Рассмотрение рецензий, явившихся на Описание рукописей синодальной библиотеки

Содержание О составе Библии в древней России и о других предметах, изложенных в Описании Синодальной библиотеки и оспариваемых в некоторых на оное рецензиях. К. И. Невоструева I II III О составе Библии в древней России и о других предметах, изложенных в Описании Синодальной библиотеки и оспариваемых в некоторых на оное рецензиях. К. И. Невоструева Особенное внимание, какое в последнее время обратило II отделение Академии Наук на Описание славянских рукописей Синодальной библиотеки, побуждает меня сделать объяснение на некоторые недоразумения и возражения, изъявленные в рецензиях на вышедшие книги этого Описания. Не бесполезно это будет и для науки, поколику здесь рассматриваются весьма важные и серьёзные вопросы, напр. относительно кодекса славянской библии и некоторых других древних памятников славянской письменности. I Прежде всех пред нами предстоит, по времени явления, по многим сделанным возражениям и приражениям к Описанию, обширная критика г. Безсонова на первый том, помещённая в Русской Беседе за 1857 г. Мы хотели в своё время дать на неё ответы, но от людей, вполне разумеющих дело, получили благоразумный совет, при неумеренном тоне критики, не возбуждать напрасно спора. С тех пор открылись некоторые новые данные, проливающие свет на спорные вопросы или положения, а потому теперь, мы думает, более уместны и действительны наши объяснения. Первый том, которого касается критика г. Безсонова, содержит Описание синодальных рукописей по Свящ. Писанию. Так сказать ядро его образуют три полных списка Библии , из коих старший написан в 1499 г., в Новгороде, при архиепископе Геннадие, «повелением его архидиакона». Этот состав или собрание библейских книг в едино, по некоторым в нем данным и указаниям и по общепринятому мнению, в Описании приписывается заботливости самого Геннадия (см. Предисл. стр. VII). Притом в древнем чиноположении архидиакон, по распоряжению коего сделан старший список, был главный производитель и хранитель дел при архиерее, следовательно в настоящем случае он был орган архиепископа. Из самого этого опыта собрания книг и из того, что в нём некоторые книги, именно две книги Паралипоменон, три книги Ездры, книги Неемии, Товии и друг., переведены вновь с латинского, а текст других, напр. книг пророческих, Иова и Песни песней, заимствован из толкований на сии книги, в конце обозрения списков (стр. 132–137) составителями Описания сделаны выводы: 1) что до Геннадия не было у нас одного полного состава библейских книг; 2) что хотя некоторые из них, напр. Пророки, и были изначала переведены на славянский язык, как показывают следы их в летописях и других памятниках, но сей древний текст их утратился, и потому Геннадий обратился к толкованию на них, и 3) от других книг второстепенной важности, в Геннадиевом собрании переведённых с латинского, вовсе не осталось древних следов, и неизвестно, были ли они когда-либо переведены с греческого. Считая сии выводы смелыми, оскорбительными для нашей древности и соблазнительными для современного общества, г. Безсонов старается их опровергнуть. Для сего он, во-первых, хотя слегка, замечает (стр. 12), что такие выводы основываются только на рукописях Синодальной библиотеки, тогда как прочие могут представить другие данные. Потом всемерно старается унизить дело и заслуги Геннадия по собранию книг библейских тем, что пересмотр и исправление его острожскими издателями, во время Петра I и Елисаветы будто показывают, что оно не было официально признано и не пользовалось в России авторитетом (стр. 14 и сл.), что Геннадием не употреблены в дело списки, содержащие лучший перевод, напр. книги Псалтири, Есфири, Песни песней (стр. 20 и след.), или из Нового Завета – апракосные Евангелия и Апостолы (стр. 32 и след. и стр. 38). Истязуется и подвергается упрёку самая полнота Библии Геннадиевой (стр. 43 и сл.), ставится в вину перевод недостававших книг не с греческого, как бы по мнению критика мог сделать Геннадий, а с латинского, и вообще подрывается знание и ревность Геннадия в этом деле (стр. 58 и сл.). Наконец рецензент говорит и представляет соображения против допускаемой описателями рукописей утраты некоторых библейских книг в древнем переводе или несуществования их в переводе до Геннадия (стр. 48 и сл., 56). Вот сущность критики и главные возражения, сгруппированные нами здесь из разных её мест. Теперь, не входя в подробности, мы дадим ответ на эти главные возражения и замечания. Первое из сих возражений, что описатели сделали такие выводы по одним только синодальным рукописям, хотя оно и слабо выражено (стр. 12), должно быть всех сильнее. Но против этого теперь мы объявляем, что описатели не так были поспешны, чтобы в столь важных и обширных выводах утвердиться только на одних синодальных рукописях: они имели в виду и другие библиотеки, и вообще, содержа в уме сию посылку, в некоторых случаях и прямо указывали на прочие библиотеки (см. Опис. отд. I, стр. 246, 289. Мы тщательно просмотрели печатные каталоги всех описанных библиотек: Румянцева, Толстова, Царского и Московского Исторического Общества, осмотрели библиотеки Троицкой лавры, Московской Духовной Академии, Московского Чудова монастыря, Синодальной типографии, Успенского собора, Воскресенского, Новый Иерусалим именуемого, и Иосифова Волоколамского монастырей и некоторые частные собрания рукописей. Но нигде мы не нашли вообще полного списка Библии , не говоря о времени до Геннадия, а встретили только отдельные собрания библейских книг, тех же и в том же виде, как они являются в Синодальной библиотеке, с Пятокнижия до Царств или Есфири включительно, книги Соломоновы, Иова и пророков с толкованием; не нашли пи пророков и других книг в отдельном, древнем и первоначальном переводе, считаемых нами утраченными, ни следов от книг Паралипоменон, Ездры и других, при Геннадие вновь переведённых с латинского, а если где и находили, то в позднем Скорининском переводе или в том же латинском, сделанном при Геннадие, о чем подробнее скажем ниже. Сколько возможно было, мы следили сии книги, или полный состав Библии, по разным известиям о рукописях и у братий наших славян – по Славянину Добровского (Slavin, Prag 1834) и т. д.; но и там не нашли их, кроме упоминаемого Соларичем очень сбивчиво в Поминаке книжеском (изд. 1810 г.) списка Свящ. Писания, сделанного каким-то монахом, в 1429 г., в Молдавском Нямецком монастыре. Но что это за список и полный ли, мы не знаем (Кеппена Библиографические листы, стр. 485). В след за Геннадием предпринял издание Библии князь Константин Острожский; но, при всех стараниях, он не нашёл в славянских землях полной Библии, кроме Геннадиевой в Москве. «Ибо и книгъ глаголемыхъ Вивлія, говоритъ онъ въ предисловіи, въ зводъ сего Дѣла начальствомъ (во владѣніи?) не имѣхомъ... но и во всѣхъ странахъ роду нашего языка словенского ни едина обрѣтеся совершенна (полна) во всѣхъ книгахъ Ветхаго Завѣта, токмо отъ благочестиваго государя и великаго князя Іоанна Васильевича Московского,.. сподобихомся пріяти совершенную Вивлію». При таком положении рукописей Свящ. Писания у нас в России и у юго-западных славян, естественно рождались в уме вышеозначенные три заключения, выведенные описателями из Геннадиева собрания библейских книг: в этом случае сие собрание послужило только подкреплением и помимо его составляющихся заключений. Г. Безсонов в критике своей не обратил внимания на прочие библиотеки и сам ограничился одним синодальным книгохранилищем, которое при вышеизложенных соображениях и привело нас к оспариваемым им выводам! Продолжавшиеся по издании 1-го тома поиски и последующие открытия ещё более утвердили составителей в этих выводах. Новгородская Софийская библиотека и рукописи В. М. Ундольского, поступившие теперь в Московский музей, равно как и Севастьяновское собрание южнославянских рукописей в этом музее, представляли тоже явление, что и прочие русские библиотеки. А в собрании г. Ундольского рукопись под № 1-м, но содержанию в ней преимущественно книг библейских, названная у него Библией , особенно благоприятствует выводам описателей. Она старше первого синодального списка (1499 г.), хотя также XV в. 1 . В начале её помещено Пятокнижие Моисеево, потом книги Иисуса Навина, Судей, Руфи и Царств – в том же переводе и со всеми теми особенностями, какие замечены в Описании синодальных списков. В книге Навина к стиху 33-му 24-й главы также прибавлено: «до сего жидовская»; во замечания на опущение стихов 21, 27–22, 2, показывающего сличение текста с латинским (Опис. стр. 24), здесь нет, как и вообще нет никаких следов употребления Вульгаты. За Царствами следует (л. 263) книга Есфири, в том же переводе с еврейского, как и в синодальных списках, только доведённом до конца книги по еврейскому тексту, т. е. до 3-го стиха 10 главы, о чем скажем ниже. Потом (л. 269) – книга Песнь песней, с толкованием Филона Карпафийского, а не выбранная из него, как в синодальных. За сим (л. 296) в Екклесиасте сперва идёт один священный текст включительно до слов 12 стиха 1-й главы: азъ съборникъ быхъ царь надъ Израилемъ. Непосредственно за ними пишется (2, 14): мудраго очи въ головѣ его и другие тексты из разных мест книги, с толкованием отцев в две, три, пять и иногда десять строк, которое и оканчивается на словах (12, 5): процвѣтетъ кляпышъ и утыетъ ябредіе 2 . После сего снова пишется заглавие книги, такое же, как в начале её, крупное, киноварью: Книги, рекомые Екклесиаст и пр. Но заглавие это современною рукою зачёркнуто для показания, что следующее за сим не есть новая книга, но продолжение предыдущего; так как и действительно за сим (очень странно) пишется окончание 13-го стиха 1-й главы, прерванного в предыдущем чистом тексте книги, без толкования: въ Иерусалимѣ, дахъ сердце мое; далее до конца рукописи уже идёт один только священный текст. Такой же точно список находится в Румянцевском музее (№ CCIV по описанию Востокова, стр. 271), XVI в., приложенный митрополитом Макарием в Пафнутьев монастырь. Ясно, что синодальный текст книги Екклесиаста взят из подобного списка, с опущением толкования (хотя и не везде): потому что и в нем сперва читаются 12 стихов 1-й главы до слов: азъ съборникъ быхъ царь надъ Израилемъ, потом стихи 2, 14 и другие выбранные из толкования: мудраго очи въ головѣ его, до 12, 5: процвѣтетъ кляпышъ и утыетъ ябредіе, а за ними конец 12 стиха: в въ Иерусалимѣ, дахъ сердце и пр. (Опис. 1, 67–68). За Екклесиастом (л. 306) помещена книга Притчей, доведенная только до 5-го ст. 24-й главы. В самом тексте она имеет два значительных пропуска (19, 25–21, 3; 22, 5–23, 15) и разности от синодальных списков. За тем (л. 315–317) из книги Премудрости Соломоновой помещено несколько паремий. Текст пророков и некоторых других книг отчасти приводится в последующем за тем большом извлечении из Палеи и греческих хронографов. В конце рукописи находятся Апокалипсис (л. 341), с толкованием Андрея Кесарийского и книга Песнь песней (л. 449), текст которой извлечён из написанного выше (л. 269) толкования на неё Филона Карпафийского, с тою отменою против синодальных списков Библии, что слова толкования в оный не приняты (хотя и не во всех случаях) и самый текст в некоторых местах поправлен. Составитель списка, предшествовавший Геннадию и, очевидно, сбиравший книги библейские, не поместил ли бы в нём один чистый, без толкования, текст, и притом текст всех ветхозаветных книг, если бы он был под руками? Тоже самое представляет другой, недавно открытый список библейских книг 1507 г., сделанный в княжестве Литовском в Супрасльском монастыре. Цель и содержание списка означены на 1-м заглавном листе: «якоже пчела събираетъ съ всякаго цвѣта въ единъ сотъ и изливаетъ въ ядь сладку: тако и сіа книга изложена отъ всѣхъ въ едину» (т. е. от рассеянных порознь библейских книг собрана в одну). И за тем перечисляются следующие книги: 16 пророк – Осия, Иоиль... Иеремия, Даниил, Иов, Притчи, Соломон (Премудрость Сол.), от Царств 3, ключ паремьям, Екклесиаст, Песнь песней, Менандр , Иисус Сирахов, предисловие псалтырное, Псалтирь, из Псалтири главы песни псалтырной, ключ Евангелию, Евангелие и т. д. новозаветные книги. Из помещённого в Известиях Академии Наук (т. 8, 1859–60 г., стр. 144–150) преосв. Филаретом сведения о списке и замечаний о некоторых из сих книг видно, что книги пророческие здесь в том же тексте, какой и у Геннадия, с пропусками в книге Иеремии, не восполненными переводом с латинского, как у Геннадия, книги Притчей и Екклесиаста с теми же отличиями, какие у Геннадия, только в последней нет вставки 38 стихов в 12 ст. 1-й гл.; Песнь песней – в особом переводе, том же, какой представляет отдельный список Синодальной библиотеки по Описанию № 17. К тому же заключению приводят сохранившиеся до нас древние описи богатого книгами Волоколамского монастыря. В описи 1545 года (рукоп. Московской епарх. библиотеки № 689) а) до времён Геннадия не значится полной Библии, а только вышепоказанные же отдельные её части – Пятокнижие Моисеево (под именем Бытия); некоторые исторические книги и пророки, б) расположение их в описи показывает совершенное отсутствие мысли о полном составе Библии. Не в одном месте и не во главе духовных книг все они поставлены, а, смотря по содержанию, разбиты между разными книгами, именно: на л. 43 об. Пятокнижие (Бытие) поставлено пред Шестодневцом Златоуста, за тем книга Филона (т. е. Карпафийского – толкование на Песнь песней), летописцы; на л. 45 после Палеи, Амартола, Криницы и Зонарина Паралипомена стоят библейские книги: Паралипоменон, за ней книги Ездры в лат. переводе Геннадия (по нынешней описи № 11, см. о нем ниже), Иисус Наввин; на л. 46 приписаны несколько позже поступившие а) книга, въ десть, пророчество (т. e. 16 пророков) и б) книга Библея, въ десть, Митина писма слугы монастырьского. В описи 1591 г. (Епарх. библиот. № 688, л. 182 об.) хотя означенная Библия поставлена в начале книг бытийских Ветхого Завета и за нею следует Бытие (т. е. Пятокнижие), Шестоднев Василия Великого , Царства, но затем Палея, летописец Манассиин, хронограф Амартола, опять библейские книги Ездры, Иов праведный, книга Паралипомен – летописец, Филон Карпафийский. Вышеозначенное же пророчество (16-ть пророков) поставлено гораздо выше (на об. 171 л.), между творениями Григория Богослова и Василия Великого . По напечатании 1-го тома, мы просмотрели также издания, касающиеся и рукописей славяно-русских – Шафарика , Geschichte der südslawischen Literatur, Prag, 1864–65, Срезневского , Древние памятники письма и языка русского (Спб. 1863 г.), равно и юго-западных славян (1865 г.), также все вышедшие номера Гласника Общества сербской словесности, – но и там не нашли себе опровержения 3 . Скажем теперь о другом разряде возражений – от незнания, невникательности и небрежения в собрании библейских книг, взводимых критиком на архиепископа Геннадия. На это во-1-х заметим, как сказали мы и выше, что наши означенные выводы не основывались единственно на Геннадиевом собрании, а на общих соображениях славяно-русских рукописей по Свящ. Писанию. Тем не менее, по сущей правде, мы никак не можем отказать Геннадию ни в авторитете его личности, ни в важности его собрания относительно настоящего дела. В древней истории русской церкви лице Геннадия так известно и славно, что отнюдь не нуждается в наших похвалах и не боится порицаний (см. Филарета, Обзор русской духовной литературы, Харьков, 1859, §107, св. Геннадий). Ревность свою о церкви и чистоте учения он особенно показал в известной борьбе с жидовствующими, стоившей ему стольких трудов и неприятностей; просвещение своё и ревность по нём – в посланиях по делу жидовствующих, в заказанных им по этому же делу переводах с латинского Златого сочинения раввина Самуила (и доселе настольная книжка!) и против безверия иудейского также в учёном мире известного Николая de Lyra (Строева, Описание рукописей Царского, № 461). Далее Геннадий показал своё просвещение в составлении пасхалии на осмую тысячу лет, порученной ему от всероссийского собора, в церковном уставе, им же написанном, в послании его к митрополиту Симону о необходимости завести духовные училища, и в строгости, с какою он требовал от посвящаемых им приличных сану познаний. «Геннадий быв пущен, т. е. возведён на архиепископию, говорит Иосиф Волоколамский, яко лев на злодейственные еретики устремися, яко от чащи божественных писаний и яко от высоких и красных гор пророческих и апостольских учений» (Руднева, Рассуждение о ересях и расколах, Москва, 1838, стр. 95–96). С одной стороны упрёки жидовствующих, с другой римско-католиков, в неимении у нас на Руси полной Библии, побудили ревностного Геннадия к собиранию свящ. книг в один состав. Уже Добровский , учёный чех и патриарх славянских филологов, осматривавший наши русские и юго-западные славянские библиотеки, о деле Геннадия писал: этот знаменитый муж (dieser wichtige Mann) не первый ли начал собирать рассеянные отдельные части Ветхого Завета, чтоб составить полную Библию ? По крайней мере о другой древнейшей полной Библии нигде нет ни малейшего следа (Von einer ältern ganzen Bibel ist wenigstens nirgends die geringste Spur. Slavin, Prag, 1834, S. 159). В другом месте (S. 282) он прямо говорит, что честь собрания полной славянской Библии в 1499 г. принадлежит собственно русским и что поводом к тому послужили изданные в то время латинские, немецкие и две чешские Библии, и показывает, что в глубокой древности из Библии переведено было очень немного. После сего можно ли ожидать от Геннадия в настоящем деле такого невежества, невнимательности и небрежности, каковыми клеймит его рецензент? Самая важность случая вызывала энергию этого неутомимо-ревностного пастыря. И если он теперь текст некоторых книг извлёк из толкования, а другие вновь перевёл (не сам лично) с латинского: то, конечно, к тому заставляла его нужда, и во всяком случае легче было отыскать книги, если они существовали, нежели целиком переводить их вновь. Если в критике (стр. 14 и сл., 17) поставляются в вину Геннадиева собрания сделанные в его Библии исправления острожских издателей, потом наших исправителей при Петре I и Елисавете: то в этом виноват уже не Геннадий, а самые переводы, им передаваемые. Перевод же, особенно древний, какой бы он ни имел авторитет и преимущества, при последующих пересмотрах естественно должен подвергнуться исправлениям, как в отношении к точности и ясности его, так и в отношении чистоты и понятности языка его для современников. Естественно было сим издателям и исправителям сличить весь текст с греческим подлинником, неточности исправить, опущения восполнить, посторонние прибавки исключить (как оказалось в самых древних и лучших переводах Пятокнижия), представлявшееся