрополя раза два я приезжал в Казань дня на два, на три: это есть приятнейшая прогулка, на пароходах весьма удобно. Когда совсем выехал я из Ставрополя, жена проехала прямо в Казань распорядиться по хозяйству; а я заехал в Симбирск к Яковлеву, в чувашскую школу. Там уже почти все ученики были в сборе; я мог послушать их службу церковную и пение, – прекрасно. Я и думал пробыть там до конца августа, но приезд в Казань Ивана Давыдовича меня заставил немного поускорить приезд свой в семинарию. – В прошлом году у меня определили катар кишечного канала и окостенение сосудов; я лечился 17 № ессентуков. В нынешнем году весной (в мае, июне), я чувствовал себя не совсем хорошо; расстройство нервов доходило до того, что я не мог читать, слушать, говорить, ходить, вообще самое малое дело утомляло мою голову и давило ее. Мне присоветовали не лечиться, а лишь отдохнуть; я и отдыхал в Ставрополе, и стало мне гораздо лучше. Теперь все находят, что я поправился; действительно растительная сторона у меня почти в порядке, но мозги мои не особенно укрепились и утомляются скоро и от всякой малости. Я держу диету довольно строгую – не пью вина, кофею и даже чай пью почти воду; трудами себя умственными или хлопотами не отягощаю, ибо мои добрые и усердные помощники освобождают меня от всякой тягости. Слава Богу, живу сносно. Корректура мне стала неудобна, она-то, кажется, меня главно и сокрушила. Итак, приехал Иван Дывыдович в Казань в пятницу утром, 26 августа, уехал в воскресенье утром 4 сентября. Во все девять дней он делал постоянные поездки, осмотры – университета, клиники, гимназий и проч. и начальных училищ. В нашей учит. семинарии был 29 числа; отстоял обедню (с начала до конца), осмотрел классы, спальни, столовую, зашел ко мне и посидел, побеседовал. 3-го сентября в субботу посетил крещено-татарскую школу вместе с преосв. Сергием; в церкви им попели по-татарски и по-русски, потом Иван Давыдович обошел все три класса мальчиков, спрашивал учеников, особенно заставлял учеников читать по-славянски и по-русски; прошел в женское отделение и там довольно долго пробыл, – ученицы пели, читали по-русски и по-славянски. В городских приходских училищах везде Ив. Д. заставлял читать по-славянски. И какой еще бодрый. Надо отдать справедливость Ивану Давыдовичу – он значительно поднял в народных школах церковность, славянское чтение и пение, а до него почти все это было в упадке и забытьи. Вот и наши соображения относительно инородческого образования Иван Давыдович принял с сочувствием. Зная и давно видев некоторый антагонизм между разными ведомствами, мне и пришла мысль, как смотреть на участие светского учебного ведомства в религиозном образовании и даже в миссионерском деле? ( Лук.9:49, 50 )... Не браните: иже бо несть на вы, по вас есть , (тоже Марка Мк.9:38–40 ). Этот случай в жизни и учении Спасителя и высказанное Господом наставление апостолам может и нам служить руководством. В 1883 году в отношении церковно-славянской грамоты в Министерстве нар. просв. произошла сильная перемена; дай Бог, чтобы преемники Ивана Давыдовича поддержали это направление и этот дух. К Ивану Давыдовичу в Казань приезжал попечитель Оренбургского учебного округа Дм. Сергеевич Михайлов. У него в Орске сгорела киргизская учительская школа со всем имуществом. Он желает ее поддержать, и действительно, было бы очень жалко закрыть это весьма полезное заведение. Попечитель предположил сначала поместить киргизскую-то учит. школу в Уральске, в здании 2-х классного русско-киргизского училища; а потом окончательно перевести ее в Оренбург, в помещение татарской учительской школы, которая должна закрыться. Закрытие татарской учительской школы – мера весьма полезная, ибо эти школы (другая Казанская татарская магометанская учительская школа) долгим опытом доказали свою бесполезность в деле обрусенья татар-магометан, и фанатизма они татарского не ослабляют, а лишь татарскую интеллигенцию воспитывают и могут подготовлять хитрых и ловких рачителей мусульманской арабско-стамбульско-французской (а не русской) культуры и цивилизации. Нужно помнить, что мы, русские, не умеем владеть теми орудиями культурными и сливающими народности, которыми так успешно действуют западные народы, – у нас эти орудия обращаются нам же во вред. В случае возможности, следовало бы поддержать оренбургские предположения о закрытии татарской Оренбургской школы и перенесение на ее место киргизской учительской школы. 83 17 ноября 1888 г. Более месяца я ничего не писал Вам, а в этот промежуток времени совершилось страшное событие 17 октября, обращенное Всеблагим Господом к славе Его Промысла и назиданию русского народа; много и от Вас я получил утешительных и интересных сообщений и знаков внимания. Раз, впрочем, по получении письма Вашего о даровании государем императором жизни 17-ти осужденным на смертную казнь чувашам, после того, как уже прочитал я газетные сообщения о ужасных подробностях катастрофы и манифест государя 23-го октября, после всего этого, почувствовав себя в некоем особом благодушно умиленном настроении, я написал размышление, обращенное к Вашему лицу. Но так намазал, что разобрать трудно, поэтому тогда не послал, а после увидел, что мысли мои очень бледнеют пред теми мыслями и чувствами, которые уже напечатаны были и изображены в речах и особенно в 43 №·Церковных Ведомостей на стран. 