в переводе с еврейского или латинского вновь перевести с греческого и все книги привести в порядок по греческому же кодексу. Самому Геннадию пересматривать и исправлять древний перевод не было возможности и надобности: он исполнил своё дело, собранием в одно рассеянного и восполнением недостающего относительно только состава книг, тем, что привёл все в порядок и снабдил предисловиями. Отсюда само собою падает заключение рецензента, что Библия Геннадия не была официально ни признана, ни принята (стр. 20). Если царь Иоанн Васильевич Константину Острожскому не другую какую прислал Библию , а Геннадиеву, если острожские издатели её положили в основание своего труда, её исправляли, а в других случаях так её держались, что, не говоря об ошибках перевода, приняли самые погрешности писцов (см. Описание, 1, 52, 61, 62, 73, 83, 91, 98, 107, 111, 123, слич. реценз. стр. 14), если её же употребляли и московские издатели 1663 г. (в чем и рецензент соглашается, стр. 16, 17), вполне удержав на основании её сделанный острожский перевод: то все это не показывает ли официального признания и употребления Геннадиевой Библии? В 1558 г., в славной просвещением Иосифовской обители, по указу царя Иоанна Васильевича, сделан был точный с неё список (Синодальной библиотеки № 2). Но ещё прежде сего в той же обители, слугою монастырским, написана вышепомянутая Библия, значащаяся в описях 1545 и 1591 года. В тоже время полный список Библии епископ рязанский прилагает в какую-то церковь (Синодальной библиотеки № 3). Эти примеры вместе указывают и на то, что другого полного списка Библии не было известно. Мы знаем ещё и отдельные списки книг библейских, переведённых Геннадием с латинского. Полное собрание книг этого перевода конца XV в. находилось прежде в библиотеке г. Погодина , теперь в Императорской публичной (Описание синод. рукоп. отд. 1, стр. 127 прим.). Другой полный же список XV–XVI в., современный преподобному Иосифу, находился в библиотеке основанного им Волоколамского монастыря, под № 9 и 11. Обе рукописи теперь в Московской Духовной Академии. Первая, № 9, содержит книги 1 и 2 Паралипоменон, Юдифь, Есфирь (в том же переводе с еврейского, как в синод. списках Библии), Премудрости Соломоновой и главы из прор. Иеремии 1–25, 46–51. Вторая, № 11, – три книги Ездры, Неемии, Товии, 1 и 2 кн. Маккавейские, 45 и 46 главы из прор. Иезекииля. Писец первой из сих рукописей, № 9, пометил на обороте 210 л.: «сѣ терати писаны на иосифа на волокъ», а на первом белом листе, кажется, собственноручная подпись преподобного: «иосифъ». Препод. Иосиф был сподвижник Геннадия против жидовствующих и в духовной литературе имел обширные сведения. Видно, что новый перевод вполне его интересовал. Одна глава из книги 1-й Паралипоменон, книга Товии и Юдифи, переведённые с латинского, находятся в сборнике XVI в. Новгородской Софийской библиотеки, принадлежащей ныне С.-Петербургской Духовной Академии (Летоп. Археограф. комиссии, вып. 3, Спб. 1865, Описание 24 сборников Новгородской Софийской библиотеки, стр. 36–37). В Волоколамской же рукописи, ныне Московск. Духовной Академии, № 10, XVI в., после книги Иова помещены находящиеся в Геннадиевой Библии предисловия, переведённые с латинского, именно: а) л. 69 предисловие на настоящую книгу (Библии) (в Описании Синод. библиотеки, № 1, л. 3), б) обозрение всех книг библейских, нач.: «Все священное писание разделяется в два завета (там же, л. 11), и в) оглавление книг, сущих в Библии, – их содержание (там же, л. 5). Первые две статьи отпечатаны и в Моск. Библии 1663 г. В Чудовской библиотеке в особой рукописи, по нынешней описи № 284, XVII в., списаны руками справщиков типографского двора все помещённые в Геннадиевой Библии предисловия и оглавления книг, как переведённые вновь с латинского, так и прежние с греческого – на пророков из Феодорита и Епифания, не исключая и известной приписки, вошедшей в неё (Геннадиеву Библию) из Упирева списка. Все это переписано, как видно, с 3-го синод. экземпляра полной Библия (по прежн. каталогу № 30) и приготовлено было к печатанию: потому что здесь по местам встречаются в тексте киноварные поправки для печатания, а иногда и критические на поле замечания, писанные почерком одного из типографских справщиков, часто являющимся на оригиналах тогдашних московских изданий. Все списание, видно, имело связь с печатным тогда изданием Библии поэтому самому синодальному списку под № 3 (см. Описание синод. рукописей, отд. 1, стр. 4 примеч. внизу). Тогда как сия рукопись таким образом также подтверждает официальное употребление Геннадиевой Библии, списки книг, переведённых с латинского, показывают, что сих книг не было известно в другом переводе, и в означенных знаменитых книгохранилищах теперь рады были им, хотя бы в тёмном переводе с латинского. Этот латинский перевод был употребляем и в сочинениях следовавших за Геннадием духовных писателей. В половине XVI в. известный отенский инок Зиновий, ученик преп. Максима Грека , опровергая рационалистическое учение Феодосия Косова, в книге своей «Истины показание, отпечатанной в Православном Собеседнике 1863–64 г., неоднократно приводит тексты из книги Премудрости Соломоновой, и всегда в переводе с латинского, согласном с Геннадиевой Библией (слич. Описание Синод. библиотеки, отд. 2, ч. 3, № 270). Напр., в главе 28 (Прав. Собес. 1864 г. февр., стр. 371–372) приводится Прем. 13, 10. 13–19 , где ст. 13: древо криво, сучія полно, изрыетъ настоятельнѣ по истощанію своему (Вульг. sculpat diligenter per vacuitatem suam, греч. λαβὼν ἔγλυψεν ἐν ἐπιμελείᾳ ἐργασίας αὐτοῦ), по уму его мастерства образует то, и уподобит образу человѣчу, ст. 14 или некоторому от животныхъ (alicui ex animalibus, ζώῳ τινὶ εὐτελεῖ), уподобит то, прочертающе красками и червленая творящимъ баканы цвѣты того украсивъ его всяко, ст. 17 и отъ существа своего и отъ сыновъ своихъ и отъ браковъ (et de substantia et de filiis suis et de nuptiis, περὶ δὲ κτημάτων καὶ γάμων) обѣты творяще и пр.; там же на стр. 374 – гл. 14, ст. 16–19, в ст. 17: издалеча же имъ образъ ихъ (умерших царей) изнесенъ есть являющи образъ царевъ, егоже почитати хотяху... стр. 376, гл. 12, ст. 13–16, 22–24, 27, в ст. 14: ниже царь, ниже тиронну (чит. тироннус, как в синод. рукописи, лат. tyrannus) предъ тобою взыщутъ (inquirent, ἀντοφθαλμῆσαι δυνήσεται) тѣхъ, ихъ же погубилъ еси..., ст. 22 егда даеши намъ наказаніе (cum ergo das nobis disciplinam, ἡμᾶς οὖν παιδεύων) враги наша многащи (multipliciter, ἐν μυριότητι) біеши... и егда о насъ судится... ; на стр. 377, 378, гл. 13, ст. 1–9, в ст. 1: суетни же вси человѣци (соответствующего греческому φύσει в латинском нет)... и от сих иже водится блага, не могоша уразумѣти его, иже есть (et de his, quae videntur bona, non potuerunt intelligere eum, qui est, καὶ ἐκ τῶν ὁρωμένων ἀγαθῶν οὐκ ἴσχυσαν εἰδέναι τὸν ὄντα), ст. 2 или воздвиженъ аеръ... или солнцу или лунѣ (aut citatum aerem, aut solem et lunam, ἢ ταχινὸν ἀέρα, ἢ φωστῆρας οὐρανοῦ), ст. 5 о величествѣ бо красотѣ познаннѣйши мощи творецъ сихъ видѣти (а magnitudine enim speciei et creaturae cognoscibiliter poterit creator horum videri, ἐκ γὰρ μεγέθους καὶ καλλονῆς κτισμάτων ἀναλόγως ὁ γενεσιουργὸς αὐτῶν θεωρεῖται). Точно также ст. 1 и 5 читаются и в гл. 29, печ. 1864, мар. стр. 412. Там же (февр. 1864), на стр. 383, приводится из гл. 14 стихи 12, 13, 15, 17, – последний читается: лучши бо есть сихъ (истукановъ) тои, кто ихъ почитаетъ (melior enim est ipse his, quos colit, κρείσσων γάρ ἐστι τῶν σεβασμάτων αὐτοῦ); яко бо той живъ, аще и будетъ смертенъ (cum esset mortalis, на греческом соответствующих сему слов нет), тѣже никогда же. Все сии места, очевидно, переведённые с латинского, буквально сходны с Геннадиевым списком Библии. Места, приводимые в сем же сочинении Зиновием из других священных книг по древнему переводу с греческого, из Пятокнижии, псалмов, пророков, Нового Завета, также точно читаются и в Геннадиевой Библии (см. Опис. отд. 2, ч. 3, стр. 326). Столь глубоко сведущий в Св. Писании и начитанный Зиновий ужели бы и из Премудрости Соломоновой не привёл текст в древнем же переводе, если б он был в его время, а не в этом латинском тёмном и плохом переводе? Что касается до древних и лучших переводов некоторых книг, яко бы ускользнувших от руки собирателя Геннадия, и неудовлетворительности представленных им – книги Псалтири, Есфири, Песни песней и Нового Завета: то мысль рецензента об этих лучших переводах неосновательна и составилась то по недоразумению, то по преувеличению и т. п. Прежде всего заметим, что рецензент, для облегчения своего, ограничиваясь одною Синодальною библиотекою (стр. 20), мнимо-лучшие переводы сии указывает из той же области Синодальной библиотеки, исследованием которой и занимаются описатели, и по их же собственному описанию, – как будто они сами не могли сего заметить, если бы дело действительно было так и клонилось к их обличению! Это называется – платить долг капиталом самих кредиторов. Основательнее бы поступил рецензент и для науки было бы интереснее, если бы потрудился взять во внимание другие библиотеки и оттуда представить данные в опровержение выводов. Из Синодальной библиотеки он указывает (стр. 20) на пергам. Псалтирь XIII в. (по Описанию № 13), которая, не смотря на старость писца (!), выдержала тщательно древнейший текст во всей его свободе и свежести, и упрекает Геннадия, что он не воспользовался её особенностями. Но в Описании (отд. 1, стр. 62–63) замечено и показано, что Псалтирь в Геннадиевой Библии помещена с древнего списка и содержит перевод весьма древний, согласный с текстом при толковании с именем Афанасия Александрийского , перевод коего относится к древнейшим памятникам славянской письменности, также и с текстом означенной Псалтири XIII в. Никак нельзя доказать, чтобы список XIII в. действительно передавал во всей чистоте древнейший текст. Из показанных в Описании (там же) особенностей его видно, что Чудовская Псалтирь с толкованием Феодорита Кирского XI в. во многих случаях согласна не с ним, а с текстом Геннадиевой Библии, хотя и в этом списке (XI в.) священный текста нельзя вполне признать первоначальным, исшедшим от славянских просветителей. Известно, что списки книг библейских, при единстве перевода, часто представляют один против другого частные отличия в языке, переводе или чтениях (вариантах), показывающих издавна начавшиеся исправления первоначального текста или вольность переписчиков. Список и древний может быть неисправен и содержать поправки, а младший – представлять текст в древнейшем виде; в одном месте известный список передаёт текст лучше другого, в другом – хуже и т. д. Г. Востоков замечает то и другое, напр. о списках древнейшего перевода Пятокнижия и пророков (Опис. Рум. музея, стр. 33–34, № XXVIII, XXIX). В таком случае от собирателя трудно требовать, чтобы он избрал тот или другой список. Что касается до употреблённого Геннадием списка Псалтири, то мы думаем, что текст его даже преимуществует пред рекомендуемым ему списком XIII в. Он представляет и древний и более исправный перевод, напр. в тех самых особенностях, какие поставлены на вид в Описании (стр. 63–64). В списке XIII в. Пс.1:4 ѥго же въскрываѥть вѣтръ (ἐκρίπτει – переводчик думал, что это глагол κρύπτω), № 1 – възмѣтает (правильно понято от ἐκ и ῥίπτω); 67, 12 гл҃ъ вл҃говѣствующимъ (εὐαγγελιζομένοις), № 1 – бл҃говѣствующимъ. Оба эти текста так точно, как у Геннадия, читаются и в вышеозначенной Чудовской Псалтири XI в. В пользу Геннадиева текста говорит и то, что при всех последующих исправлениях он удержался и доселе читается в изданиях. Приписав описателям предположение (об исправлении текста Псалтири самим Геннадием), 4 рецензент (стр. 21–22) пускается в предположения о незнании или неупотреблении Геннадием и сейчас помянутого Чуковского списка Псалтири XI в. , и других древнейших и важнейших памятников (каких именно, не показывает). Знал или не знал Геннадий означенную рукопись, это – вопрос не важный; но как это была не Псалтирь собственно, а толкование на неё: то, когда у Геннадия был древний и прямой текст Псалтири, не следовало ему обращаться к толковому тексту, каковой, вероятно, и в Новгороде был, и ещё не в одном списке. Далее Геннадий упрекается в неупотреблении какого-то древнейшего и лучшего текста книги Навина, Судей и т. д. до Царств включительно, представляемого будто бы отдельным синодальным списком сих книг по Описанию № 12. Но в Описании (л. 180–181) сказано, что перевод сих книг в № 12 тот же самый, что и в Геннадиевой Библии. Весьма немногие и не важные примеры таковых разностей (в Описании представлено их только четыре или вернее три, потому что четвёртый – явная ошибка писца) ничто не значат в сравнении со всем содержанием и суть только частнейшие оттенки, какие, как заметили, обыкновенно являются в списках, если вполне сличить один с другим. Что эти отличия не составляют какой-нибудь особенной редакции, а суть случайные поправки, видно и из того, что в чудовском отдельном списке всех означенных книг, XV в., под № 25 (по прежн. описи № 46), равно и в академическом, иные места, приведённые в Описании, читаются по cинод. списку № 12, а другие по Геннадиевой Библии. Ещё слабее указание рецензента (стр. 22) на книгу Есфири в № 12, происшедшее более от недоразумения. В ней, по замечанию описателей, три стиха 9-й главы, заключающие книгу, переведены с еврейского, а в списках Библии – с Вульгаты. Отсюда Геннадий упрекается, что не воспользовался текстом книги по № 12, как будто в Описании не сказано, что текст её здесь тот же самый, что и в списках Библии, и как будто при этом что-нибудь значит разность только в трёх стихах (если рецензент не воображал более) и вариант: староста вместо тивун 5 ! Мы покажем естественную причину, почему сии три стиха в Геннадиевом списке явились не в том же переводе с еврейского, как вся книга. Геннадий хотел восполнить в книге еврейский текст (свящ. критикою вообще признаваемый неполным) теми прибавочными главами, какие находятся в Вульгате, равно и у LXX, а по открытиям Росси даже и в некоторых еврейских кодексах, и какие были принимаемы наравне с еврейским текстом, как в иудейской, так и в христианской церкви, и помещены, хотя не в том порядке, и в нынешнем нашем издании Библии (см. Die heilige Schrift des Alten Testament, Deveser und Scholz, Frankfurt am Main, 1833, II Theil, Band 3, S. 213, Einleitung in das Buch Esther, § 4). Так как означенными тремя заключительными стихами 9 главы (по евр. тексту) в Вульгате начинается 10 глава: то Геннадию, принявшему все эти прибавочные главы из Вульгаты, естественно было, оставя прежний перевод сих стихов с еврейского, вновь перевести их с латинского. Такое указание дополнения и перевод его, хотя, по обстоятельствам, с латинского, не лучше ли, напротив, поставить в заслугу Геннадию, признанную и потомством, поколику оно принято и в печатный Библейский текст, только в переводе с греческого? Обвиняется также Геннадий, что не воспользовался переводом Песни песней, какой представляется в синод. рукописи по Описанию № 17, XVI в., сделанным прямо с книги, а не извлечённым из толкования, как у Геннадия, и, по рецензенту, более точным и древним, нежели тот. При этом рецензент поставляет на вид ещё какой-то особый, самостоятельный перевод книги Песни песней, принятый острожскими издателями (стр. 22–23). Но рекомендуемый перевод в рукописи под № 17-м мало известен по своему происхождению и употреблению, тогда как в древности обыкновенно является книга Песнь песней с толкованием Филона или извлечённая из него. Кроме синодального списка № 17, сборника № 579, XVI в. (см. Опис. Синод. библ., отд. 3, ч. 3, стр. 616), и вышепомянутого супрасльского списка Библии 1507 г., мы нигде не находим того перевода в описанных или известных нам библиотеках; а в библиотеке Чудова монастыря (№ 8), равно и Моск. исторического Общества (отд. I, № 171, по Описанию Строева) находятся пергаментные списки Филонова толкования, оба XIV в., или в том же Обществе (отд. I, № 189) бумажный список XV в., а у Царского (по Описанию Строева № 579) XVII в., у Толстова (отд. I, № 62 и отд. II, № 267) – перевод Скорины. В вышепоказанном списке Библии г. Ундольского XV в., находящемся ныне в Московск. музее, после того как в ряду библейских книг, между книгами Соломона (л. 269), написана была Песнь песней с толкованием Филона Карпафийского, под конец списка (л. 449) помещена, она же в извлечении из сего толкования с отнятием, хотя и не везде, признаков заимствования и кое-где с поправками самого перевода, хотя он имеет те же опущения целых стихов и речений, кои показаны в Описании (стр. 75). Спрашивается: за чем было нужно собирателю этой Библии снова помещать, а другим исправлять текст книги в этом извлечении, если бы имел такую известность, употребление и важность другой перевод, указываемый рецензентом? Далее, этот указываемый перевод отличается только большею буквальностью, а поэтому он тёмен и в языке представляет местами странную смесь некоторых древних слов с поздними и народными, как это можно видеть и из приведённых в Описании примеров (стр. 198–199). Ἀδελφιδός, выражающее любезность, – братец, не хорошо там переводится 1, 12. 13. 15; 2, 3. 8. 10. 16. 17; 5, 1 и всегда брату-чад, т. е. племянник, лучше в № 1–3 – брат. Приведём ещё следующий пример 5, 13: челюсти е҆го ꙗ҆ко ча́ша а҆ромаⷮ. растще ми́ротворе́нїе (σιαγόνες αὐτοῦ ὡς φυταλιαὶ τοῦ ἀρώματος, φύουσαι μυρεψικά), № 1–3 – ланитѣ е҆го ꙗ҆ко със ⷣ вонь (арамаⷮ – другой перевод того же слова) прозѧбающи блг҃овонїе. От двойного перевода не свободен и рекомендуемый текст, как видно из конца книги 8, 14: и҆ оупоⷣ ⷪбисѧ се́рнѣ, и҆ли пте̾нц лана на горы а҆ромаⷮ во́нѧмъ (ἐπὶ τὰ ὄρη ἀρωμάτων). В подтверждение глубокой древности этого перевода, рецензент указывает (стр. 23) на сохранившиеся в нем какие-то следы глаголицы: но как это раскрыть он хочет далее, то и мы до времени отлагаем замечание на эту странность. Допустив однако, хотя не решительно, до-Геннадиевскую древность перевода, мы можем согласиться с рецензентом, что Геннадий мог бы воспользоваться некоторыми местами этого перевода, если б занимался пересмотром текста; но он, сказали мы, не был, и не мог быть таковым рецензентом или издателем. Что касается ещё третьего, будто бы самостоятельного перевода, принятого острожскими издателями, то мысль эту рецензент, не сделав сличения, не вникнув и в представленные в Описании примеры (л. 198–199), вывел, кажется, из неправильно им понятых слов описателей (л. 76): «Острожские издатели Библии передают текст сей книги в ином переводе с греческого, весьма близком к нынешнему славянскому». Но это значит не то, чтоб они взяли какой-то ещё особый перевод, а то, что они, не буквально передавая (Геннадиев) перевод (как сделали с текстом Псалтири, Опис., стр. 65), сами составили свой перевод с греческого. Впрочем, у них при этом в основании был тот же Геннадиев извлечённый из толкования перевод, так что, собственно говоря, они только исправляли и дополняли его, как это видно на каждом шагу. В острожском издании буквально по № 1–3 читается (2, 13): смоквы (№ 1–3 смокы) изнесе цвѣтъ свой, винограды зрѣюще даша воню (ἡ συκῆ ἐξήνεγκεν ὀλύνθους αὐτῆς, αἱ ἄμπελοι κυπρίζουσιν), № 17 – съмоковница и҆зде ̀ ̀ поупкъі своа виногра ⷣ ̀ ̀ цвѣтоуⷮ даша воню; 5, 1, остр. по № 1–3: и да ястъ (№ 1–3 ꙗ҆жь) от плода верха дубоваго, № 17 – краа̀ вѣтвии е҆го (καρπὸν ἀκροδρύων); вышеприведённый по № 1 и 17-му 13-й стих в острож. читается: ланиты его, яко фіалы ароматъ (исправлено), прозябающіи благовоніе, ст. 14 – руцѣ его круглѣ, как и № 1–3 (τορευταί), № 17 – стръга́нѣ. За тем критик сделал три замечания о книге Премудрости Соломоновой. Во-первых, из того, что в том же синодальном списке № 17 перевод с Вульгаты против № 1–3 представляет некоторые особые объяснения латинских слов, он предполагает, что может быть перевод сделан не самими составителями Геннадиевой Библии, но несколько прежде и отдельно. Но хотя описатели и не утверждали прямо, чтобы книга Премудрости переведена была по воле Геннадия и выводы их не страдают от того или другого решения этого вопроса; однако они могут теперь заметить, что предъявленные прибавления не дают ещё права к заключению рецензента. В бывшем Погодинском древлехранилище (№ 9 и № 84) вышепомянутые списки книг, в № 1–3 переведённых с латинского, и по времени и по всем другим отношениям имеющие ближайшую связь со старшим списком Библии № 1, в таковых объяснениях латинских слов также имеют против него, хотя очень редко, то прибавки, то убавки, или же вариант перевода, поставленный в № 1 на поле, принимают в текст, а слово текста выносят на поле. С другой стороны сделанная в заключении книги Премудрости по № 1–3 выписка из Николая Лирана (Опис. стр. 79) даёт повод думать, что книга переведена по воле Геннадия, как мы сказали, употреблявшего сочинения Лирана и против жидовствующих и поместившего подобную из Лирана выписку и в заключении переведённой по его именно повелению 2-й книги Маккавейской (Опис. стр. 129). Далее рецензент, замечая в этой же книге Премудрости паремии, переведённые с греческого, говорить, что Геннадий мог бы избежать перевода с латинского, по крайности в некоторых местах, если б обратился к паремьям. Отвечаем: в списке помещены только три небольшие паремии в порядке стихов: первая – 5, 15–6, 3; вторая: 3, 1–9; третья: 4, 7–15, да две паремии составлены из разных отдельных стихов и полустиший, первая: 4, 1. 14; 6, 11. 18. 21–23:7, 15. 16. 21. 22. 26. 27. 29; 10, 9. 10. 12; 2, 1. 10–17. 19–22 и вторая: 4, 7. 16–20; 5, 1–7 (Опис. стр. 196–197). Изо всего этого велико ли было бы приобретение для переводчика и какого стоило бы труда ему в XV в., при неимении симфоний или Библии с показанием стихов, разбирать по одиночке все эти стихи и определять положение их в целой книге, и какая была бы пестрота и какое смешение языков, если бы в одной главе два, три или один стих и даже полустишие переведены были с греческого, потом столько же с латинского, потом опять с греческого и т. д.! Наконец в упрёк Геннадию рецензент замечает: «Острожское издание здесь (в книге Премудрости) исполнило долг свой, сообщив перевод с греческого». Как сей долг был исполнен и как при этом не лишним оказался и перевод Геннадия, приводим слова Описания, которые мог видеть и сам рецензент, сделавший такое замечание (Опис. стр. 79): «У острожских издателей находится иной перевод книги Премудрости с греческого, но они пользовались и переводом списков не только в тех местах, где он соответствует греческому тексту, но иногда и там, где по Вульгате уклоняется от него» (приводятся примеры). Наконец из ветхозаветных книг рецензент касается текста и книг пророческих, хотя так древен и хорош текст их в Геннадиевом собрании, так удачна была мысль извлечь его из толкования, известного у нас уже в списке 1047 г. «Один синодальный список по Описанию № 19, XVI в., – говорит он также в упрёк Геннадию (стр. 23), – содержит в себе перевод с греческого нескольких глав, взятых Геннадием в переводе с латинского». Ничего такого нет. Рецензент не понял сказанного об этом списке в Описании, и – выразил такую странность. В Описании (л. 208) сказано: «Перевод (книг пророческих в № 19) тот же, какой и в полных списках Библии, за исключением глав, переведённых в сих списках с латинского». «За исключением глав» очевидно значит, что глав сих вовсе нет в списке, а не то, чтоб сии главы были в том же переводе с греческого, а не с латинского, как вообразил рецензент. Известно, что в списках Библии перевод пророков заимствован из толкования, имеющего пропуски некоторых глав и стихов. Откуда же могли взяться в № 19 сии главы, на которые не было и толкования? Не далее как о предыдущем списке (стр. 203) замечено, что в нем вовсе нет сих глав, потому что нет их при толковании. Тоже говорится и об этом списке № 19. Если б сверх чаяния встретились означенные главы в списке № 19 в древнем же, как и прочие, или и другом каком переводе с греческого: то описатели ясно бы выразили такую замечательность и самый перевод не оставили бы без объяснения. За тем, эту мнимую особенность – перевод тех глав с греческого – рецензент навязывает, уже совершенно непонятным для нас образом, и предыдущему списку № 18, тогда как о нем на показанной странице, с означением недостающих в толковании глав, прямо сказано, что «нет их в тексте, потому что их нет и при означенном толковании». Действительные же особенности этого списка, некоторые «любопытные» чтения, встречающиеся и в острожском издании, рецензент признает заимствованными в издании из этого списка и упрекает Геннадия, что он не воспользовался таковыми чтениями. Не споря в том, что в рукописи означенные варианты списаны с острожского издания, мы можем согласиться с рецензентом, что наоборот издание взяло их из сей рукописи. Рукопись, судя по смешанному употреблению в ней юсов и обыкновенно ь вместо ъ , должна быть южного происхождения, может быть летами и ранее 1581 года, а потому острожские издатели, для своего дела тщательно искавшие списков и на юге, могли иметь её под руками. Что же касается Геннадия, то а) список № 18 и подобные ему могли и не попасть в руки Геннадия или по месту происхождения их – на юге, или по времени – позже самого Геннадия, и б) если б Геннадий и имел возможность приобресть список № 18, то примером острожских издателей не следует упрекать его в неупотреблении вариантов сего списка; вариантов в нем, как видно из Описания, очень немного, и они по своей одинокости, а иногда и странности, таковы, что ввести их в текст, как сделали острожские издатели, в замен настоящего чтения, неудобно. Если в Описании названы они «более или менее замечательными», то именно по этой особенности и странности их. Не явная ли напр. в них ошибка перевода, ( Иез.10:10 ): ѡбличѐ въ четыреⷯ (ὁμοίωμα ἓν τοῖς τέσσαρσιν), когда числительное ἕν принято за предлог ἐν? Потому-то у нас как Петровские, так и Елисаветинские исправители, с гораздо большими пособиями против острожских, не приняли ни одного из этих вариантов. И самые острожские издатели приняли оные совершенно случайно, потому что в тексте пророков они вообще рабски следовали московскому списку Библии (Опис. стр. 91, 98, 107, 111, 123). Приступая к новозаветным книгам, рецензент сперва, как бы по вине Геннадия, подвергает унижению и все древнее духовенство русское, черное и белое, и возвышает перед ним народ и общество (стр. 24). Из приписок на синодальных рукописях писцов, заказников, вкладчиков и владетелей он заключает, что сии рукописи (преимущественно Св. Писания) «привлекали внимание и были в употреблении людей отнюдь не какого-нибудь избранного кружка, а всех слоёв народных без различия и ограничения ни званием, ни состоянием, ни полом, и что тот ошибается и напрасно думает оказать услугу древней Руси, кто источник её духовно-нравственной образованности выводить из одних монастырей и одного духовенства, как думают (по словам самого рецензента) между прочим некоторые знатоки нашей истории». Отнюдь не отвергая в древней Руси образования, так сказать, церковного и духовного, мы естественно тогдашнее общество представляем в соприкосновении и зависимости от церкви и духовенства; но не согласны в этом отношении дат преимущество пред духовенством народу и обществу. И всякий может видеть как слабы, натянуты и туманны у рецензента доказательства этой странность, более нанесённой, как мы думаем, поветрием 1857 и следующих годов; которое теперь, слава Богу, уже ослабевает... Мы обратим внимание сперва на означенные приписки, будто бы показывающие всеобщее распространение книжного духовного образования в древней Руси. 1) Эти приписки взяты из всего периода славяне-русской письменности, от XI. века до XVIII, а не ограничены временем Геннадия или близким к нему, и потому не удивительно, что на таком огромном пространстве встретится много имён из разных сословий, имевших какое-нибудь отношение к памятникам духовной литературы. 2) Из приведённого по припискам перечня сословий нужно исключить: а) дьяков и писцов, как только скреплявших или писавших рукописи для других; б) старость церковных, как только закащиков, а не владетелей рукописей; в) кожевников, пивников и плотников, потому что слова: мастера кожювна ⷨ и҆ пивно ⷨ и҆ плотни҇ⷱ значатся не на списке Апостола (по Описанию № 46), а на одном из трёх, приклеенных к нему, столбцов помянника, каковые всякий православный подавал в церковь, и при том, как видно, выражают не трёх разных мастеров, а одного, совмещавшего все три ремесла (Опис. стр. 297). Остаются за сим только одни духовные, царские и другие знатные и богатые лица, неизвестный по прозвищу садовник и крепостной человек XVII века (Опис. стр. 189, 273). 3) Большая часть из означенных в приписках лиц были только вкладчики церковных и духовных книг в церкви и монастыри, до изобретения книгопечатания побуждавшиеся к тому настоятельными нуждами церквей и просьбами священнослужителей. В этом случае сами же церкви и монастыри были источниками, а духовные лица указателями к списыванию книг. С этой же предзанятой точки зрения о всенародном образовании рецензент старается объяснить большинство списков апракосов пред четвероевангелиями или тетрами до XV в., выводимое описателями «из удобства апракосов для церковного употребления». Что апракосы столько же были распространены в домашнем употреблении для душеспасительного чтения, как и в церковном при богослужении, рецензент (стр. 26), по указанию Описания (стр. 289), ссылается на Румянцовский музей, где их в периоде от XII до XIV в. представляется 12 списков, а тетроевангелие только одно. Как будто Румянцовский музей, в противоположность Синодальной библиотеки, есть прямой представитель мирских рукописей и народного образования! Известно, что в частные собрания и публичные библиотеки вошло много собственно церковных книг. Все церкви в России до изобретения книгопечатания довольствовались рукописными книгами; между тем в церквах их теперь почти вовсе нет. Куда они попали, как не в означенные собрания? Это, при известном старании, как говорят, схоронить концы, подтверждается многими уцелевшими подписями на рукописях как прочих собраний, так и Румянцевского. Из числа 13 рукописей, шесть являются здесь с подписями, по коим они приложены были в разные церкви духовными лицами и князьями – № 104, 105, 106, 108, 112, 114. Таковы же могли быть многие из Евангелий и не подписанных, или утративших подписи. Когда таким образом оказывается несостоятельным самое положение о преимущественном, как говорит рецензент, распространении апракосов в народной жизни, чем в церковном употреблении, нет нужды разбирать нам и дальнейшее у него объяснение этого мнимого явления (стр. 27–28). Здесь мы заметим только следующее. Апракосы ставятся в параллель некоторым ветхозаветным книгам, текст которых с толкованием, как яснейший, по Описанию (стр. 135), чрез частное употребление более распространился, чем чистый текст без толкования. «Стало быть, замечает рецензент, не по употреблению одного духовенства, а по употреблению всеобщему и народному наиболее они распространились и сохранились, и стало быть от этого же зависело и наибольшее распространение списков Евангелия недельного». Но кому более интересно и нужно знать смысл священных книг – ужели более народу, нежели духовенству, и не в монастырях ли и не для них ли списывались толкования? Это частное употребление таковых книг ближайшим образом у духовенства и в обителях и разумели описатели. Но рецензент, превратно употребив здесь мысль Описания в свою пользу, далее (стр. 51) совсем её отвергает и осмеивает! От того же народного употребления производятся (стр. 29) и списки четвероевангелия , или расположенные по порядку евангелистов, – и здесь рецензент, противореча самому себе, предыдущим своим положениям, меньшинство их в сравнении с апракосами до XV в., вслед за Описанием, объясняет тем, что они были в употреблении народном и частном, но не составляли необходимости для храма и службы; и следовательно большинство апракосов производит от употребления церковного. При этом мы должны объяснить, что если в Описании тетроевангелиям приписывается более частное употребление, то опять разумеется отнюдь не какое-нибудь народное, как толкует рецензент. Нет сомнения, что первоначально св. Кириллом переведено Евангелие для чтения церковного, апракосное: но с ранних же лет вера и любовь к Спасителю, находя эти чтения не всегда в хронологическом или употребляемом евангелистами порядке и не в надлежащей полноте повествования, могли требовать для надлежащего и полнейшего обозрения жизни и учения Спасителя перевода Евангелий в том подлинном виде, как они вышли из рук богодухновенных повествователей. При этом был пересмотрен, дополнен и приведён в надлежащий порядок евангелистов прежний перевод апракосов, – и таковой труд Шафарик предположительно усвояет ученикам Кирилла и Мефодия, Клименту или кому-либо из его товарищей (Известия Академии Наук, т. I, стр. 388, выписку см. ниже). Во всяком случае очевидно, что таковая мысль принадлежала если не самим славянским первоучителям, то предстоятелям и пастырям юной церкви славянской, – и чтение Евангелий, по изложению самих евангелистов, прямо требовалось правилами древнего иночества; потому в тетрах обыкновенно и встречаются разметки по дням для келейного иноческого чтения (Опис. стр. 291). С другой стороны тетры, как мы сказали, принявшие перевод тех же апракосов, подобно сим, скоро вошли и в церковное употребление. Потому для этого употребления в тетрах часто показываются зачала, первые и последние слова, как начинать и оканчивать чтение и где нужно преступить, часто также в них читаются записи о вкладах в церковь, как например в мнимо-мирском Румянцевском собрании в тетрах под № 122, 124, 126, 127, 131, 132, 135, 141, то есть почти сплошь. И самые старшие глаголические списки тетроевангелий, Григоровича XI–XII в. и Зографское XII в. (Известия Академии Наук, т. I, стр. 88, 340), – каких-то Х-го века списков, упоминаемых рецензентом, мы не знаем! – имели церковное назначение или употребление (Срезневского, Древние глаголические памятники, Спб. 1866, стр. 93, 117). Обратное явление – размножение тетров сравнительно с апракосами с XV в., описатели объясняли (стр. 289 и след.): а) порчею текста апракосов при частых списываниях и произвольных исправлениях, которая, вероятно, и побудила св. Алексия митрополита сделать вновь перевод всего Нового Завета: б) большею целостью и исправностью текста в тетрах, пересмотренного в Константинополе и распространившегося в южных славянских странах, с предисловиями Феофилакта болгарского . При этом дано место и помянутому употреблению тетроевангелия в иноческих обителях. Но рецензент и это явление думает вывести из каких-то нужд (самим не обозначенных), обстоятельств и судеб народа (стр. 29). При чем на основании непростительного промаха он извращает мысль описателей о переводе Алексия митрополита 6 и распространение у нас тетров определительно производит из Валахии и Молдавии, превознося их в рассуждении православия и просвещения. Предоставляем судить это иным, а сами заметим следующую за сим, также оригинальную, мысль рецензента, будто по происхождению из этой страны – Молдавии – и отличию тамошней письменности от древнеболгарской и заподозрено было и совсем запрещено патриархом Филаретом Четвероевангелие (в Описании под № 37), писанное в 1537 г. Совсем иное говорит запись или справка об этом списке, буквально приведённая в Описании (стр. 275). Наконец и в списках Апостола, по рецензии, также преимуществует употребление народное (л. 33 и след.). У ступая церкви один только недельный или, как Евангелия апракосы, по дням расположенный Апостол, составитель рецензии ко всеобщему употреблению народа относит толковый Апостол и полный или в том виде, соответственном тетроевангелиям, как он вышел из рук св. апостолов. При этом полагает, что прежде всех самими славянскими первоучителями переведён Апостол недельный; потом в след за ним, в первое же время славянства, для уразумения народного, – толковый, представителем коего является синодальный список XIII в.; равновременно с сим или немного позднее Апостол полный, исключительно нужный для народного употребления, появившийся в то время, когда народ, привыкший к чтениям недельного Апостола во храме и при службе и достаточно уже дома вникнувший в его смысл с помощью Апостола толкового, постепенно созрел умом и верующим сердцем, чтоб списывать и употреблять Апостол полный, без применения ко дням и праздникам, в тексте отдельном от толкования. Не будем повторять сказанного уже выше и всякому очевидного, что забота о Свящ. Писании и о уразумении его долженствовала быть и была ближайшею и задушевною прежде всего пастырям и учителям церкви, следовательно духовенству, а не народу; обратим внимание на время появления в переводе означенных трёх видов Апостола. Что первоначально переведён недельный Апостол, в этом нет сомнения. Что в след за ним явился толковый Апостол, рецензент выводит из того, что в помянутом списке его XIII в., по указанию Описания, священный текст переведён не вместе с самим толкованием, но взят уже готовый, задолго до него бывший и, по словам рецензента, восходящий к первому времени славянства. Странно: да это самое и должно служить знаком, что перевод толкового Апостола не современен с переводом свящ. текста, или сделан не в след за ним, а гораздо позже его. Если б он был современен, то такой разности, какая