1197-й. Мне кажется, нужно в Церковных-то Ведомостях еще поместить, для всенародного назидания, подробное описание и наглядное изображение, как их величества со своими чадами и с ближними сопутниками своими, в мире вкупе, сидели за трапезой, под впечатлением вполне благополучного и радостного путешествия по Кавказу и по морю; как вдруг, в одно мгновение совершилось ужасное крушение поезда; видно, государь и государыня очутились на земле, а стола и стульев под ними не было, все разнесло и уничтожило порывом; потом, как освободившись из-под обломков, их величества распоряжались и ухаживали за ранеными, наконец, трогательные сцены на Лозовой – панихида, молебствие и общая трапеза на станции. В катастрофе 17 числа проявилось величие духа государя и доблесть истинно христианская: в нем не проявилось ни малейшей искры гнева, по-видимому, столь справедливая в данную минуту, весь предался распоряжениям и трудам по облегчению страданий раненных. А государыня забыла свои ушибы и раны и пять часов, под дождем и ветром, ухаживала и заботилась о раненных. А дети, малютка, – поистине: «на руках возьмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою». Если со стороны и издалека благоговеешь пред дивным наступлением Божиим, то государь и государыня на себе самих воочию видели и существом своим живо чувствовали и осязали коснувшуюся их руку Божию, охранившую их от рук смерти. Это живое, осязательное, так сказать, ощущение руки Божией ясно и неизменно выразилось во всех словах и действиях их величеств и в том глубоком усердии молитвенном, какое ими проявлено повсюду, в Лозовой, Москве и в СПбурге. Замечательна и в высшей степени поучительна та еще черта, что Государь принял эту милость Божию с крайним смирением; именно смирение пред Богом, пред Святыней выразилось многократно и очевидно. Можно с полным убеждением полагать, что государь чувствовал особую радость, даровав жизнь 17-ти темным, но незлым инородцам. Чуваши, как я слышал, приняли царскую милость с душевной благодарностью и на коленях со слезами молились за здравие государя, даровавшего им жизнь, да и наказание облегчившего им, как они и не ожидали и не смели надеяться. Вместе с сим возвращаю программу дидактики, на коей я позволил себе написать несколько заметок ради собственно уточнения и определения направления при изложении самых уроков дидактики. 84 30 ноября 1888 г. Только что отпечатана составленная мною «Церковнославянская азбука для церковно-приходских школ и для школ грамоты». Я уже представлял на предварительное воззрение училищного совета статью, напечатанную в Киевском журнале «Церковно-приходская школа», где я изложил свою идею, как бы оживить заброшенный старый способ обучения азбуке. Совет отнесся к моей мысли вполне сочувственно, не предрешая, впрочем, решительного суждения о будущей еще тогда работе. Теперь я представляю одновременно с сим в совет сей небольшой опыт, в котором я старался держаться тех взглядов, какие изображены в «Программах для церковно-приходских школ», одобренных Святейшим Синодом. Чувствую, что я не вполне обработал идею верную, но, по крайней мере, быть может, мой опыт даст и другим некоторую бодрость приняться за подобную работу. Мне было бы весьма полезно и интересно или паче поучительно – слышать Ваше личное мнение (частное) о моей попытке, т. е. церковно-славянской Азбуке. 85 2 декабря I888 г. По Вашему указанию прочитал я в Трудах Киевской Академии за ноябрь статью еп. Авг. «По поводу издания...» Видно, что автор много занимался сличением богослужебных книг с греческим подлинником и много набрал темных и трудных мест и воспитал в себе сильное желание видеть наши богослужебные книги коренным образом переделанными в смысле приближения к русскому складу и слову. Учебные Октоих и Часослов, по-видимому, дали только ему повод излить накопившиеся у него на сердце мыски и чувства. Но он неправильно представляет, как на свет явились эти книжицы. Он их приписывает частному лицу, которого называет издателем, и на его ответственность возлагает типографские (весьма впрочем немногие) опечатки, напр.: мiрови вместо мирови, и изменение, сделанное преосвященным, давшим об учебном Октоихе отзыв, на основании которого Св. Синод разрешил напечатать его. Предположив издание этих книг самопроизвольным делом частного лица, автор статьи на 96 странице говорит: будущие наши «справщики» обязуются сделать то-то и то-то. Таким образом, он замышляет и пророчит радикальное и широкое исправление или, вернее – переделку всех богослужебных книг. Если автор есть епископ Августин, то жалость и опасность такого радикального направления в одном из высших и властных членов русской православной иерархии представляется ярче и решительнее. Теперь он свои мысли обнародовает в общую известность, а орган высшего богословского