здесь бросается в глаза, в переводе толкования и текста не оказалось бы: современный переводчик толкования употребил бы те же формы, слова и способ переложения, какие в тексте, или близкие к ним. Но поздний, освободив себя от перевода текста, приставил существовавший до него перевод в заголовке отделений; и как в самом толковании нередко приводились и слова текста, то он сам переводил их совсем иначе, нежели как они стоят в заголовке, чрез это и обнаруживается заимствование им готового, древнего перевода. Частнейшее исследование о переводе сего толкования в параллели с текстом, помещённое во 2-й книге Описания синод. рукописей, или составляющей первую часть 2-го отдела (стр. 146 и след., 153, 161 и след., 166), показывает и поздний язык, и недостатки перевода. Тоже самое, что в толковом Апостоле, замечается в словах св. Григория Богослова с толкованием Никиты Ираклийского, где также текст Григория взят древний, а перевод самого толкования гораздо позднее его (см. Описание синод. рукописей отд. 2, часть 2, стр. 74–75). Что касается полного Апостола, то по такому же отношению его к недельному, какое находится между Евангелиями апракосами и тетрами, скорее можно думать, что те же вышеозначенные побуждения, вызвавшие четвероевангелие, вызвали, может быть единовременно или вскоре, и полный Апостол, то есть в ранние ещё времена, прежде толкового Апостола. Шафарик действительно перевод или рецензию четвероевангелия и полного Апостола относит к одному времени и даже к одним и тем же лицам. Он говорит, что вероятно Климент или кто-нибудь из его товарищей – Наум, Ангелар, Савва или Горазд – принёс (первоначальный) перевод чтений Евангелия и Апостола (недельных) в Болгарию, занялся здесь довершением его, снова пересмотрев то, что уже было переведено, и, приведши в порядок четыре Евангелия и Послания, с дополнением недосдававшего, переодел кириллицу в глаголицу (Записка Шафарика О глагольской письменности, в Известиях Акад. Наук, т. I, стр. 388). Чтение полного Апостола также требовалось келейным правилом в обителях (см. в Описании № 51, стр. 322). Надобно впрочем сказать, что древних списков полного Апостола нам неизвестно. Доселе мы говорили на вводную мысль рецензента, так возвышающего народ в употреблении рукописей евангельских и апостольских. Возвратимся теперь к делу Геннадия. Рецензент, передавая вкратце и с своей точки зрения замечания описателей о тексте древних до XV в. Евангелий и Апостолов недельных (стр. 32, 37, 38), упрекает Геннадия, что он не воспользовался сим текстом, а употребил другой, более принятый в его время. Скажем сперва, что при этом и подобных упрёках XV век, притом у нас на Руси, воображается в таком же научном положении, при таких же учёных требованиях и средствах, как нынешний. По если и возложить на Геннадия обязанность редактора текста или издателя, означенный выбор его заслуживает не порицания, а напротив одобрения. Текст в древних списках недельных так был разнообразен в вариантах (lectiones) и переводе, варианты эти иногда были так одиноки и исключительны, поправки в переводе так произвольны и странны, списки так противоречили и один другому и сами себе, что трудно было из этого хаоса извлечь хороший текст и выйти из него благополучно. Потому-то, – заметили описатели (стр. 290), – святитель Алексий лучше решился вновь перевести весь Новый Завет , чтоб исправить распространившееся повреждение и дать тексту надлежащую прочность. Но Геннадий в сем случае поступил очень хорошо, и пример его в судьбе новозаветного текста у нас русских и сообразующихся с нами славян имел весьма великое значение и дал (не касаясь латинского элемента) этому делу лучший оборот. Геннадий избрал текст, в отношении и вариантов и перевода, лучший и определеннейший, нежели у самого святителя Алексия, текст исправленный в Константинополе, и может быть ещё на Афоне, текст, выдержавший испытания и острожских издателей и Петровских с Елисаветинскими исправителей, и вошедший, с немногими переменами, в наши издания. Достоинство же нашего печатного общепринятого текста (хотя не во всех отношениях) определяется сличением с лучшими на западе изданиями подлинного текста и тамошними переводами. Эти издания греческого текста на западе, так тщательные, с вариантами из всех его (текста) документов и оценкою их, дают нам возможность судить о достоинстве или маловажности и одинокости чтений и в наших славянских списках и открывать иногда чистый произвол и личное разумение непризванных исправителей. А рецензент слишком интересуется оригинальными чтениями, не принятыми Геннадием, и на замечания вольных поправок делает описателям вопрос, отзывающийся столько же недоверием, сколько и неведением: «почём знать (что они не взяты с греческого)»? – как будто оригинальность чтений и составляет достоинство, и требуется нам текст с такими чтениями, каких нигде и следов нет! В следующем за сим перечне сделанных доселе возражений (стр. 39–43), на которые ответы с нашей стороны даны, дело Геннадия подрывается также и тем, что это было не общественное дело, не сопровождаемое собором, ни народным, ни церковным (опять народ выше церкви!), ни каким либо определением, а вполне личное и частное дело, не имевшее последствий, ни известности, подобно как и всякое другое таковое дело. Положим, мы согласны, что предприятие Геннадия собрать полную Библию было его частное, личное дело, без побуждения и участия со стороны правительства и общества; но чрез это тем более возвышается мысль и заслуга Геннадия, одушевляемого только собственною ревностью. И видно, что он настойчиво преследовал свою цель, по своему положению сносясь в этом случае с владыкою ростовским и, конечно, со многими другими лицами и употребляя средства (напр. к новому переводу многих книг), далеко превышающие силы и значение простого частного лица. А какие важные последствия имело это дело, как употребляло правительство Геннадиеву Библию и как пользовались ею острожские и московские издатели и исправители, как она легла в основание нашей нынешней печатной Библии, это мы уже показали, равно как и то, что сами иностранцы (Добровский и др.) признавали заслугу Геннадия (см. выше стр. 10 и след.). Потом, несправедливо (как отчасти и видели) приписывая самому Геннадию некоторые исправления текста, рецензент замечает иногда неудачу их, а ещё более укоряет Геннадия за неисправный выбор текста некоторых книг из толкования, с присоединением самого толкования или со вставками, нарушающими смысл, за употребление Вульгаты и за перевод даже с немецкого. О последнем скажем ниже; вину же неисправного выбора текста, как это замечается в старшем списке Библии, заказанном новгородским архидиаконом, нельзя возлагать на самого Геннадия. Архиепископ приказал только сделать выбор, а делали его архидиакон или другие нам неизвестные лица, и указанные странности этих последних, т. е. что они не отличили и не отделили толкования от текста, можно объяснять и извинять неизвестностью для них свящ. текста, при несуществовании или утрате тех библейских книг в чистом переводе без толкования. Не имея у себя никакого указателя или мерила в этом случае, они должны были принимать за священный текст все то, что было писано киноварью или отмечено запятыми, чем у древних писцов означалось лежащее или текст истолковываемый; а известно, что древние писцы в этом случае не всегда были точны и полагаться на них нельзя: киноварное письмо и запятые нередко простирались и на слова толкования. Таким образом это смешение текста с толкованием, объясняемое неизвестностью самого текста, отчасти ещё подтверждает выводы описателей. У Геннадия отнимается и та заслуга, что он собрал полную Библию (стр. 43 и след.). Рецензия не признает за Геннадиевым собранием ни количественной, ни качественной полноты. В первом отношении потому, что в нем не достаёт третьей книги Маккавейской. Недостаток сей, скажем мы, как и предыдущий, объясняется и извиняется именно тем, что книги Маккавейские, первая и вторая, переведены по повелению Геннадия с Вульгаты, а в Вульгате и ни в одном из латинских списков и изданий, равно как в польских и других, кроме LXX, нет третьей книги Маккавейской, которая потому латинянами и не признается принадлежащею к библейскому кодексу. Отсюда однако никто не отказывает в полноте ни Вульгате, ни польским и другим Библиям. В отношении к качественной полноте рецензент спрашивает: разве мы видим, что собрание Геннадия дополнило их (прежние списки библейских книг) книгами главнейшими и существеннейшими? Разве можно считать существенным дополнением Свящ. Писания несколько книг, внесённых Геннадием, и пр.? Собственно для незнающих объясним дело: всех книг ветхозаветных в священном каноне считается 33; выбрав книги из прежних отдельных списков и соединив в одно, Геннадий присовокупил к ним в новом переводе с латинского четыре книги канонические – 1 и 2 Паралипоменон, Ездры и Неемии – и семь неканонических, употребляемых всею церковью, но не столь важных, как канонические – Товии, Юдифи, Премудрости Соломоновой, 2 и 3 книги Ездры и две книги Маккавейские. Уже ли это число не имеет значения, не говоря о том, что Геннадий, извлёкши текст многих других книг из толкования, всем этим дал бытие полному списку Библии, о котором прежде никто и не думал? И заметим, как несправедлив и непоследователен рецензент в своём приговоре: в количественном отношении недостаток одной книги признается важнейшим и нарушающим целость, а в качественном ни во что ставится восполнение целых 11 книг, из коих четыре даже принадлежали к каноническим! Не будем разбирать из-за этой мнимой неполноты Геннадиева собрания и относительной не древности некоторых книг сделанного самим описателям упрёка в том, что они свои исследования начали с этого собрания; предоставляя общему суждению и соображению приём описания, спросим: было ли бы лучше, если бы поступлено было по требованию рецензента? Займёмся дальнейшим (стр. 40 и след.), где рецензент хочет разгромить выводы описателей, извлечённые из рассмотрения Геннадиевой Библии, о неимении до него на Руси одного полного состава Библии и о том, что первоначальный перевод некоторых книг, текст коих заимствован Геннадием из толкования, утратился в его время и что другие совсем и не были переведены (хотя в других местах рецензент и сам склоняется к той и другой из этих мыслей)? Допуская утрату первоначального перевода, напр. книг пророческих, описатели следы этого перевода указывали в слове митрополита Илариона и в летописях ХII и ХIII столетия – по спискам лаврентьевскому, Ипатьевскому и др. (Опис. стр. 132–135). Рецензент, ко всему в Описании так придирчиво относящийся, и здесь, в летописях соображая некоторые формы языка и правописание, не хочет видеть следов первоначального перевода, а признает оный в толковом тексте Упиря. Но и в Описании не безусловно был указан в летописях первоначальный перевод свящ. книг, а с оговоркою, что летописцы, выписывая или приводя на память места Св. Писания, иногда изменяли в нем формы и слова приспособительно к русской речи. Во всяком случае гораздо естественнее допустить употребление древнего готового перевода Св. Писания летописцами, нежели переводчиком толкований па пророков в списке Упиревом. Ибо из многих опытов известно, что древние переводчики творений отеческих истолковательных или других, употребляющих тексты Св. Писания, вместо того чтобы сии тексты приводить по готовому первоначальному переводу (что без нынешних цитаций в отеческих творениях и без разделения Библии на главы и стихи было тогда и весьма затруднительно), большею частию сами переводили оные вновь, кроме знакомых на память текстов. Так в Описании это замечено относительно перевода Шестоднева Иоанна, ексарха болгарского (отд. II, ч. 1, стр. 27), бесед Златоустого на книгу Бытия (там же, стр. 50), слов Афанасия Александрийского против ариан (отд. II, ч. 2, стр. 41), поучений Кирилла Иерусалимского (там же, стр. 60), 16-ти слов Григория Богослова с толкованием (там же, стр. 87), вопросов и ответов Сильвестра и Антония (там же, стр. 153), Лествицы св. Иоанна Синайского (там же, стр. 203), Иоанна Дамаскина о православной вере, в переводе того же ексарха (там же, стр. 306), Изборника Святославова (там же, стр. 402). Тоже самое, т. е. что текст пророков переведён более или менее вновь самим переводчиком, исследование показало и относительно толкования на них но списку Упиря, выводя это как из особых чтений греческого подлинника, так и из особенностей перевода (Опис. отд. II, ч. 1, стр. 114). Когда таким образом переводчик толкования не вполне воспользовался готовым текстом, летописцы, подтверждая и украшая свои сказания текстами Писания, конечно должны были брать оные из общеупотребительного первоначального перевода. Указывая в летописях лишь следы этого перевода, описатели на основании прочих данных естественно переходят к мысли об утрате его и объясняют её; но рецензенту эта мысль почему-то кажется поворотом и скачком в выводах, и он старается оспорить её. Во-первых, отвергается ссылка на свидетельство о таковой утрате Елисаветинских издателей Библии. Свидетельство их только тогда бы не имело своей силы, если бы было одиноко; но в связи с предшествующими, им и нам современными, данными, в связи с давними свидетельствами и указаниями на эту утрату, примечаемую доселе, этот торжественный голос духовного правительства, произнесённый устами не неведущих исправителей Библии, должен иметь значение. Напрасно за тем рецензент говорит, что в острожском издании нет ни слова об утрате. Константин Острожский, при всех стараниях, в славянских землях не мог найти полной Библии, – и был весьма рад московскому списку Библии, как прямо выразил сие в вышеприведённых словах предисловия (стр. 4). Таким образом самое дело показывало утрату многих книг. Неосновательность ссылки рецензента (по списку пророков в Описании под № 18), будто у острожских издателей для некоторых книг были древнейшие рукописи, незнаемые или непринятые Геннадием, мы показали выше (стр. 22–23). Переходя к Геннадиевой Библии, рецензент а) голословно замечает (стр. 49), что из позднего в ней (латинского) перевода некоторых книг нельзя заключать об утрате древнего, равно как б) из заимствования других из толкования. Первый пункт рецензент развивает ниже, где мы и рассмотрим его. В опровержение последнего заключения он указывает на книгу Песнь песней, также взятую Геннадием из толкования, тогда как, судя по списку в Описании под № 17, «отдельный перевод этой книги существует, дошёл до нас, притом в двух образцах, из коих один указывает на весьма значительную древность и даже глаголиту», а другой (см. стр. 23) – также самостоятельный, принят в острожское издание. Но это единственный случай, ещё не подрывающий вывода описателей, единственная книга, не искупающая ещё собою множества других, – и что отдельный перевод означенной книги не заслуживает особенного внимания и отнюдь не так древен, как воображает рецензент, а другого самостоятельного вовсе и нет, все это также показано выше (стр. 19–20), а отчасти и ещё раскроется. Главное же, мы повторим выше сказанное (стр. 3 и сл.), что не одно Геннадиево собрание, а общее положение рукописей наших и южно-славянских, издавна показывающее и доселе подтверждающее утрату многих книг или совершенное небытие некоторых в первоначальном переводе, служило основанием заключениям описателей. К этому прибавим здесь ещё и то весьма замечательное явление, что в сочинениях наших древних писателей, современных Геннадию и ранее его, мы вовсе не видим употребления книг, переведённых Геннадием с латинского: не приводятся у них тексты ни из Премудрости Соломоновой (кроле паремий), ни из книг Паралипоменон, Ездры, Маккавейских и других, хотя во многих случаях они могли бы воспользоваться теми книгами, если б существовал их перевод, напр. митрополит Фотий или Григорий Цамблак в своих поучениях, жизнеописатели святых, или особенно Иосиф Волоколамский в своём Просветителе. Зиновий Отенский был первый, приведший тексты из Премудрости Соломоновой, но, как видели, но новому переводу с латинского, сделанному Геннадием. В рецензии (стр. 51) соображается время от употребления древнего перевода в летописях XII и XIII в. до появления Геннадиевой Библии в конце XV в. и представляется странным отнести утрату к сему промежутку времени. На это скажем мы, что в вещах отдалённых и сокровенных нельзя требовать прямого на все разъяснения и при недостатке его отвергать самый факт. У вас сделалась пропажа; вы соображаете время, все обстоятельства, и не можете объяснить себе когда и как это случилось, однако самой вещи у вас уже нет, она пропала. Тоже надобно сказать и об утрате перевода: постепенно, незаметно он прекратился, – и только. Сколько вообще рукописей доселе считается потерянными; но кто может определить время и условия или обстоятельства потери? В период невежества во время Геннадия и перед ним, обличаемый самим архиепископом, подобная потеря вообще легко могла случиться, – и сам рецензента допускает утрату некоторых книг именно в это время (ниже, стр. 57). В частности описатели утрату древнего отдельного перевода некоторых ветхозаветных книг объясняли распространением списков, в которых содержался тот же текст с толкованием и которые поэтому были более удобны и нужны к употреблению. Но рецензент (стр. 51) глумится над этим, по нашему мнению, естественным объяснением, хотя выше, говоря о евангелиях апракосах, как мы заметили (стр. 26–27), сам оное принимает, здесь же выставляет против него разные софизмы, параллели и такие положения, коих несостоятельность для знающих дело очевидна. Ветхозаветных книг, напр. Иова и Песни песней, нельзя ставить в параллель с Апостолом, замечая, что «толковые списки его не вытеснили же (не уничтожили) недельные или цельные списки». Книга Апостола – книга первой важности и необходимо ежедневно употребляется в церкви, не так как те ветхозаветные книги. Но по поводу речи о частном употреблении толковых списков, рецензент и здесь не преминул провести прежнюю свою мысль о высоком образовании народа в то время. «Когда было так много списков толковых (описатели не имели такой преувеличенной мысли), когда они были так распространены, что к ним, а не к другим (будто бы лишь как к подручным, не делая разысканий!) обратился архиепископ при своём собрании, – значит, какую же огромную важность имело духовно-нравственное развитие лиц и семейств XIV и XV века!» Эта модная идея, во время оно высказываемая и в других статьях «Русской Беседы», между прочим разбивается о непреложное свидетельство самого Геннадия и потом актов XVI в. о жалком современном невежестве. Теперь возражает рецензент (стр. 53) на первый из вышеозначенных двух пунктов, именно на тот, что из вновь сделанных Геннадием переводов некоторых книг нельзя заключать, чтоб их прежде и совсем не было в переводе. Этот вывод кажется ему крайне неожиданным. Особенно поражают его слова Описания (стр. 136, §5): «чего не находили они (собиратели Библии) между переводами с греческого, то внесли в новом переводе с латинского», и сделанное в введении (стр. VII–VIII) объяснение к употреблению Вульгаты: «может быть у них не было и греческого текста не достававших в их собрании книг, или не было переводчиков, достаточно знающих греческий язык». Странно, что, не опровергая самого положения, рецензент занимается объяснением его и делает на него множество вопросов. «На Руси, говорит он, стоявшей в постоянных и ближайших сношениях с Грецией; на Руси, употреблявшей по некоторым местам греческий язык даже при богослужении, принимавшей к себе множество Греков, а в Грецию посылавшей столько путешественников, столько иноков и торговых людей на постоянное житье, имевшей в греческих монастырях своих особых перепищиков; в языке торговых перехожих людей, варягов, сохранившей на половину слова греческие; справлявшей постоянно и в это самое время текст священных книг, конечно не без подлинника греческого; наконец продолжавшей переводить с греческого некоторые книги и незадолго перед тем имевшей во главе духовенства грека, митрополита Фотия: на этой Руси не было людей достаточно знающих греческий язык?» – Скажем, не обинуясь, что из сих возражений одни относятся не ко времени (XV в.), другие не к месту (Новгороду), а некоторые не к предмету (переводам с греческого Библейских книг). Так постоянные и ближайшие сношения с Грецией, употребление греческого языка в некоторых местах при богослужении, прилив к нам Греков (хотя всё это не в такой степени, как представляет рецензент) имели место только или почти только в первые времена просвещения России верою христианскою. Сличение текста некоторых священных книг с греческим подлинником, именно пророков в синод. рукоп. под № 18 и многих других ветхозаветных книг в острожском издании, равно и Нового Завета в исправленных Тетроевангелиях и полных списках Апостола, происходило вовсе не в Новгороде и вообще не на севере России, а на юге или юго-западе её, или же в других южных славянских странах. Наконец ни путешественники, ходившие, положим, в довольно значительном числе в Грецию, ни торговые люди, постоянно там жительствовавшие, ни переписчики, трудившиеся в тамошних монастырях, не могли быть переводчиками священных книг. Относительно же положения, что «в языке торговых перехожих людей, варягов, сохранились на половину слова греческие», мы не будет доказывать ни того, на сколько оно само в себе состоятельно, ни того, на сколько оно относится к данному предмету. Рецензент впрочем, сверх чаяния, после такого грома делает уступку. «Положим, говорит он, что не знали тогда греческого языка. Но при этом да потрудятся объяснить нам (описатели): как на этой же Руси, в этот же век Геннадия нашлись достаточные переводчики с языка латинского, который никогда не привлекал особенного расположения нашего народа, называвшего все католичество латинством? Как у Геннадия нашлись люди для переводов с немецкого и пр.?» На этот вызов отвечаем, что а) в XV веке состояние просвещения на севере России (а не на юге) вообще было самое печальное, как об этом прямо гласят §23 Истории русской церкви преосв. Филарета (изд. 2, Москва 1851, пер. III, стр. 129) и История русской церкви преосв. Макария (т. 5, Спб. 1866, стр. 255 и след.). В особенности в Новгороде сам Геннадий описывает мрачными красками глубокое невежество духовенства и общества. Приходящие ставиться во священники не умели порядочно прочесть ни Апостола, ни Псалтири, отзываясь тем, что «земля такова, не можем добыть, кто бы умел грамоте». По приказу ревностью снедаемого архиепископа не могут они выучить ни эктении, ни азбуки. Геннадий поэтому умолял великого князя и митрополита, чтобы заведены были училища; с каким же уставом или программою? – с самыми ограниченными: «сперва пусть будет истолкована азбука с гранями, потом подтительные, за тем выучить твёрдо Псалтирь с восследованием; когда выучит это, может учащийся канонархать и читать всякую книгу». А что касается общества, то даже в половине следующего XVI в. многие из князей и бояр русских не умели писать (История русск. церкви Филарета, там же). При этом невежестве однако латинский язык у нас употреблялся более или менее по нужде. Открывшиеся со времён Иоанна III сношения с европейскими дворами и с соседями германского происхождения требовали, чтоб у нас постоянно были латинские толмачи: так как у тех и других дипломатический язык был один – латинский (Арцыбышева, Повествование о России, кн. IV, отд. 1, стр. 394). Один из таковых переводчиков, хорошо изучивший латинский язык в Ливонии, находился несколько времени в Новгороде – и архиепископ Геннадий воспользовался его познаниями как в борьбе с жидовствующими, поручая ему вышепоказанные переводы из Николая Лирана (Опис. рукописей Царского № 461), так и в составлении полного списка Библии, по примеру Вульгаты, имел его, по всей вероятности, в числе самых деятельных своих сотрудников (Обзор русск. духовной литературы, Харьков 1859, §111). Впоследствии Димитрий, при своём хорошем знании латинского языка, сведениях и оборотливости, был во многих посольствах к европейским дворам, служил посредником при препод. Максиме Греке в переложении им толковой Псалтири и сам перевёл с латинского другую толковую Псалтирь Брунона (Обзор, там же). Этот же самый Димитрий толмач, как в Описании и сказано, по всей вероятности, перевёл указываемую рецензентом статью в Геннадиевой Библии с немецкого, что видно из того, что в 1502 г. пм, Димитрием, сделан перевод с немецкого надписаний псалмов (Описание синод. рукоп. отд. 1, стр. 6–7). Близкие отношения Герасимова к архиепископу Геннадию показывают два или три послания его к сему святителю – о летах седми веков, об аллилуии и о белом клобуке (Православный Собеседник 1861, янв., стр. 100). В Новгороде, слывшем тогда Великим, кипевшем жизнью, важном пункте Ганзейского союза, смежном и имевшем сношения с Литвою, Польшей, Ливонским орденом, естественно могло быть очень много всякого звания иностранцев, знавших латинский и немецкий языки. Таким образом у Геннадия явился и другой латинский переводчик Маккавейских книг – Вениамин, римский пресвитер или монах, родом же славянин, сведущий в языках и грамматике (Опис. стр. 128). Совсем иное было положение на юго-западе России, в Литве. Польше, Галиции и славянских землях. По смежности этих стран с западом, тогдашние движения запада, научные и вероисповедные, имели действие и на них. Издавна здесь существовали типографии и первоначальные школы, а к концу XVI в. в Остроге и Слуцке открыты высшие училища наук. В тоже самое время и в Львове основана патриархом Иеремиею греко-русская школа и издана грамматика на греческом и русском языках. Изучение греческого языка в этих странах, зависевших тогда от константинопольского патриархата, до того было обыкновенно, что ему по местам обучались даже причетники и пели по-гречески (Филарета, История русской церкви, пер. 3, стр. 69–70). О переводах с греческого в XV в. в Сербии, Константинополе и особенно на Афоне, а отнюдь не в нашей неподвижной России, приведены указания преосвящ. Макарием в его Истории русской церкви (т. 5, стр. 255–256). Таким образом указание рецензента в упрёк Геннадию на переводы с греческого острожских издателей и других исправителей свящ. текста и переводчиков оказывается совершенно неуместным 7 . Описатели указали на Максима Грека , который немного лет спустя вызван был в Москву, потому что «и в Москве тогда не находили хорошо знающих греческий язык» (Введение стр. VIII). – «Позвольте сказать, возражает рецензент, что это несправедливо: не потому был вызван Максим, а для того, чтобы служить ему руководителем и исправителем сведений и занятий... для книжных русских сокровищ именно нужен был иностранец со сведениями иностранных университетов». Но уже митроп. Евгений против другого, более с делом сообразного мнения, что Максим был вызвал для исправления книг, указывал в жизнеописании преподобного (в Софийской библиотеке) подлинную причину вызова, именно, что он был приглашён рассмотреть сокровища в великокняжеской библиотеке, т. е. разобрать и описать множество греческих книг, чего никто не мог сделать тогда в России (Словарь писателей духовного чина, изд. 2, часть 2, стр. 26–27). Отсюда видно, что не только мы сами не могли пользоваться сими сокровищами, переводя что-нибудь с греческого, но и не понимали их. Подобное говорится и в сказании о приходе на Русь Максима Грека (по синод. рукописи № 157, XVII в., см. Опис. отд. II, ч. 2, № 192). По этому сказанию (л. 26 об.) царь Василий Иванович, указывая турецкому султану «в своей книгохранительнице книги греческие не переведены на русский язык, изыщи, писал, человека, которому быть возможно те книги перевести». Этим известием о множестве греческих книг в великокняжеской библиотеке рецензент далее думает ниспровергнуть предположение описателей о неимении у Геннадия греческих списков некоторых книг, и в противоречие сему ставит высокое образование тогдашней России, если, по Описанию, те книги переведены с латинских и немецких изданий Библии, за несколько лишь лет вышедших (стр. 56). Но что было в Москве – греческие списки библейских книг, – того не могло быть в Новгороде, и в самой Москве эти книги лежали, как видно, безвестно. С другой стороны, не отступаясь от мысли, встречающейся уже у Добровского , что латинский перевод при Геннадие некоторых книг сделан был именно с печатной Вульгаты, по коей и разделена вся Библия на главы, мы однако же не представляем нашего тогдашнего просвещения на высоте. В Новгороде и католики, и немецкие протестанты, и даже жидовствующие могли иметь сии издания и с укором указывать на них православным, не имевшим не только подобного издания на славянском, но и в рукописях полного собрания библейских книг 8 . Теперь снова приступая к предположению описателей об утрате или несуществовании в переводе некоторых ветхозаветных книг (стр. 56), рецензент сперва склоняется согласиться с Описанием, что это положение простирается а) не на весь объем свящ. книг (но этого описателям и в голову не приходило, чтобы допускать утрату всех книг библейских) и б) не на все прошлое Руси, на основании указанного в Описании жизнеописания Мефодия, свидетельства Нестора и Иоанна, екзарха болгарского, об исконном переводе всех 60 уставных книг (Опис. введ. стр. II). Но эти самые свидетельства, если бы вникнул в них рецензент, показывают, что не все книги библейские первоначально были переведены. В счёт 60 входят только из Ветхого Завета одни канонические книги, в числе 33, а исключаются книги неканонические, хотя также входящие в состав Библии, именно книги Товии, Юдифи, Премудрости Соломоновой, 2 и 3 Ездры и книги Маккавейские; о не переводе сих последних и прямо сказано в жизнеописании Мефодия 9 . В подтверждение мнимой полноты ветхозаветных книг в первоначальном переводе, рецензент голословно указывает на место Нестора, не цитуя и не выписывая оного буквально, место об Ярославе, где, говорит, при Новом Завете упоминаются «книги пророческие», обнимавшие Ветхий Завет – по тому всеобщему понятию, что он был прообразованием или пророком Нового. Рецензент, очевидно, имеет здесь в виду место летописца в речи о Ярославе (Полное собрание русск. летописей т. 1, стр. 66): «иже бо книгы часто чтеть, то бесѣдуетъ съ Богомъ или святыми мужи; почитая пророческыя бесѣды, и еуангельская ученія и апостолская, житья святыхъ отець въспріемлеть душа велику ползу». Конечно под пророческими беседами разумеются ветхозаветные книги, но отнюдь не видно, чтобы в полном их составе. Можно даже в частности ограничить эти слова пророческими книгами с толкованием, известным по списку Униря и, как видно, употребляемым в домашнем чтении, и самое выражение можно сопоставить с словами в приписке Униря: тѣмъ же молю всѣхъ прочитати пророчество се, велика бо чюдеса написаша намъ си пророци въ сихъ книгахъ (Опис. стр. 112). Странно, что и за сим (стр. 57) рецензент, хотя, уступая описателям, и допускает возможность утраты некоторых книг в древнем переводе перед временем Геннадия, но потом тут же оспаривает её, соображая а priori, что не могла она последовать при всеобщем употреблении в древности Свящ. Писания. Но что нам ещё толковать о невозможности, когда мы видим утрату на самом деле, и говорить о потере такого перевода, который вовсе и не существовал из начала? Далее говорит, что единственное будто бы основание к такому предположению в неимении некоторых древних переводов у Геннадия в Библии нетвёрдо, по недостатку ревности и сведении Геннадия в собрании библейских книг. В доказательство этого выставляются (стр. 59) прежние положения рецензента, которых несостоятельность и лживость нами уже показана, именно: что Геннадий некоторые книги перевёл с латинского, а не с греческого языка; не воспользовался лучшими и древнейшими будто бы списками толкования, какими же? вероятно, разумеются переводы Песни песней по № 17 и пророков по № 18 (о чем см. выше стр. 19, 21!); не воспользовался вариантами (т. о. Нового Завета, см. стр. 31); не везде аккуратно извлекал текст из толкований (см. выше стр. 33–34); не употребил в дело отрывков из паремий (см. стр. 22). Но с особенным напряжением здесь занимается рецензент отрывком из послания Геннадия к ростовскому архиепископу Иоасафу, приведённым описателями в доказательство искания Геннадием библейских книг по монастырям и несуществования тогда у нас полного состава Библии (стр. 59 и след.). Место это в описании (стр. 136–137) читается так: «Новгородский архиепископ Геннадий, предпринимая борьбу с появившимися в Новгороде еретиками, жидовствующими, и имея для того нужду в разных книгах, между прочим спрашивал письмом у архиепископа ростовского Иоасафа: да есть ли у васъ въ Кириловѣ, или Фарафонтовѣ, пли на Каменномъ книги: Селивестръ, папа Римскый, да Афанасій Александрійскый, да слово Козмы прозвитера на новоявльшуюся ересь на богумилы, да посланія Фотѣя патріарха ко князю Борису Болгарскому, да Пророчество, да Бытья, да Царство, да Притчи, да Менандръ, да Іисусъ Сираховъ, да Логика, да Деонисій Ареопагитъ. Занеже тѣ книги у еретиковъ есть». «Если бы тогда – в Описании к этому прибавлено – были известны исчисленные книги библейские в одном полном собрании, то конечно не было бы нужды отыскивать их по разным местам. Геннадий до архиепископства новгородского был архимандритом Чудова монастыря в Москве. Видно и там он не находил такого собрания». Снова унизив монастыри перед обществом в рассуждении просвещения и обладания письменными памятниками, рецензент в приведённых словах послания не видит никакого отношения к библейскому собранию Геннадия и к исканию нужных для того книг, а находит в них только указание Иоасафу, какие книги нужно ему иметь в споре с жидовствующими, При этом, глумясь над пониманием тех же слов описателями, рецензент позволяет себе против описателей такие выходки и придирки, навязывает им такие странные мысли, выводит заключения, которые, показывая только раздражительность его, не приличествуют серьёзному рассуждению. Предоставляя эти страницы критики (59–68) просвещённому вниманию читателей (а специалисты сами их понимают), мы с своей стороны в ответ скажем только следующее. Жидовствующие, выродки запада, с своим иудейским и рационалистическим учением пришедшие к нам из Польши и Литвы (см. Руднева, Рассуждение о ересях и расколах, стр. 124 и след.), утверждались преимущественно на Ветхом Завете, приводили православных в затруднение и упрекали тем, что они (в отношении к Ветхому Завету) не имели полного состава Библии. Такое же делали нам обличение и сами собою распространившиеся тогда издания Вульгаты (см. выше стр. 45). Этот вопрос прежде и более всего должен был встревожить ревностного Геннадия, и видно, что он теперь был им озабочен. Он спрашивает у Иоасафа о Пророчестве, Бытии и других ветхозаветных книгах по тому побуждению, что «те книги у еретиков есть». Мы относим это выражение, по народному не точному языку Геннадия в настоящем послании (в чем и рецензент не преминул упрекнуть его), не ко всем поименованным в нем книгам, а только к ближайшим библейским, потому что прочие, более обличающие еретиков (слова Афанасия против ариан, Козмы пресвитера на богомилов и др.), очевидно требовались только для опровержения их, а не по тому, что имелись у них самих. Геннадий не указывает здесь Иоасафу (как объясняет рецензент) какие книги надобно ему употребить в деле с жидовствующими (если есть у тебя такие-то книги, то их употреби), а просит его с посланными своими отписать ему о них или сообщить самые книги. В связи это место читается так: «да и о томъ ми отпиши: мощно ли у мене побывати Паисею да Нилу (теперь находившимся при Иоасафе), о ересѣхъ тѣхъ было (т. е. чтобы о ереси жидовствующих можно было) съ ними поговорити; да есть ли у васъ въ Кириловѣ или Фарафонтовѣ или на Каменномъ книги и пр.», т. е. и об этом отпиши, или, если есть самые книги, то их пришли. И замечателен образ выражения, показывающий, что не было тогда полного состава Библии, а употреблялись только отдельные части её, которые притом были довольно редки (потому что об обыкновенных книгах было бы неуместно спрашивать: есть ли у вас такие-то книги, или если не у вас, то в Ферапонтовском или Каменно-островском монастырях?). Какие части и под каким названием они находились в употреблении и были известны Геннадию, о тех только он и пишет – о Пророчестве, Бытье, Царстве, Притчах (вводя за сим Менандра) и об Иисусе Сирахове. Под именем Пророчества разумелись все книги 16-ти пророков. Так уже Упир Лихой в XI в., списавши для князя Владимира Ярославича толкования сих книг (из коих впоследствии и извлечён текст пророков), в послесловии своём писал: «тѣмъ же молю всѣхъ прочитати пророчество се, велика бо чюдеса написаша намъ сии пророци в сихъ книгахъ» (Опис. отд. 1, стр. 112). Книгою Бытия называлось все Моисеево Пятокнижие. Так список Пятокнижия Моисеева 1493 г., в библиотеке Иосифова монастыря, под № 8 (теперь принадлежащий Москов. духовной академии), на первом белом листе имеет такую помету XVI в.: «книга глаголемая Бытья Іосифова монастыря старая», а в конце (на л. 376) рукою самого писца приписано: «изволеніемъ безначалнаго Отца... написаны сіи Бытійскія книги Моисеова сказанія въ лѣто 7002 сентемврія мѣсяца» и пр. Под Царством так же, как и под Пророчеством, разумели все четыре книги Царств, и самые книги назывались: Царство первое, Царство второе и т. д. (Опис. отд. 1, стр. 31, список Библии № 1; в Моск. музее бывший