училища принимает эти мечтания на свои страницы, содействуя их пропаганде. Есть, конечно, и в Петербурге и везде несколько лиц духовных и мирян, которые сочувствуют подобным мыслям. Тем бдительнее и строже должно ограждать церковный наш круг от исправительских поползновений, ибо мы далеко еще не достигли тех знаний, которые необходимы для основательного и достодолжного исправления богослужебных книг. Я, во всяком случае, полагаю, что наши исправления, и прежние, и настоящие, только портили тексты. Но решаясь и не умея изложить план желательных исправлений, ограничусь присовокуплением, что мне желательно на эту статью написать и в Православном Собеседнике напечатать ответ, в котором бы я рассказал историю учебных Октоиха и Часослова и цель их издания. У меня осталась черновая записка, подлинник который был представлен Вам от 23 апреля 1884 года вместе с проектом Учебного Октоиха. Есть у меня и другие документы из этой переписки. Сопоставление действительных фактов с воображениями нашего автора должно значительно поколебать самоуверенный его тон. Прошу Вас мне разрешить воспользоваться сими официальными документами для предлагаемого ответа и историей издания. После этого можно высказать, что исправление церковных книг никогда не может и не должно быть делом частного произвола. Это еще должно посбавить отвагу его. Наконец можно протестовать против того способа и направления переделки церковного текста, о коем мечтает еп. Авг. Кроме текста, нужно принять в соображение и напев , так как многие части богослужения поются. С. В. Смоленский, занимающийся теперь редактированием так называемых «трезвонов», т. е. служб святым, по рукописям Соловецкой библиотеки, передавал мне свои затруднения. Есть рукописи с текстом исправленным, к которому вполне применены древние напевы. Но в наших минеях оказывается еще несколько исправлений, состоящих чаще в замене слов, а изредка в перемещении слов. Когда заменяющее слово имеет больше слогов, или перемещается логическое ударение, тогда требуется значительная переделка в напеве, в распределении нот. Воображаю, какая страшная ломка в напевах должна произойти при том решительном изменении текста богослужебного, какое с решительной самоуверенностью и настойчивой требовательностью провозглашает упомянутый прожектер. Для наполнения остающегося свободного места осмеливаюсь представить на Ваше благоусмотрение свое психологическое толкование одного случая из жизни преподобная Серия. Семилетний отрок Варфоломей отдан был в научение книг, но нескоро учился, ибо был туп памятью; учитель с большим прилежанием учил его, но отрок мало успевал. В один день, когда ходил он один в дубраве, он увидел молящегося инока, стал близ него и ждал конца молитвы. Когда инок кончил молитву, мальчик упал ему в ноги, и в трогательных выражениях объяснив ему свою скорбь, что он ничего не может понять в уроках учителя, просил помолиться Богу, чтобы Господь вразумил его. И по молитве и благословению инока отрок вдруг сделался способен к учению всякой книжной премудрости без труда: Бог открыл ему ум разумети писания. Этот случай я отношу к тому разряду учебной практики, испытанной на себе мной и некоторыми моими знакомыми, что при вступлении в новую область, когда род научных положений и рассуждений основывается на начале новом, прежде не встречавшемся учащемуся, последний становится в тупик, прилаживается и так и этак и не может овладеть этой основной идеей. Но забота западает во глубину души, где как будто сильное происходит брожение вновь воспринимаемых мыслей, – и вдруг неожиданным проблеском является эта идея и уясняет этот отдел науки. Со мной подобное случилось в семинарии, когда я самоучкой читал геометрию и приступил к стереометрии; на первых порах меня затруднила и в тупик поставила новая идея – изображения не на плоскости, а в пространстве. Один знакомый математик рассказал мне, что на первом курсе долго не мог уловить он основной идеи высшего анализа. Наконец, ночью во сне блеснула ему эта идея и так живо, что он проснулся. Блаженный Варфоломей затруднялся идеей складов. 86 21 марта 1889 г. Не могу забить статьи, напечатанной в ноябрьской книжке 1888 года Трудов Киевской Духовной Академии под заглавием: «По поводу издания Учебного Октоиха и Учебного Часослова», подписанной неполным именем: еп. Авг. С резкой откровенностью автор высказывает свою глубоко сердечную скорбь, когда ему приходится слышать или читать в церковных текстах такие выражения, «в которых нельзя открыть не только логического смысла, но часто и простого грамматического»; он называет такие выражения неясными, неточными, безграмотными. Явно слышится какое-то озлобление против нынешнего текста церковных книг. Далее, в той же статье высказываются автором поправки неясных или неправильных выражений, а затем следуют его исправительные принципы. В заключении статьи автор делает замечание, из которого можно видеть, что он ратует о ясности и вразумительности церковных песнопений и молитвословий ради их назидательности и умилительности. Но и благонаправленная ревность должна иметь границу, за которую переступать не следует; а еп. Авг. слишком решительно и беспощадно отдается своему негодованию против церковного текста. Тот же автор с несколько измененной подписью (Е. А.