г. Ундольского, стр. 177 и след.; чудовской список книг от Навина до Царств включительно, № 25, XV в., и мн. др.). Что касается Менандра, поставленного между книгою Притчей и Сираха, то в некоторых списках славянских действительно в этом ряду свящ. книг писались стихи из Менандра. Так в сборнике Московского исторического общества (по Описанию Строева, отд. 1, № 189), конца XV в., в начале следуют книги библейские в таком порядке: 1) Песнь песней Соломона, 2) Притчи его, 3) Менандра мудрого о разуме, научаще в разум человеколюбства мудрость и пр., 4) Премудрость Сирахова и т. д. В вышепоказанном списке Библии 1507 г. (см. стр. 7) помещены после пророков: Иов, Притчи, Соломон (Премудрость Соломона), от Царств 3, ключ паремьям, Екклесиаст, Песни песней, Менандр, Иисус Сирахов и пр. Подобным образом в чудовской рукописи под № 200, XVI в., собраны следующие библейские книги: 1) Апокалипсис с толкованием, 2) Книга Притчей Соломоновых, 3) Екклесиаста, 4) Песнь песней, 5) Премудрость Сирахова и 6) Менандрови стиси, имея кождо стих свой разум в себе. Эти стихи, научающие житейской мудрости, по форме и нередко по содержанию своему очень подходят к изречениям в книге Притчей и Сираха. Они приписываются знаменитому греческому комику, Менандру Афинянину (жившему за 300 лет до Рождества Христова), из которого, по свидетельству Иеронима (Comm. in ер. Tit. 1, 12 sq.), и апостол Павел ( 1Кор.15:33 ) привёл стих 10 . На греческом стихи Менандра (они или другие, неизвестно) читаются в венской рукописи (Lambecii, Bibliothecae Vindob. commentariorum ed. Kollar, t. IV, p. 507 – Menandri comici sententiae monostichae ordine alphabetico). Занятый мыслию о библейском кодексе, Геннадий спрашивает у Иоасафа о всех сих книгах, как видно не доверяя точности и полноте своих новгородских списков и надеясь в рукописях ростовских, может быть в самой книге Менандра, найти восполнение того, чего не доставало ему по упрёкам жидовствующих. Но о книгах, которых не было в древнем переводе, впоследствии переведённых им с латинского, а теперь ему ещё неизвестных, он вовсе и не спрашивает: ignoti nullum cupido. И вот наш ответ на замечаемую рецензентом (стр. 63) поразительную странность, что Геннадий, будто ища, по нашему объяснению, нужных для него книг, о тех, коих вовсе у него не было и кои он принуждён был перевести с латинского, в письме даже и не упоминает! Если же Геннадий для восполнения библейского кодекса искал некоторых книг в вологодских монастырях, то можно предположить, что их тогда не находилось в Чудове монастыре, настоятелем которого он был прежде, как и теперь в библиотеке нет никаких следов от них. В какой же степени неосновательно рецензент, находя и это предположение странным и несправедливым (стр. 67), в обличение мнимой невнимательности Геннадия, указывает на непринятие им перевода святителя Алексия, мы показали уже выше (стр. 29). Здесь критик оканчивает рассмотрение главнейших выводов описателей, и за тем (стр. 69), после общих в том же роде замечаний, пускается в некоторые другие многословные рассуждения: «поколику они (описатели) вышли за пределы специальных своих сведений, говорит он (слич. тоже стр. 10, 11), и частный случай предприняли развить в общее положение науки, по стольку и мы сочли себя в праве войти в разбор их (sic); тем самым мы думали оказать исследователям услугу, предупреждая и освобождая их от нарекания, – того нарекания, когда тень, брошенная ими на древнюю Русь, отразится в современных умах совершенным мраком, покажется им, что до Геннадия у нас совсем не было Свящ. Писания». Нарисовав за. тем фантастическую картину общего в древней Руси стремления к изучению Слова Божия на всем пространстве, во всех слоях народа, спрашивает (стр. 76): неужели для древней Руси, обозначавшейся такими чертами, может служить каким-нибудь упрёком то, что не все священныя книги были у ней собраны и записаны в один список? Для народа, надеющегося жить, по словам критика, было и не нужно и не естественно предпринимать труд такового собрания, ради одной только пользы потомков, и делать как бы завещание, готовясь к смерти. И ему кажется удивительным, почему архиепископ новгородский вздумал собрать священные книги. Это сделал Геннадий не из общественных видов или побуждений (употребляем слова рецензии), не поступая вперёд положительно, но с побуждениями к деятельности отрицательной, что, не составляя необходимости в положительном развитии, есть всякое зло, с характером частности, случайности или несущественности. В таком случае и самая борьба против зла есть уже отрицательное положение, отрицательный оборот. Такова была борьба Геннадия против жидовствующих... и если она сосредоточивала на себе все внимание Геннадия, то не естественно ли, что труд собрания Библии вызван был также ею или по крайности непременно имел к ней отношение... Не только современники, но даже и потомки не могли не поражаться суровостью Геннадия в этом деле (борьбы с жидовствующими), суровостью, несогласною с характером, воспитанным в православии... Между Новгородом и Москвою теперь было какое-то различие в чертах православия... Что мудрёного, восклицает за сим рецензент, если такой человек, как Геннадий, и в таком положении, в борьбе с еретиками, мог быть не совсем разборчив и довольно небрежен в средствах своих вообще, а поэтому и в собрании библейском?.. Характер отрицательный мог и даже должен был и здесь отразиться. И Геннадий за сим сравнивается (стр. 79), по разительному будто бы сходству, с переводчиком посольского приказа Фирсовым, при царях Иоанне и Петре Алексеевичах сделавшим новый перевод Псалтири (см. Описание синодальн. рукописей т. 1, под № 16). «Не нужен был, замечает рецензент, и самый перевод, язык его нечист, переводчик, подобно Геннадию, нападает здесь на расколы своего времени и что напрасна и ошибочна недоверчивость народа к книгам новоправленным, поправки его (Фирсова) с еврейского не совсем точны, равно как и прибавленные к тексту замечания нередко произвольны и ошибочны... Явно, что здесь у Фирсова – цели противоборства, деятельность отрицательная, – и читатели во многом найдут сходство с делом Геннадия. Переводчик Псалтири по всему – человек нового времени, выскочка. Российский народ называл его грубым и не учёным. Перевод его запрещён царями и патриархом; почти такова же была судьба Библии Геннадиевой, официально не признанной. Геннадий точно также жаловался на необразованность своего времени. Видно (заключает такое сравнение рецензент), что во все времена люди отрицательного направления одинаковы». Из всего этого ясно, что рецензент в оппозиции Геннадию дошёл уже до крайности, чтобы не сказать более. В собрании книг библейских в один состав он не только не видит никакого разумного основания, но даже находит противодействие и вред общественному развитию, деятельность отрицательную; такой же характер даёт и известной борьбе Геннадия с жидовствующими, с которою означенное собрание поставляет в необходимую связь (тогда как выше стр. 62, разбирая послание к Иоасафу, между ними отвергал, всякое отношение). Против такого, ни с чем не сообразного воззрения, мы должны заметить, что борьба Геннадия с жидовствующими не только не имела чего-нибудь отрицательного, вредного и безрассудного, но и в высшей степени была полезна: ибо только Геннадиева непоколебимая твёрдость и ревность спасла тогда русскую церковь от ужасного зла, пустившего слишком глубокие корни, и надолго оградила её от приражений протестантства и рационализма. Рецензент иронически заметил, что новгородское православие в этом случае отличалось от московского. Но московский орган православия, преп. Иосиф Волоцкий , сподвижник Геннадия, не более ли даже самого Геннадия гремел и действовал против ереси? Таким образом на обоих, и на Геннадия и на Иосифа, равно падает упрёк рецензента, тогда как церковь и общий голос восхваляют обоих за сей преимущественно подвиг против жидовствующих. Как действовали православные государи греко-римские в IV–VI в. против еретиков и раскольников, мы отсылаем читателей к замечательной статье под этим заглавием в Прибавлениях к изданию творений св. отцев 1859 г. (ч. XVIII, стр. 49). И после сего рецензент предъявляет о себе, что хотел освободить исследователей от нарекания в современном обществе? Бросает сам в это общество, и без того предубеждённое против церкви, такие воспламеняющие его идеи, какова напр. о безрассудстве и вреде преследования ереси (а не раскола, как называет рецензент) и выше (стр. 24–27) о преимуществе общества пред церковью в деле религиозного образования народа, а у описателей находит соблазн в выводе о библейском кодексе, таком выводе, который торжественно провозглашён высшим духовным правительством, святейшим синодом, в предисловии к Елисаветинскому изданию Библии, который основывается на памятниках письменности и свидетельствах древности и признан самими славянами, от коих мы получили Свящ. Писание (см. выше свидетельства о славянской Библии Добровского и Шафарика, а также Константина Острожского)! Странно, что в след за сим рецензент (стр. 81), вопреки предыдущим своим словам, признаёт заслугу Геннадия в полном собрании Библии у нас на Руси – прежде всех славянских племён, за что, говорит, они и должны быть нам благодарны; только самый этот состав рецензент называет вторичным (оставляя первый за славянскими просветителями). У прочих славян в параллель Геннадиеву собранию ставит он яко бы «древнейший и полный список Библии 1429 г., писанный у болгар, в молдавском монастыре Нямцах, явившийся, по словам его, также вследствие какой-то борьбы их (слич. рец. стр. 30) и исчезнувший из употребления, как и все подобные плоды отрицания ». Но об этом списке, как мы сказали выше (стр. 4), не только нет определённых известий, но и самое существование его, как списка полной Библии, подлежит сомнению. Вот что писал о нем в 1825 г. наш учёный Кеппен в проекте путешествия по славянским землям (Библиограф. листы стр. 485): «В Поминаке книжеском, изд. Соляричем в 1810 г. сказано, что он видел у г. Перичинотти Св. Писание, переписанное каким-то монахом Гавриилом в 6939 (1429) году, при молдавском господаре Александре и жене его Марине, в монастыре Немц. Полезно было бы узнать, целая ли это Библия или одни только Евангелия, и полный ли или токмо воскресные». Ни у Добровскаго (Slavin. Prag, 1834), ни у Шафарика (Geschichte d. südslawischen Literatur. Prag, 1864–65) об этой рукописи нет и помину. После сего мы не знаем, на каком основании рецензент столь прямо утверждает о полноте сего списка, о происхождении его вследствие какой-то также непонятной для нас борьбы болгар и исчезновении подобно всем плодам отрицания (каковым в рецензии считается список Геннадиев). Другое собрание Библии, также по рецензии вторичное, появившееся ещё в XIV веке, представляется у чехов. Об этой чешской Библии, «чрезвычайно напоминающей и объясняющей» Геннадиево собрание, рецензент говорит довольно пространно. Чешский перевод, по его объяснению, в основе своей имел «прадревний перевод» славянских первоучителей и только приноровлён был к латинскому тексту; он был следствием вероисповедного движения чехов, плодом созревшей борьбы их против латин. Также как у Геннадия, Пятокнижие, Иов, Псалтирь, книги пророков носят следы древнейшего перевода, а позднейшего те самые книги, какие и у Геннадия, и позднейший перевод был вызван наступавшею борьбою; как Геннадий, оставляя древние переводы (!), на скорую руку составлял новые, так у чехов, в противоборство составу, приноровлённому к Вульгате, появляются новые переводы прямо с еврейского или других языков. Но между тем и другим (опять в укор Геннадию) замечается такое различие, что тогда как предприятие Геннадия было исключением из общей деятельности и осталось без последствий, чешский перевод служил необходимым выражением общественного стремления и имел обширное влияние на всю деятельность чехов в XV и XVI в. На все это заметим, что мы сами делали сличения древнего чешского перевода с первоначальным славянским св. Кирилла и Мефодия и сотрудников их, поколику его представляет Геннадиева Библия, напр. в Пятокнижии, Пророках, а за тем и в некоторых других книгах, у Геннадия являющихся в переводе позднем или заимствованном из толкований, – и в чешском ни в тех, ни в других книгах отнюдь не нашли Кирилловской основы, применённой только к латинскому, а везде прямой, не глубокой древности, перевод с Вульгаты. Наше мнение в этом случае согласно с учёными исследованиями самих чехов, напр. Добровского (Über das Alter d. böhmischen Uebersetzung в Abhandlungen einer Privatgesellschaft in Böhmen, Prag, 1782, 5-er Band, S. 300–322) и современного нам Иречека (Časopis Musea kral. Českeho 1864, Rozbor prvotniho Českeho překladu Starého Zákona, pod. Jos. Jireček, t. XXXVIII, p. 136–177, 288–301, 371–388), которых результаты вообще расходятся с мыслями рецензента. Первый говорит (стр. 305–306), что хотя древнеславянский язык, кирилловское письмо и перевод Св. Писания отчасти могли быть известными чехам; но по сличении не оказывается ни малейшего сходства между древнеславянским и чешским переводом Библии: первый постоянно следует LXX-ти, второй Вульгате, с которою (стр. 312) сходен и в расположении книг. Иречек (стр. 143) примерами из всех ветхозаветных книг доводит до очевидности, что этот чешский перевод – перевод с Вульгаты, и из Вульгаты же объясняет мнимые варианты, приводящие рецензента совершенно к противным заключениям (см. рец. стр. 82), когда напр. Лев.19:20 вместо nubilis читалось nobilis, Нав. 6:16 вместо curribus – cruribus, Суд.11:2 вместо altera – adultera и мн. др. Потом Иречек (стр. 146) опровергает то мнение, будто бы все книги библейские на чешский переведены в одно время, одним лицом или под наблюдением одного, находя напротив, что разные книги явились в переводе в весьма разные времена и имели разных переводчиков, и что собиратели Библии поместили сии книги без всякого пересмотра их, так, как нашли их; посему в этом древнем собрании и господствует величайшее разнообразие перевода и языка. С этой стороны, скажем мы, чешский перевод служит не укором, а оправданием Геннадиева собрания, сделанного также с отсутствием критики. В результатах своего исследования Иречек (стр. 378) замечает: чешский древний перевод не был делом одного какого-нибудь века или человека, но здесь представляются литературные памятники по крайней мере трех столетий и труды человек семнадцати. К самым старшим переводам – древнее XIII в, – относятся книга Бытия 11 , Псалтирь, Товии, Исход и Левит, к позднейшим – после XIV в. – книги Царств, Маккавейские, меньших пророков и Премудрость Соломонова; прочие все отнесены в XIII или началу XIV века. В заключение своего разбора г. Безсонов (стр. 87) делает несколько филологических замечаний, недовольный Описанием и в этом отношении, где он считает себя полным хозяином. Но при этом он ограничивается только тем, что, по его словам, особенно бросается в глаза. «Во-первых нельзя не пожалеть, говорит он, что учёные не приняли в своё соображение отдел глагольских памятников, хотя бы по тем сочинениям, которые об них изданы. Сличение текста глагольских рукописей с кирилловскими дало бы возможность определить древность некоторых наших книг, напр. Притчей (в Описании стр. 72), Песни песней под № 18 (должно быть № 17, слич. реценз. стр. 23) и особенно разных списков Нового Завета, из коих некоторые прямо указывают на глаголицу; по крайности для этого следовало бы различить употребление слов: книга и писмя, письмо или писание, клепля и знаменая, вѣнити и цѣнити, пробрѣзчу в значении ἔννυκα(!), хлѣбъ наставшааго дне и насущный, бытный, чрѣво и утроба, въслепити и истекати» и т. п. Как ни притязательно это требование рецензента от описателей рукописей, чтоб они соображались и с глаголическими памятниками, можно было бы однако его принять, если бы оно имело твердые основания и обещало положительные результаты. В этом случае описатели и сами не преминули бы потрудиться для науки. Но какие глаголические памятники библейского текста, появившиеся до 1855 г. (когда издан 1-й том Описания), или к тому же относящиеся исследования учёных разумеет рецензент, мы не знаем. До означенного года никаких таковых памятников не было издано, равно и исследований о библейском тексте глаголических рукописей не было, и без данных не могло и быть, кроме кратких замечаний Шафарика об особой глаголической рецензии в переводе Нового Завета, о которых скажем ниже 12 . Были только между собою несогласные, более или менее шаткие и по недостатку данных (т е. рукописей) не основательные мнения, не говоря о прочих, Добнера, Добровского, Копитара. Шафарика и наших учёных – Прейса, Срезневского и Григоровича о времени и месте изобретения и употребления глаголицы и отношении её к кириллице. При таком положении неуместно и невозможно было описателям пускаться в требуемые рецензентом соображения. И мы находим весьма забавными догадки рецензента, когда он вышеозначенный перевод книги Притчей в Геннадиевой Библии (Опис. стр. 72) и Песни песней в отдельном списке (Опис. стр. 199, № 17) относит к глагольским памятникам и чрез это даёт им глубокую древность на основании лишь встречающегося в той и другой книге слова: въслѣпити, Притч.18:4 вода въслѣплеⷮ , Песнь Песн. 4:15 стденецъ воды живы. и̑слѣплюща ѿ ливана (других к тому оснований, при ссылке рецензента только на эти страницы Описания, мы не видим и придумать не можем). Что касается новозаветного текста, то все указанные выше признаки в нем глаголицы в употреблении слов книга и писмя и др. взяты рецензентом из вышепоказанной же записки Шафарика о глаголите (Известия т. 1, 383–386). Шафари к в этой записке, приписывая Клименту Величскому, или другим ученикам Мефодия, перевод Четвероевангелия по пересмотре первоначального перевода апракосов, утверждает, что сей новый или исправленный перевод был в тоже время Климентом переложен с кириллицы на глаголиту, им, Климентом, собственно и изобретённую (во второй половине X в.), а потому и допускает особую глаголитскую рецензию – моложе кирилловской – с вышеозначенными и другими признаками (там же, стр. 388). Но вообще отдавая полную справедливость глубоким исследованиям Шафарика , мы должны беспристрастно заметить, что настоящие его замечания о так называемой им глаголической рецензии священного текста составлены поспешно и без достаточных оснований, да и самая мысль о переложении текста Климентом с кириллицы на глаголиту – произвольное предположение. При исследовании Мстиславова списка Евангелия и других древнейших сличаемых с ним списков апракосов и тетров (Остромирова, Юрьевского, Галицкого и двух других XII в. и одного XIII в.) указанные Шафариком признаки глаголической рецензии мы подвергли строгому испытанию, – и убедились в их несостоятельности. Эти мнимо-глаголические признаки находятся и в вышеозначенных наших кирилловских списках Евангелий, тетрах и апракосах, и на оборот – по Шафарику читаемое только в кирилловских списках встречается и в глаголических. Напр. Мф.6:11 хлеб наш насущный (признак кирилл.) читается и в Ассемановом апракосе и в Зографском тетре (Древние глаголические памятники сравнительно с памятниками кириллицы, изд. Срезневским, Спб. 1866, стр. 98, 161), а хлеб наставшаго дне (признак глагол.) находится в синодальных и уже не древних списках XIV и XV в. (см. Описание слав. рукописей Синод. библиотеки отд. 1, стр. 240). Мар. 1, 35 переведено утро пробрѣзгу (признак глагол.) в древнем толковании Феофилакта Болгарского на Евангелия (Опис. синод. рукописей отд. II, ч. 1, стр. 133). В типографском тетроевангелии (№ 54, перг.) XII в., русского письма, принадлежавшем новгородскому Аркажскому монастырю, Мф.8:28 стоит: отъ жалій исходяща, а в евангелистарии или апракосе Ассемановом (изд. Рачки, в Загребе, 1865, стр. 51) отъ гробиштъ, тогда как первое но Шафарику относится к глаголите, второе – к кириллице. В том же Аркажском списке и Галицком Евангелии Мф.10:29 читается, как в глаголических рукописях: не двѣ ли птици ассаріи вѣнимѣ есте? В Ассемановом апракосе (изд. Рачки) не по глаголической примете, а по кирилловской читается (стр. 203): и принесе главу его на блюдѣ, и (стр. 178) Мк.1:7 ремене сапогу его. Γραφή или γράμμα (Свящ. Писание), также и βιβλίον в Мстиславовом списке и прочих безразлично переводится книги и писаніе, равно как и κοιλία – чрево и утроба; в Мстислав. списке Ин.12:33 в чтении сентября 14: σημαίνων – клепля, но февр. 23 назнаменовая. В Галицком Евангелии Ин.2:10 по мнимо-глаголически читается: и егда упьютьсѧ тачѣѥ (в прочих хуждее – τὸν ἐλάσσω). В типографском апракосе (№ 60, перг.) XII в. Ин.4:14 также признак глаголический: источьникъ воды, въслѣплющія въ животъ вѣчный. Так это место читается и у Иоанна екзарха в синод. списке Богословия Иоанна Дамаскина (по Описанию синодальных рукописей № 155, по прежнему каталогу № 108), перг. XIII в. (л. 304), в списке поучений Кирилла Иерусалимского болгарского же перевода (№ 114 (478), перг. XII в., л. 202 об.) и в некоторых других древних памятниках (слич. в Пандектах Антиоха, Опис. синод, рукописей отд. II, ч. 2, стр. 263). Многих других примеров не приводим. Чрез шесть лет после означенной записки о глаголите, в 1858 г. Шафарик в сочинении своём: Ueber den Ursprung und Heimath des Glagolitismus развил совершенно противоположный предыдущему взгляд, утверждая, что глаголита древнее кириллицы и изобретена самим первоучителем славян Константином философом, в монашестве Кириллом, а называемая кириллицей греко-славянская азбука придумана вышеозначенным Климентом Величским (Известия Академии Наук по отделению русского языка и словесности, т. 7, стр. 102 и след.). При этом Шафарик опять проводил глаголитскую рецензию свящ. текста с теми же, а отчасти и со вновь прибавленными признаками, считая её теперь уже древнейшею, первоначальною, а кирилловской усвояя только последующие и позднейшие поправки (там же, стр. 107). Мнение это, как ни искусно и остроумно было изложено, вообще не принято учёными 13 ; но оно возбудило вящшие занятия глаголитой. Специалист по сей части, И.И. Срезневский , в след за древними (кирилловскими) памятниками юго-западных славян, издал в 1866 г. и «Древние глаголические памятники сравнительно с памятниками кириллицы». Это издание, вместе с полным изданием Ассеманова Евангелистария д-ра Рачки, в Загребе, дало возможность исследовать текст глаголических памятников, – и при этом, мы думаем, окончательно рушились предположения Шафарика об особенностях и древности глаголической рецензии библейского текста. Сам издатель памятников, г. Срезневский , сличив довольно большие выписки из Ватиканского Евангелия с Остромировым списком, нашёл, что текст евангельский в обоих один и тот же, что встречающиеся иногда различия чтений между ними таковы же, как и в разных кирилловских списках, сравниваемых между собою, не более, при том пальму древности отдаёт Остромирову списку (Древние глаголические памятники, стр. 70 и след.). Не древность текста справедливо замечена (стр. 162) в глаголических листках Михановича ( хлеб наставшааго дне ) и во всех вообще Еванг. списках, а поздние исправления. Одни и те же чтения по разным глаголическим спискам, сравниваемые между собою, представляют разности как в переводе свящ. текста, так и в Формах языка (см. стр. 83, 136, 141, 157), также как это бывает и в кирилловских списках. К существенным признакам глаголической рецензии Шафарик теперь относил ещё слова хрисма, крижъ и ядро , вместо коих в Кирилловских списках всегда будто бы употребляется мѵро, крестъ, скоро. Но а) в Ассемановом глаголитском евангелистарии всегда (8 раз) употребляется мѵро, см. Мф.26:7,9,12 (по изд. Рачки стр. 116), Лк.7:37,38 (стр. 153), Ин.11:2 (стр. 107), 12:3,5 (стр. 110), всегда (11 раз) – кръстъ Мф.10:38 (стр. 53), 27:32,40,42 (стр. 139), Мк.8:34 (стр. 103), 15:21,29,32 (стр. 134), Лк.9:23 (стр. 154), Ин.19:25,31 (стр. 135, 152), всегда (4 раза) – скоро Лк.14:21 (стр. 85), Ин.11:29,31 (стр. 108), Мф.28:7 , и только однажды в следующем 8 стихе ꙗдро (ibid.). Пo выпискам у г. Срезневского в Афонском Четвероевангелии Григоровича Ин.11:2 помазавъишѣ г҃а муроѫ (Пам. глагол. стр. 108), в Зографском Евангелии Мф.10:38 кр҃ста своего, 16:24 кръстъ (стр. 139, 149). С другой стороны б) в кирилловских списках, напр. в вышеозначенном типографском тетре № 54 Мк.14:4. гыбель хрисмьная, 5. можааше бо си хрисма (греч. только τοῦτο), 8. похрисмити (μυρίσαι), но Мф.26:7 . сткляницу благовонны масти; в Мстиславовом Евангелии Лк.7:37 в чтении сент. 16 сткляницу масти, 38. мазаше мастію, но в чтениях от Лук. понед. 4 алавастръ хрисмы, мазаше хрисмою; в Галицком списке Мф.26:7,9,12 масть, Лк.7:37,38 . Ин.11:2, 12:3,5 . хрисма. Все сии и вышеприведённые примеры ясно опровергают теорию Шафарика о глаголитской рецензии библейского текста, – и знаменитый учёный, конечно, не допустил бы такой странности, если бы достаточно вникнул в текст глаголитский и под руками имел бо́льшее число кирилловских списков. С своей стороны, не признавая особой глаголитской рецензии, мы думаем, что все её мнимые особенности буквально переписаны с кирилловских списков, а потому в памятниках нередко среди глаголического письма встречаются строки и кирилловских писмен. Возвратимся теперь к замечаниям нашего рецензента. Шафарик в записке о глаголите, по сходству в Галицком Евангелии некоторых чтений с глаголитскими, считал оное списком с глаголитского оригинала (Известия Академии т. 1, стр. 388). Рецензент, настаивая на сличении вошедших в Описание кирилловских списков с глаголитскими, говорит (стр. 87): «одно Галицкое Евангелие при этом возбудило бы сколько любопытных соображений! Все кажущиеся странности правописания, которые замечены исследователями на стр. 214, объяснялись бы для них прямо и удовлетворительно из глаголицы». Не понимаем. Правописание Галицкого Евангелия имеет весьма близкое сходство с правописанием Изборника Святославова (см. Описание синод. рукописей, отд. I. стр. 213–214, слич. отд. II, ч. 2, стр. 404–405); но сам Шафарик оба Изборника Святославовы считает представителями памятников кирилловских (Ueber d. Ursprung des Glagolitismus, см. Известия Академии Наук, т. 7, стр. 110). Особенные формы его надобно производить от местного наречия (как напр. дъжчь, доселе сохранившуюся в венгерском языке (см. Словарь Миклошича), – и вследствие своего происхождения на юге эта рукопись естественно должна во многом сходствовать с южно-славянскими памятниками. Что же касается до самого текста, то Галицкий список нередко представляет такие оригинальные чтения, коих следа не только нет в глаголических, но не все встречаются и в кирилловских Евангелиях. Так Мф.14:26 и Мк.6:49 φάντασμα в нём переведено – бестелесный призор, βλασφημία Мф.12:31 – вредно глаголанье, но Мк.14:16 беззаконно разуменье о божескых, ἄρτον τὸν ἐπιούσιον Мф.6:11 хлеб достоин естеству, но Лк.11:3 надневный. По отметкам на поле видно, что писец Галицкого Евангелия заимствовал чтения из разных кирилловских списков. За сим рецензент рекомендует описателям принять во внимание означенную записку Шафарика о глаголите и сделать по ней дополнения, а также и исправления, именно в объяснении перевода Ис.23:8 ἥσσων словом тъченъ, т. е. равный. В Описании (стр. 87) это произведено от ошибочного чтения ἴσος вместо ἥσσων, а по рецензии – при правильном чтении здесь тъченъ происходит от глагольского тачаѥ, тачѣѥ. – хуже. И с сим нельзя согласиться: ибо а) ни чем не доказано глаголическое собственно происхождение слова тачаѥ, встречающегося и в кирилловских памятниках (см. Словарь Миклошича); б) указанные в Описании (на стр. 87) примеры ошибочных чтений свящ. текста часто встречаются в славянских переводах, как видно между прочим в последующих томах Описания из рассмотрения текстов Св. Писания в древних памятниках и из примеров у Шафарика в сочинении: Ueber d. Ursprung des Glagolitismus (Изв. т. 7, стр. 107); в) в Словаре Миклошича к слав. тъчьн приставлено именно греч. ἴσος, так переводимое; г) сливать тъчен с тачаѥ – слишком произвольно и не естественно. На последующее замечание о годинѣ (стр. 88), означающей у переводчика книги Есф.1:13 не год собственно, как признано в Описании (стр. 54), а по рецензии – судьбы, скажем, что буквальность сего переводчика видна и из многих других там (стр. 54) приведённых мест и что слово година везде употребляется им в смысле года 4, 14. 5, 3. 8, 9. 9, 26. 27 (последнее там же). «Перевод Есфири, говорит рецензент, описателями выводится из Польши; но слова и обороты, приводимые в доказательство, относятся столько же и к чешскому языку, означая гораздо проще западное славянское наречие». На это скажем, что в Описании не из Полыни прямо произведён перевод и язык польским не признан, а сказано: «перевод сделан, вероятно, близ Польши, выходцем из тех стран, как можно судить по некоторым выражениям и оборотам речи, приближающимся к польскому языку». Надобно быть слишком произвольным, чтобы таковые выражения, в Описании представленные (стр. 55–56), относить к чешскому или какому-нибудь другому западному наречию. Не явные ли это признаки малороссийского, белорусского или может быть и литовского наречия: улюбіе (угодность), абы (чтобы), приклякая (припадая), охота (веселие), избудучися (избавившись), погонници ѣздяху на борзыхъ конѣхъ, жидовяхуся (принимали еврейскую веру), так ясно указывающее на бывшую у нас ересь жидовствующих, тивунъ, староста, 3, 12. 8, 10. приставъ, поземникъ, 8, 11. погубити добытки ихъ по располону (добычу взятую грабежом), 10, 3 волникъ (польское wolnik – вольный господин, пан), 1, 6 вервми шелковыми и лептугъ (funiculis byssinis et purpureis), или 8, 15 ушибъ (чит. ушивъ?) шолковъ летуженъ (stola byssina aut purpurea). Гораздо ближе к истине и с делом сообразнее преосв. Филарет (Обзор духовной литературы, Харьков 1859, стр. 146), приписывая этот перевод книги Есфири, совершенный по воле митрополита Филиппа I (1464–1473) новокрещенному еврею Феодору, замечает, что встречающиеся в нём (вышеприведенные) слова дают видеть в переводчике человека долго жившего на русском юге, но не поляка (слич. Опис. синод. рукоп, т. 1, стр. 55 прим.). Судя по тем же словам и г. Востоков перевод книги Есфири с вероятностью полагал «в России» (Опис. Румянц. музея стр. 35). Слово бохма, по Описанию взятое из каких-то «других наречий», рецензент (стр. 88) признает чисто славянским, употребляемым в церковно-славянских памятниках и у разных славян. Не входя в спор об этой мелочи, в оправдание своё скажем, что и в толковании неудобь познаваемых речей у Калайдовича (Иоанн, екзарх болгарский, стр. 196) бъхма отнесено к словам, оставленным не переведёнными, что оно встречается обыкновенно в болгарских памятниках (см. Слов. Миклошича) и не имеется в сербских словарях ни у Караджича, ни у Даничича. Наконец рецензент делает общий приговор: «таких примеров (как произведено бъхма) можно бы привести довольно. Вообще половина слов и оборотов, признанных «тёмными, ошибочными или произвольными», казалась нам вовсе не темною, не ошибочною и не произвольною. Но это все мы предоставляем разобрать себе после в филологическом дополнении к труду исследователей». Конечно, Описание не чуждо филологических недостатков; но каковы они и в какой степени вкрались, обличения сего доселе не явилось в обещанном дополнении рецензента. Между тем не безызвестно, какое внимание обратил на Описание синодальных рукописей с этой (филологической) стороны г. Миклошичь в известном своём Словаре (Lexicon Palaeoslovenico-graeco-latinum, emendatum et auctum, Vindob. 1862–65), и в какой степени воспользовался им, не скрывает он сам. Сим заключаются наши ответы на рецензию г. Безсонова по I тому Описания синод. рукописей, так растянувшиеся сверх желания нашего. По главному пункту мы думаем, что оспариваемая им наша мысль о неполном составе Библии до времён Геннадия дотоле будет стоять, доколе не откроется древних переводов недостающих книг; а этого открытия доселе не последовало и едва ли когда будет. II На второй по числу том, или первую часть 2-го отдела, описывающую рукописи по толкованию Св. Писания, в Известиях Академии Наук по 2-му отделению (т. 7, стр. 201–204) помещена рецензия редактора Известий И. И. Срезневского , написавшего таковую и на I том Описания в тех же Известиях (т. 5, стр. 36–43). Скажем мимоходом, что почтеннейший академик ни в той, ни в другой рецензии относительно I-го тома не выразил тех сомнений и притязаний, какие находятся в критике г. Безсонова . В первой рецензии (стр. 43) он только замечает: «можно бы пожелать (от описателей) более выписок, более замечаний о языке в отношении к правильности передачи греческих слов и выражений славянскими, особенно терминов знания. Но чего нельзя выдумать, желая – прибавляет за тем. Желаниям, как и любознательности, нет пределов». Мы с своей стороны на это замечание, впрочем, скажем, что существенные отличия от нынешнего печатного текста в чтениях (вариантах) и переводе свящ. книг нами отмечены, а разбирать то, что находится и в печатном издании Библии, мы не рассудили, предоставляя сие для всякого доступное дело самим исследователям перевода и языка. Во второй рецензии (стр. 202) о сделавшемся спорным вопросе он говорить: «разбор синодальных рукописей, в которых содержатся списки переводов Свящ. Писания, составил содержание первого тома и дал повод к решению вопроса о судьбах перевода книг Ветхого и Нового Завета на церковный язык. Богатства Синодальной библиотеки (показано число рукописей по Св. Писанию) дали возможность решить вопрос почти окончательно, за исключением некоторых частных сомнений и недоразумений». Каких именно частных сомнений и недоразумений – рецензент не объяснил: но, может быть, они теперь уже разрешены. За тем о втором томе Описания, приводя слова предисловия к нему самих составителей: «в XII столетии становится известным у славян толкования Феофилакта Болгарского на Евангелия», г. Срезневский с своей стороны замечает: почему, впрочем, именно в XII веке, это в Описании не объяснено. Это недоумение, единственное во всей рецензии, мы и хотим теперь разрешить, тем более, что сего требует и важность вопроса. Хотя списков толкования Феофилакта Болгарского ранее XIV–XV в. мы не знаем, однако не сомневаемся перевод его отнести к XII веку. 1) В Мстиславовом Евангелии, писанном в начале XII века, и в других того же времени списках некоторые прибавления или отступления от принятого ныне текста, очевидно, сделаны по толкованию Феофилакта Болгарского. Надобно думать, что толкования отцев и учителей церкви на Свящ. Писание явились у славян в след за переводом его. Иоанн, пресвитер и екзарх болгарский, говорит о себе, что, лишь только перевели св. Кирилл и Мефодий свящ. книги, он возъимел покушение (хотев окусити) преложити в словеньск язык готовая (т. е. на греческом существующие) учительская сказания, – и из них составил свой Шестоднев (см. Пролог к Богословию Иоанна Дамаскина по известному синод. списку № 108, перг. XIII в.). И сами переводчики, тем более последующие приправщики, в некоторых трудных местах могли воспользоваться отеческими толкованиями, следы чего находим даже в самых греческих списках. Что касается до Феофилакта, архиепископа болгарского, написавшего своё толкование Евангелий на греческом языке для царицы Марии (греческой), во второй половине XI в. (см. Описание синод. рукописей отд. II, ч. 1, стр. 127), то естественно, что оно, будучи сокращением Златоустовых толкований, тотчас должно было обратить на себя внимание славян, если только не было переведено на славянский по распоряжению самого архиепископа. Вышепомянутые следы употребления сего толкования в Мстиславовом Евангелии и других списках суть следующие: Мф.5:22 (среда св. пятидесятницы, л. 28 об.) в Мстиславовом списке Евангелия читается: иже бо речеть брату своему рака – рака бо речетьсѧ су́рскы опльванъ. Сие пояснительное прибавление, не встречающееся в вариантах ни у Шольца (Nov. Testamentum Graece, Lipsiae 1830), ни у Маттея (Nov. Testamentum Graece et Latine, Rigae 1782–88), ни у Тишендорфа (Nov. Testamentum Graece, editio septima, Lipsiae 1859), взято из толкования Феофилакта Болгарскаго на это место, где но синодальной рукописи № 302 (в Описании № 87) л. 24 об. читается: нѣции же рака, сирьскы оплеване толкуетсѧ (τινὲς δὲ τὸ ῥακά, συριστὶ κατάπτυστόν φασι σημαίνειν). Такое же прибавление, как Мстиславов, имеют и списки Евангелий-апракосов: Москов. синод. типографии № 60 (ХII в.), Синодальной библиотеки по печ. Описанию № 21 (1307 г.), 23 (1355), 24 (1357) и другие XIV в. с годами (см. Описание синод. рукоп. отд. I, стр. 242), равно и список Новгородской Софийской библиотеки XIV в. (Известия Академии Наук, т. 6, стр. 278). Далее в Мстиславовом списке Лк.11:22 (четверт. 6 недели, л. 83) читается с прибавлением: и плѣн ѥго раздаѥт иному. И этого прибавочного слова «иному» не значится в вариантах помянутых изданий. А у Феофилакта Болгарского хотя в тексте также нет слова иному, но в толковании на оный сказано: и корысть его рекше чл҃кы. яжъ имѣ плѣнникы истергн от него и дахъ ѧ иномоу агг е л хранити. Кроме таких вариантов, и перевод в некоторых местах соображён с толковым текстом Феофилакта Болгарского. 