-н) напечатал и доселе продолжает печатать в Душеполезном Чтении свои полуславянские, полурусские переложения праздничных канонов и стихир, называя их новым переводом на церковно-славянский язык; в мартовской книжке названного журнала за текущий год помещены стихиры на Сретение Господне и на Благовещение Пресвятыя Богородицы. Из этих трудов его видны: и его подробное и близкое знакомство с церковными текстами греческими и славянскими, и замечательная энергия его, и решительное, самое радикальное направление его в исправлении церковных текстов, именно в духе русского языка. Названный автор (полагаю с большою вероятностью) принадлежит к ученому духовному сословию и в настоящее время занял пост самостоятельный и высокий; через несколько лет нужно ожидать такой случайности, что он получит·непосредственное участие в наивысшем церковном управлении: тогда он может воспользоваться своим положением для осуществления своих новаторских наклонностей. Кстати, все наше духовное высшее и среднее образование пропитано тем же духом научного абсолютизма, а в отношении к родному и древнему славянскому – индифферентизма. Это, конечно, фатализм или лучше – испытание Божие, но неблагоразумно не употреблять каждому из православных посильные меры к предупреждению опасных случайностей. Я, со своей стороны, изложенное стремление к поновлению церковных текстов, готов приписать всеобщему незнанию древнеславянского языка и перевода, господствующему в нашем духовенстве, и тем паче, чем ученее и выше. А это я приписываю обязательному требованию от русской науки твердого знакомства с современными исследованиями иноземных богословов всякого, положительного и отрицательного, направления. Чтобы сколько-нибудь привлечь мысль и любознательность духовных питомцев к древлеславянскому переводу и языку, я и придумал просить Вас о распоряжении разослать по семинариям по одному экземпляру изданного мной древлеславянского текста Евангелия от Матфея, о чем и представляю вместе с сим официальный доклад и посылку с 75-ю экземплярами Евангелия для рассылки их бесплатно во все духовные семинарии. Я начал печатание древлеславянского текста полного Четвероевангелия; когда оно окончится, не премину представить и его экземпляры с подобной просьбой. В видах ознакомления с древлеславянскими текстами, не найдете ли возможным, также бесплатно, разослать по дух. семинариям «Размышление о сравнительном достоинстве разновременных редакций славянского перевода Евангелия и Псалтири», которого экземпляры еще хранятся (думаю) в синодальном складе. 87 28 марта 1889 г. При письме от 2 октября 1888 года за № 763 я имел честь представить Вашему Высокопревосходительству копии с двух представлений о предполагаемой центральной вотяцкой школе в деревне Старом Карлыгане Уржумского уезда. При этом довольно подробно были очерчены как условия местные, так и качества учителя вотяка Кузьмы Андреева. После того г. попечитель Казанского учебного округа, вообще вполне заботливо относящийся к делу христианская просвещения инородцев и в настоящем случае с искренним сочувствием и готовностью принявший на себя ходатайство об открытии на счет кредита упраздненной Самарской учительской семинарии между прочим упомянутой вотяцкой школы, предложил директору народных училищ Вятской губернии оказать пособие школе Кузьмы Андреева из своих местных сумм. По этому случаю со стороны директора Канаева в письме к тайному советнику П. Н. Масленникову были изложены вятские соображения относительно пункта для центральной вотской школы; на это я, по предложению г. попечителя, писал объяснение. Копию с этой переписки решаюсь представить к сведению вашего высокопревосходительства частью для дополнения прежних сведений, а частью на тот случай, если со стороны вятского епархиального начальства возникнут новые соображения, имеющие прямое или косвенное отношение к Карлыганской школе и ее учителю, который не имеет, так называемого, образовательного ценза, но в своей простоте силен непосредственным даром Божиим. Копия Из представления временно и. д. директора Казанской учительской семинарии господину управляющему учебным округом от 23 июля 1888 года за № 636. б) За обеспечением чувашских и крещено-татарских школ соответственно подготовленными учителями наибольшая необходимость представляется в создании школы для приготовления учителей для вотяков, школы, из которой выходили бы учителя природные вотяки, наиболее способные подвинуть народ, закосневший в своем отчуждении от русских. Пусть эти учителя будут сначала плохо знающими по-русски, но добрыми людьми и истинными христианами; они принесут такую же пользу делу, какую несомненно принесли учителя братских школ, хотя они и обвинялись иногда даже в малограмотности. Если бы Ваше Превосходительство нашли возможность ходатайствовать о назначении 1132 рублей 50 копеек, которые остаются, за сделанным выше расчетом, без определенного назначения, на открытие центральной вотской школы в Вятской губернии, Вы дали бы толчок делу просвещения вотяков, многочисленного племени, которое, оставаясь самым отчужденным в здешнем крае от русских племенем, отличается в тоже время наклонностью к отатариванию. Желательно, чтобы эта вотская школа была открыта где-нибудь вблизи сплошных вотских населений (и по возможности даже в каком-нибудь вотском селении) и складом учебно-воспитательного дела уподоблялась бы Казанской центральной крещено-татарской школе, но не в нынешнем ее развитом виде, когда она является центральной в οτношении 60 школ -отраслей, а в том скромном, какой она имела в первые годы ее существования. Пусть вотская школа пройдет те же фазисы развития, какие проходила Казанская центральная крещено-татарская и Симбирская чувашская. Штат школы для первых лет ее существования представлялся бы достаточным в следующем виде. Во главе школы стоит заведующий школой священник из природных вотяков, но не имеющий прихода; при нем два учителя. Программа школы должна приближаться к программе сельского одноклассного Министерства народного просвещения училища. При школе должно быть помещение для общежития мужеского и женского. Если женское отделение осуществится, один учитель должен быть заменен учительницей. Содержание воспитанников в общежитии должно падать на их счет, хозяйственные же расходы по нему: отопление, освещение и проч., – на счет казны. Посему штат училища представляется достаточным на первый раз в следующем виде: Заведующий школой священник . . . 500 руб. Учитель . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 300 руб. Помощник учителя . . . . . . . . . . . . . 120 руб. Хозяйственные расходы . . . . . . . . . .219 руб. 50 к. Чтобы не обременить казну новым расходом на построение здания школы, можно предназначить школу к открытию с осени 1890 года, а сметную сумму на нее за 1889 год и первую половину 1890 года употребить на построение здания школы. Если удастся найти хорошего человека для заведывания школой, то можно будет рассчитывать, что она будет развиваться так же, как развивались две ее старшие сестры, что при школе этой возникнет церковь и богослужение на вотском языке, а близлежащие поселки обогатятся школами-отраслями. Имею честь представить все вышеизложенные соображения Н. И. Ильминского на благоусмотрение вашего превосходительства. Представление директора той же семинарии господину попечителю учебного округа от 29 сентября за № 756. В представлении и. д. директора учительской семинарии г. управляющему Казанским учебным округом от 23 июля сего года за № 636 между прочим изложены соображения об учреждении и устройстве школы для приготовления учителей из вотяцкого племени. Школу эту предположено основать на тех началах, которые уже оправданы опытом Казанской крещено-татарской школы, начавшейся с малого зерна и постепенно разраставшейся и давшей широкое и прочное развитие образованию крещеных татар. Крещено-татарская школа обязана своим успехом главнейше крещеному татарину Василию Тимофееву; так и успех предполагаемой вотяцкой школы может быть прочло обеспечен не иначе, как природным вотяком с такими же миссионерскими и учительными качествами: религиозным убеждением, бескорыстием и горячим усердием к христианскому просвещению своих единоплеменников. С такими качествами в настоящее время находится вотяк Кузьма Андреев, крестьянин Вятской губернии, Уржумскаго уезда, Мамсинерского прихода, поселка Старый Карлыган. Вотяки этой и других ближайших деревень почти все старокрещеные, но до последнего времени христианского учения вовсе не знали и христианских обязанностей не исполняли, а содержали свои старые языческие суеверия и обряды. Вотяки вообще держатся крепко своей старины и не расположены к грамотному образованию своих детей. Кузьма Андреев родился и вырос в такой семье. Еще в отрочестве он пожелал было учиться грамоте, но родители не отпустили его в школу; уже на 16-м году он выпросился у родителей и поступил к крещено-татарскому учителю соседнего прихода. Хорошо зная по-татарски, он легко понимал татарские книги и преподавание на татарском языке; но ему пришлось здесь учиться только девять недель, в продолжение которых он успел выучиться порядочно читать, несколько писать и считать. В то время в Казани было напечатано несколько книжек на вотяцком языке: букварь, большие праздники и т. п.; Кузьма достал эти книги и читал их самоучкой дома, во всякое свободное от работ время, особенно по пятницам, так как вотяки и др. инородцы нашего края, подобно татарам, празднуют пятницу. Ознакомившись с главнейшими чертами христианской веры, с православными молитвами, Козьма Андреев, как человек искренний, старался исполнять христианские обязанности, напр., молиться с крестным знамением. Сначала он делал это тайно от родных, но когда потом он явно стал молиться, семейные смеялись над ним или бранили его. Когда он оставил языческие обряды, чествование кереметей, поминки и т. п., родители бранили его, внушая, что керемети оскорбятся за такое пренебрежение и будут мстить ему. Кузьма Андреев захотел образумить своих родных и знакомых, дабы они над ним не смеялись и сами бы оставили языческие суеверия и душепагубные обряды. Он стал собирать детей по пятницам для учения грамоте и людей взрослых для религиозного собеседования. С согласия приходского священника он открыл пятничную школу, вроде воскресной. Ему нельзя было открыть школу ежедневную: жалованья за школу он не получал ни от кого и все будничные дни обязан был заниматься производительными работами наравне с другими члени своего семейства. С 1883 года Козьме Андрееву назначено было жалованье от Вятского епархиального комитета миссионерского общества по 130 руб. в год. Тогда он нанял квартиру и начал ежедневно заниматься ученьем, потому что давал своему отцу установившейся заработок. Потом отец его выстроил двухэтажный, пятистенный дом в 5 саж. длины и 3 1 / 2 с. шир., в котором поместилась шкода с небольшим общежитием для приезжих учеников. Между тем, чтобы иметь возможность на миссионерские средства поддерживать другие инородческие школы, выхлопотали от земства жалование Козьме Андрееву 150 рублей. Но это было единовременное пособие на один только 1885 год. За 1886 год он получил пособие от инспектора народных училищ из суммы Министерства народного просвещения, а последние два года не получал ниоткуда денежного вознаграждения, кроме некоторых учебных пособий со стороны земской управы. Главная деятельность Козьмы Андреева – миссионерская: он постоянно ведет религиозные беседы, для которых собирает любопытствующих в школу: а иногда и сам ходит в ближайшие вотяцкие деревни. Его проповедь была настолько успешна, что в его деревне все вотяки, начиная с его родителей, вместо пятницы, уже два года празднуюсь воскресенье; а в настоящем году такую перемену недельного дня сделали вотяки другой ближайшей деревни. Потом Козьма Андреев своими разъяснениями заставил своих однодеревенцев и некоторых других ближайших вотяков изменить языческий обряд поминовения умерших, придавши ему христианское молитвенное содержание. Мало-помалу родители и семейные его стали оказывать ему сочувствие и доверие. Добрая слава о его учении стала распространяться в соседние приходы с вотяцким населением. В его школе обучаются дети не только из его деревни, но и из других, и не только вотяцкие, но и черемисские и даже русские, и много желающих поступить в его школу из других приходов, но теснота помещения не позволяет принять всех желающих. Нужно заметить, что инородческие книги и методы инородческого образования, он заимствует из Казани от учительской семинарии и крещено-татарской школы, с которыми ведет он частые и дружеские сношения, да и расстояние его деревни от Казани не более 120 верст на самой казанской границе. А религиозные собеседования и молитвенные упражнения в школе ведутся им под руководством своего приходского священника и ближайшего инородческого миссионера. Таким образом, многолетней неотступной миссионерской просветительной деятельностью Козьма Андреев не только положительно доказал свою полную благонадежность и способность стать главным и непосредственным деятелем христианского просвещения вотяцкого племени, но и самостоятельно подготовил школу и ближайшее к нему вотяцкое население. Положение его деревни, хотя не в центре вотяцкого населения, а на окраине, но оно имеет то преимущество, что с этой стороны примыкает к вотякам население татарское, от которого вотяки могут заразиться магометанством, некоторые уже совсем отатарились. Таким образом, Козьма Андреев и его школа, по всей справедливости, должны быть признаны уже готовыми, вполне благоприятными данными для учреждения изображенной в выше упомянутом представлении за № 636 центральной вотяцкой школы. Чтобы развитие этой школы было органическое, прочное и живое, для того, по примеру Казанской крещено-татарской школы, нужно ей не вдруг дать полный состав и нормальное устройство, а следует начать с одного человека Козьмы Андреева и впоследствии уже придавать лиц, с ним единодушных и солидарных. В первые два года ему достаточно вознаграждения по 200 рублей. На свободно остающиеся в первые два года суммы, по 932 руб. 50 коп. в год, нужно построить поместительный дом для школы, так чтобы в нем можно было устроить церковь и открыть богослужение на вотяцком языке. Эта школа должна быть поставлена в руководительном отношении к Казанской учительской семинарии и центральной крещено-татарской школе, при ближайшем наблюдении миссионерского священника и инородческого миссионера: тот и другой получили образование в упомянутых двух казанских заведениях. Козьме Андрееву в настоящее время 31 год от роду. Представляя вышеизложенное на Ваше благоусмотрение, имею честь почтительнейше просить, не благоугодно ли будет вашему превосходительству: 1) предложить директору народных училищ Вятской губернии выдать Андрееву в единовременное пособие от 50 до 100 рублей из соответствующего кредита Министерства народного просвещения, если окажется к тому возможность; 2) утвердить Андреева учителем вотяцкой Карлыганской школы и назначить ему содержание по 200 руб. в год вперед до нового распоряжения; 3) начать переписку о построении дома для этой центральной вотяцкой школы, с приспособлением оного и к богослужению на вотяцком языке, употребив на постройку дома и устройство в нем церкви из вышеупомянутых остатков до 2000 рублей. Копия с письма господину попечителю Казанского учебного округа от директора народных училищ Вятской губернии от 24 декабря 1888 года за № 1429. Сердечно радуюсь при вести о заботах вашего превосходительства возбуждением ходатайства по учреждению в пределах Вятской губернии центральной школы для детей вотского племени. Дай Бог Вам успеха в истинно добром и христианском деле. Вотяки здешние, действительно, крайне нуждаются в утверждении их в истинах православной веры и Церкви, даже из принявших христианское вероучение. Они же составляют значительное большинство инородческого населения губернии. Языческий культ в их повседневном быту пока очень силен, а по местам перевешивает исполнение религиозных обрядов и требований Православной Церкви. Его Преосвященство вятский епископ говорит мне, что в епархии имеются приходы, где около ста пар живут не повенчанными по нескольку лет из инородческого населения, хотя и числятся принадлежащими к Православной Церкви. Правильно поставленная и хорошо образованная инородческая школа много внесет света и добра в среду вотского населения. Школьный путь, правда, путь медленный, но тем не менее надежный и обеспечивающий успех. Имею честь высказать вашему превосходительству только одно свое недоразумение о месте учреждения центральной вотской школы. Не мне, конечно, оспаривать мнение достсуважаемого Николая Ивановича Ильминского , так много потрудившегося и сделавшего для христианского просвещения инородческого населения северо-восточной России. Тем не менее считаю своим служебным долгом выразить свое сомнение в уместности учреждения центральной вотской школы в Уржумском уезде, и в частности в Карлыганском починке, где находится вотская школа крестьянина Косьмы Андреева. Представляя при сем на благоусмотрение вашего превосходительства таблицу расселения вотяков в Вятской губернии по уездам 48 , считаю необходим присовокупить, что означенный починок находится в Мамсинерском церковном приходе, граничащем с Казанской губернией на юге и с Малмыжским уездом на юго-востоке, тогда как преимущественное расселение вотяков расположено в прикамских уездах – Глазовском, Елабужском, Сарапульском, а также в Малмыжском. В Казанской губернии их считается (по календарю на 1888 г.) 8934, хотя местожительство их мне неизвестно. Вятский преосвященный Сергий, с которым я советовался по сему делу, указывает на Глазовский уезд, как на центр вотской миссионерской школы, причем рекомендует избрать село, отличающееся в торговом или промышленном, или просто в перекрестном по путям сообщения, отношении. Признавая справедливость последнего условия, я тем не менее не могу считать Глазовский уезд подходящим местом для учреждения центральной школы вотской, как уезд крайне удаленный, глухой и трудно доступный посещению и руководительству начальства учебного округа. Достопочтенный Николай Иванович, конечно, больше меня знает, как много потребует рационального ухода и постоянного направления миссионерская школа со стороны лиц и учреждений, интересующихся ее благосостоянием, с первого времени ее учреждения. По моему крайнему разумению, всего удобнее было бы устроить центральную вотскую школу в пределах Вятской губернии, именно в уездах или Сарапульском, или Елабужском, в месте их соприкосновения, или на границе с уездами Малмыжским или Глазовским. Место сплошного вотского населения в поименованных уездах мне пока неизвестно, иди малоизвестно. Справки постараюсь немедленно добыть по сему важному делу. Впрочем, при громадном количеств вотяков в Вятской губернии, затруднения в выборе места для открытия центральной школы не может быть. Во многих из существующих народных начальных училищ, как земских, так и церковно-приходских, тоже обучается немалое число детей вотского племени. Мамсинерский приход, где находится Карлыганская шкода, разноплеменный по составу прихожан, и состоит из русских, татар, черемис и вотяков. Починок Карлыган отстоит на 8 верст от села Мамсинера и занимает по своему положению довольно центральное место в среде сососедних вотских поселений. Район влияния Карлыганской школы Андреева распространяется на следующие деревни и починки: а) Уржумского уезда Мамсинерского прихода – Киселево в 5 вер., Шолдинер в 2 верст.; б) Малмыжского уезда, Цыпьинского прихода – поч. Сизнерский в 5 вер., Малый Карлыган в 2 вер. и Ральниковского прихода поч. Семеновский в 6 вер. Карлыганская школа открыта в 1883 г., благодаря заботам ее учителя Космы Андреева из местных вотяков, и при содействии священника о. Гаврилова, пользующегося репутацией хорошего миссионера; в настоящее время она состоит под наблюдением приходского священника о. Ефрема Макарова. В 1884 г. ей выдано было пособие от местного земства 150 руб., в 1886 г. – от губернского училищного совета из кредита по § 11 ст. 2 – 100 рублей·, в настоящем 1888 г. Кардиганской школе тоже назначено пособие губернским училищным советом и утверждено вашим превосходительством в 75 руб. Кроме сего, мною предназначено, вследствие Вашего предложения от 5 сего декабря за № 6026, выдать собственно учителю Андрееву вознаграждения 60 рублей, неправильно внесенных в список училищного совета помощнице учителя Уватуклинского инородческого училища Хлебниковой. Покорнейше прошу ваше превосходительство великодушно извинить меня за такой грубый недосмотр. Рассчитывать на принятие Карлыганской вотской школы и кр. Андреева местным комитетом Православного Миссионерского Общества я положительно не могу, так как последний уже отказал подобному ходатайству в 1885 году со стороны приходского священника и признал более полезным учредить, в том же Мамсинерском приходе в дер. Сюбашевой, крещено-татарскую начальную школу, которую и содержит до настоящая времени на свои средства. Весьма сожалею о том, что не получил Вашего письма до своего отъезда из г. Вятки в начале декабря. Я как раз был в пределах Уржумского уезда и непременно сам бы посетил Карлыганскую школу. Дней на поездку употребил много, а школ посетил мало: все время стояли морозы свыше моего терпения; особенно доводилось страдать при ночевках на станциях. Ответ Н. Ильминского от 31 февраля 1833 г. за № 1021. Господину попечителю Казанского учебного округа. Вследствие резолюции Вашего Превосходительства от 28 сего декабря за № 6526 имею честь почтительнейше представить следующее заключение по письму директора народных училищ Вятской губернии. Главное содержание письма составляет возражение против уместности центральной вотской школы в починке Карлыган. В представлении моем от 29 сентября за № 726 изложены основные мысли как о потребности центральной школы для вотяков, так и в пользу названного починка. В настоящем случае разберу лишь соображения статского советника Канаева. Иван Михайлович Канаев вооружился статистикой, представив на таблице цифру вотского населения по уездам Вятской губернии с процентным отношением; но он не совсем верно применил статистику к данному вопросу. Правда, в таблице самый убогий процент вотского населения падает на Уржумский уезд (0,17), в углу которого притаилась горсть вотского племени. Но ведь этот малый клочок сказанного племени по справедливости должен быть отнесен к Малмыжскому уезду, из которого он, подобно речному разливу, лишь вылился за пределы своего коренного уезда; так нужно понимать и тех вотяков, которые находятся в Малмыжском и Казанском уездах здешней губернии, – и эти вотяки, прижавшиеся к Малмыжской границе, суть лишь небольшие заливы Малмыжского населения. И. М. Канаев сам же утверждает, что «район влияния школы Андреева распространяется на некоторые селения Малмыжского уезда, отстоящие от починка Кардыган в 2, 5, 6 верстах, – и таким образом он сам связывает Уржумских вотяков с Малмыжскими. В Вятской губернии вотское население сплошной могучей полосой заняло южные уезды: Малмыжский, Глазовский, Елабужский и Сарапульский, а Слободской и Уржумский и считать нечего – они не имеют самостоятельного значения для вотского населения. Забраковавши мой починок Кардыган, И. М. Канаев точным образом не определяет места для центральной вотской школы. Преосвященный Сергий, епископ Вятский указывал ему на Глазовский уезд, как на центр вотской миссионерской школы, вероятно, на том же статистическом основании (в Глазовском уезде самый большой процент – 39,03); но затем преосвященный высказал лишь общую идею – избрать для этой школы «село, отличающееся в торговом или промышленном, или просто в перекрестном по путям сообщения отношении». Эта идея, не только с миссионерской, но даже и просто с педагогической точки зрения, несостоятельна, и напрасно г. директор признает ее справедливость. Самая лучшая, истинно благодатная почва для духовного и даже для мирского просвещения – захолустье, удаленное от бойких промышленных центров и движений. Сам И. М. Канаев удобнее считает поместить центральную вотскую школу в каком-либо промежуточном пункте соприкосновения Елабужского уезда с Сарапульским или Малмыжским или с Глазовским. Очевидно, он старается о том, чтобы центральная школа стояла в месте наибольшей скученности вотского населения и чтобы все вотские уезды были к ней возможно близки. Против этой заботы ясно говорит пример центральных инородческих школ, на деле доказавших свою основательность и пользу: чувашской, помещающейся в Симбирске, на самой окраине чувашского населения, и Казанской крещено-татарской. Та и другая школа простирают свое влияние на отдаленные местности разных губерний. Стоит заметить, что и упоминаемые в письме г. Канаева в одобрительном смысле миссионер Филипп Гаврилов и священник Ефрем Макаров получали христианское воспитание в Казанской крещено-татарской школе. Стало быть, и к школе может примениться русская пословица: «Не место красит человека, а человек место». Упомянутые две центральные школы открылись в Казани и Симбирске потому, собственно, что в