2) Ясные следы употребления толкования Феофилакта Болгарского в том же XII веке находятся ещё в поучениях Кирилла, епископа туровского В слове о расслабленем отъ сказанія евангельскаго он говорит от лица Господа: възискавъ обрѣтохъ шьдъшаго въ пути не благы кумирослуженія, обязахъ раны уязвьнаго бѣсовъскыми разбойники, възльяхъ на язвы его моея кръве вино и масло, и възьмъ на тѣла моего скотъ, вънесохъ въ гостиньницю, святую церковь, дахъ два сребрьника гостиньнику, новый и ветхий законъ святителемъ, да прилежать ученіемъ людемъ, обѣщахъ и мьзду по възвращеніи моемъ спасъшимъ грѣшьникы (Памятники ХII в., изд. Калайдовичем, стр. 51). Это таинственное объяснение притчи о человеке, впадшем в разбойники, взято из толкования Феофилакта Болгарского на сию притчу Лк.10:29–37 (по чудовскому пергам. списку XIV–XV в., л. 72об.–74об.); подчёркнутые слова читаются и в толковании. Въ словѣ о слѣпьци – от сказанія еуангельскаго (Памятн. стр. 56–57) также видно заимствование из Феофилактова толкования о слепорождённом Ин.9:1 и след. III Из рецензий на третий по выходу том Описания синодальных рукописей (2-го отдела, вторая часть – Писания св. отцев догматические и духовно-нравственные) мы обратим внимание на рецензию свящ. Г. П. Смирнова -Платонова (Православное Обозрение 1860, № 6 (июнь), стр. 231–276). В начале рецензент замечает, что наука ныне должна быть строже, чем когда либо, – вести свои исследования для общей пользы, и желает, чтоб особенно был объяснён исторический ход нашей церковной жизни. Раскрывая за тем понятие этой внутренней истории церкви, говорит: «первоначальное распространение христианства в нашем отечестве, постепенное умножение храмов и монастырей, перемены церковной иерархии, совокупность церковных событий и пр. все это ещё не обнимает внутренней истории нашей церкви, или лучше все это составляет нашу церковную историю, но ещё не выражает истории веры в нашей церкви. Под покровом исторических явлений и событий движется жизнь внутренних начал веры, жизнь не всегда доступная прямо наблюдению, тем не менее всегда действенная и обладающая великою силою исторического влияния. Общие материалы церковной истории суть исторические свидетельства в летописях, актах и т. п. Материалы для внутренней истории церкви имеют литературный характер, и преимущественно заключаются в памятниках церковной письменности». Теперь, одобряя Описание синодальных рукописей в библиографическом отношении, г. рецензент (стр. 245) упрекает отсутствие в нем исторических замечаний, кои могли бы проливать свет на эту внутреннюю историю нашей церкви, объяснять ход нашей внутренней церковной жизни, «Не выходя из круга библиографических требований, исследование памятников, говорит он, может быть ведено с большим или меньшим сознанием их внутреннего исторического значения. Первая мысль, которая должна лежать в основе исследований о каждой исторической библиотеке, есть мысль её исторического происхождения и значения. Рукописи библиотеки патриаршей собрались в наличную их совокупность не случайно, а вследствие одной исторической потребности, образовавшей эпоху во внутренней истории нашей церкви. Эта потребность, по коей и составилось собрание рукописей и книг Синодальной библиотеки, как объяснено далее, была – исправление церковных книг в XVII в., ведённое при всех бывших у нас патриархах. Изучение рукописей патриаршей библиотеки (стр. 248) в её целом составе есть ничто иное, как изучение того движения, которое наполняет историю нашей церкви в данное время». Таким образом рецензент, требуя от описателей, чтоб они объясняли отношение рукописей к истории внутренней жизни нашей церкви, в частности сводит все замечания – к делу книжного исправления, послужившего основанием и правилом, или поводом и целью составления всей библиотеки. На все это описатели с своей стороны могут представить следующее: 1) требование рецензента, чтоб при описании рукописей синодальных постоянно было обращено внимание на внутреннюю историю церкви, на исправление книг, – излишне и не имеет твёрдого основания. Нельзя сказать решительно, чтоб Синодальная библиотека образовалась по поводу исправления у нас церковных книг: несколько рукописей, конечно, сохранилось ещё от древних времён, от митрополитов всероссийских (см. Указатель Синод. библиотеки, архим. Саввы, изд. 3, Москва 1858, стр. 2), часть рукописей прислана в дар от греческих и славянских святителей и монастырей, без отношения к книжному исправлению, а более по полемическому их содержанию против латин (там же, стр. 3–4, 8, 13), часть приобретена случайными покупками у разных лиц (там же, 11, 12, 13), часть досталась по смерти патриархов (Филарета, Никона, Иоакима и Адриана) из келейных их библиотек, также разного содержания, равно и труды, переводные и оригинальные, духовных учёных в Москве и других местах XVII и XVIII в., из коих только немногие были соприкосновенны делу исправления (там же, стр. 16); наконец в 1722 г., с целью собрать исторические материалы, указом вытребованы были из епархий и монастырей летописцы, церковные и гражданские, хронографы и т. п. (там же, стр. 17, слич. Наука и литература в России при Петре Великом, Пекарского, т. 1, стр. 318). Все это, хотя не в целости, доселе сохраняется в Синодальной библиотеке. Как же такие рукописи приурочивать к делу книжного исправления, или и к самой внутренней истории русской церкви? 2) О тех рукописях, кои действительно в известной степени могли выражать эту внутреннюю жизнь церкви и относиться к книжному исправлению, мы думаем, что это и показано в Описании на столько, сколько можно было это сделать в пределах Описания и сколько требовалось по мысли самого рецензента. «Внутренняя история церкви, говорит он (стр. 233), достаточно исследованная, объяснит не только усвоение православной веры, принятой отвне, но и самостоятельное раскрытие её начал в отечественной церкви, в их отношении к историческому ходу нашей жизни. Так первоначальный перевод книг священных, умножение славянских библейских списков, различие в переводах, свод их в состав Библии, постепенное исправление текста – покажет историю усвоения и разумения слова Божия в нашей церкви, и объяснить тот последний вид, какой имеет у нас Библия». Не все ли это показано в 1-м томе Описания Синодальной библиотеки, в изложении рукописей по Свящ. Писанию в частности, и в общем обзоре в введении к тому? Мысли рецензента те же самые, что и в этом введении изложенные, как результат исследования рукописей. Далее рецензент пишет: «перевод книг богослужебных, их видоизменение в древних славянских рукописях, их дополнение службами в России составленными, их сличение с греческими подлинниками и исправление – представит нам историю православного богослужения в русской церкви и объяснит настоящее его состояние». Все это с самого начала было в плане описателей, – и как они выполнили, или могли выполнить оный, довольно или скудно, хорошо или худо, покажет имеющий теперь явиться том Описания книг богослужебных. «Славянские переводы творений отеческих, продолжает рецензент, возобновление переводов, обогащение догматической литературы произведениями русских писателей, опыты символических изложений, появлявшихся у нас – покажут историю православной догматики в русской церкви и объяснят настоящий вид нашего богословия». В ответ на все это мы можем указать на третий том Описания и на его предисловие таким же образом, как выше указали на первый: в нем (3 томе) изложены и признаками определены по времени и месту происхождения древние переводы отцов церкви, вторичные потом переложения их в XVII в., показаны догматические и духовно-нравственные творения русских духовных писателей и опыт православного исповедания Петра Могилы . Последующий 4-м том, представляющий разные богословские сочинения, открывает другие стороны этой «внутренней церковной жизни», именно излагает памятники проповеди в нашей церкви с древних времён до позднейших (списки Измарагда, Златоустника, поучения Григория Цамблака, митрополита Даниила, опыты их в XVII в. в Киеве и Москве), полемические сочинения, переводные и оригинальные, против латин, лютеран и своих раскольников, и особенно знакомит с разнообразною церковною литературою в конце XVII в. (см. предисловие к этому 4 тому). 3) Нам кажется, что Описание, указывая и по возможности объясняя памятники, обращавшиеся в нашей церкви и показывающие духовно-литературную в ней деятельность, тем самым и исполняет требование рецензента относительно внутренней истории церкви. Чего же он желает ещё, мы недоумеваем. Ужели того, чтоб каждый таковой памятник, даже и общего догматического и нравственного содержания (так как рецензия сделана на Описание таких рукописей), кроме изложения его по главам, был подробно анализирован в его содержании, с показанием, какое он имел употребление в церкви и у православных, как способствовал развитию жизни духовной и т. д. ? Это было бы уже слишком требовательно, и Описание, по такой мысли сделанное, далеко вышло бы из своих пределов и значения. Кроме рассмотренного, рецензент делает другие упрёки Описанию. «Отсутствие исторического начала в Описании Синодальной библиотеки, говорит он (стр. 248), весьма заметно и сопровождается некоторыми особенностями, довольно резко бросающимися в глаза... Исследователи привносят нечто чуждое делу, каким оно представляется непосредственно с исторической точки зрения. Так в описании рукописей библейских сперва берутся полные рукописные списки Библии, образовавшиеся в позднее время, а потом рассматриваются отдельные списки, нередко очень древние; так в описании рукописей догматического содержания принимается за основание хронологический порядок греческих авторов, начиная с I века христианского летосчисления, а не старшинство славянских переводов, так что ход русской церковной жизни скрывается от непосредственного наблюдения». Отвечая на первое замечание, что напрасно в главу библейских рукописей поставлены полные списки, высказанное ещё в критике г. Безсонова, приём описания в этом случае мы представили общему суждению и соображению, лучше ли было бы, если б поступлено было но требованию рецензента. Теперь мы сами объяснимся. Строго следуя старшинству списков, надлежало бы поместить на первом месте Евангелия, притом только пергаменныя, отделив от бумажных, имеющих и особую редакцию, потом Псалтирь перг. XIII в. (в Описании № 13) с двумя списками XVI в. (№ 14, 15), отделив от них куда-нибудь в другое место № 16 совсем другого, позднейшего перевода, за тем два старшие пергаменные списка Апостола (в Опис. № 45, 46), отделив от прочих, опять представляющих особую редакцию, за сим уже полные списки Библии, в сопровождении правленных при Петре I (хотя такое соединение опять было бы не по правилу), за ними отдельные списки книг ветхозаветных с Навина до Есфири № 12, Паремейника № 17, книг пророческих № 18 и 19, все XVI в., бумажные списки Евангелия и Апостола. Что же это был бы за порядок? И разве старшинство списков непременно ручается за старшинство и достоинство самого перевода? Не то мы видим и показали выше (стр. 15–16) в пергаменном списке Псалтири № 13 сравнительно с текстом её в полных списках. И как вести исследование текста при таком размещении рукописей, на каких списках, оное основать и какие к ним подводить? не нужно ли будет и здесь (что находят неудобным) также часто возвращаться к предыдущему или ссылаться на последующее и ещё с большею неудобностью? Наконец, при такой разрозненности списков одной книги – как можно видеть зараз их богатство и разнообразие? Порядок же, установленный в Описании, кроме неотъемлемого преимущества естественности его, – более приличен и удобен для исследования, потому что полные списки Библии содержат древнейший текст и Пятокнижия с ближайшими к нему историческими книгами, и Пророков, и Псалтири и некоторых других учительных книг – кроме исправленного текста Нового Завета. Таким образом естественно было полные списки поставить в основание исследования текста и подводить к ним в порядке следующие отдельные списки. Что касается второго сродного с сим упрёка, что в описании отеческих творений принят хронологический порядок самих отцов, а не старшинство славянских переводов сих творений, то предлагаемый порядок сравнительно с принятым ещё более неоснователен и неудобен. Какая при этом явилась бы странная по времени смесь творений отеческих; по каким основаниям определительно и безошибочно можно было бы разместить по старшинству все переводы, особенно при отсутствии Филологических и подобных замечаний, не нужных по мнению рецензента; наконец, как эти переводы, почти исключительно болгарские и сербские, могли бы открывать наблюдателю ход русской церковной жизни! Но вот следует и третий ещё упрёк (стр. 248): «Равным образом в замен сосредоточенного внимания к целому ходу церковной жизни, составители нередко заняты посторонними, почти случайными требованиями: таково напр. намеренное пополнение словаря г. Востокова новыми словами, выписки которых многочисленны. Это – учёная роскошь, не совсем уместная там, где требуется ещё удовлетворить самые существенные потребности». Но этим самым томом – описанием духовных творений отцев, на который написана критика, – составители могут свидетельствоваться, что хотя они не преследовали такую идеальную и неудобоисполнимую мысль, но где встречалось что-нибудь действительно историческое и замечательное для церкви в литературном и других отношениях, – не опускали без внимания, указывая или на прежние исследования или делая выписки. Таковые известия и замечания можно находить напр. в описании творений препод. Максима Грека № 191, в прибавочных статьях творений Симеона Фессалонитского № 179, Григория Богослова № 121, Григория и Нила Солунских № 177. В следующем же томе сюда относятся замечания на творения Никона Черногорца № 226–229, на Измарагд и Златоустник – эти древнерусские поучения – № 230, 231, на слова Григория Цамблака и митроп. Даниила № 235 и 237, на Палинодию Захарии Копыстенского № 272 и на обширный полемический сборник – Щит веры № 310. Что касается наших филологических и других подобных замечаний, то отнюдь мы не считаем их делом посторонним и случайным. В них мы старались открыть существенные способы переложения и язык древних и последующих переводов, с особенными его формами и словами. Эти признаки, с усилием найденные, о которых прежде почти и не думали, служили нам главным основанием к определению времени переводов (хотя приблизительно), а также и места, где они явились, в Болгарии или Сербии. Повторяясь в близких между собою по времени и месту происхождения переводах, они давали твёрдость нашим заключениям и иногда в младших списках указывали древние, доселе неизвестные переводы, напр. бесед Златоустого к антиохийскому народу, известных под именем андриатиса (в Описании № 125). Эти наблюдения над переложением и языком имели таким образом большую важность и существенную необходимость в Описании, – и мы полагаем, что и впредь они будут иметь такое же значение для исследователей подобных памятников. Если они благосклонно приняты в словарь не Востокова, а в более совершенный Миклошича: то это было уже следствием, а не целью наших замечаний. В связи с предыдущим, рецензент там же (стр. 249) делает ещё такое замечание, что описатели, не обращая должного внимания на церковную жизнь в древней Руси, в пособие своих исследований пользовались некоторыми посторонними библиотеками, а не книгами и рукописями Типографской библиотеки или бывшего Московского печатного двора, которые необходимы для изучения нашего книжного исправления и вообще нашей дровней церковной литературы. При этом он особенно указывает на правленный в XVIII в. текст Библии Елисаветинских исправителей и, оговаривая скудость и позднейшее время отеческих рукописей, замечает большое богатство и древность богослужебных книг, рукописных и старопечатных, того же и прочего содержания по церковной литературе. Хорошо, если б г. рецензент описателям положительно показал важность и необходимость употребления правленных списков Библии XVIII в., чего сами они не видели, основавшись в своих выводах на все объясняющем предисловии Елисаветинских исправителей (Опис. 1, 176 и след.). В отделе отеческих творений сам рецензент не признает особенной нужды в типографских рукописях и книгах, хотя напротив составители Описания и здесь пользовались ими, напр. в признании списка бесед Василия Великого на Шестоднев под № 60, слов Афанасия Александрийского против ариан № 112 и Григория Богослова № 124 и богословия Иоанна Дамаскина № 153, в признании сих списков оригиналом для типографского издания 1665, в определении отрывков из Никоновой скрижали 1656 г. в № 103 и поучений аввы Дорофея по рукописи № 148 (см. ещё Описание № 209 и 214). Что же касается книг богослужебных, то, как описание их доселе ещё не вышло, замечания рецензента оказываются преждевременными, если только они не были сделаны в виде предостережения. Между тем мы можем заверить, что и там найдётся употребление типографских старопечатных книг, хотя волею и неволею и не в такой степени, как бы хотелось любознательности. Этим старшинством своего списка и хвалился покойный владетель, при своих небогатых средствах, заплативший за рукопись 300 р. Три такие толкования (катены) на книгу Екклесиаста указываются Фабрицием Bibl. Graeca, ed. 2, t. VII, p. 751. Из двух впрочем, находящихся в синод. греч. рукописях № 147 и № 355, ни одно не подходит. В одном только месте Шафарик приводит предположение Карамана о глаголитской Библии, писанной в 1475 г., предположение, основывающееся на описи имущества одного князя, о которой Сим. Ассеман заметил: ex inventario colligitur praeter Missalia Illyrica etiam Sacra Biblia extitisse. Но сам Шафарик соглашается здесь с Добровским , который сомневался в существовании такой Библии и полагал, что в рукописи говорится о латинской Библии (Gesch. d. südslaw. Literatur, 1 Band, S. 169). Описатели отнюдь не имели и нигде не выразили такого предположения, а разумели взятие Геннадием уже готового исправнейшего текста. «Исправления перевода в списках № 1–3 показывают»... – говорится о списках, а не о деле Геннадия. Так сказано в Описании (л. 140) и о тексте Евангельском: «текст Евангельский сих списков весьма близок к употребляемому ныне»..., хотя описатели (л.284:292) и сам рецензент (л. 33) отнюдь не приписывают исправление его самому Геннадию. В помянутом чудовском списке, № 25, в одном месте в строке: староста, на поле: тивун, в другом – на оборот. Именно до XV в. он считает три четвероевангелия в Синод. библиотеке (второе между ними – писанное при св. Алексии митрополите, из описания которого делает и выписку относительно простонародных в нём оборотов; но это совсем не тетр, а апракос – в Описании под № 25, стр. 223, слич. 253, 254) и за тем говорит, что исследователи, судя по этому памятнику (!), приписывают даже самому Алексию митрополиту мысль заняться вновь переложением всех книг новозаветных. Мы не приписывали с каким-нибудь предположением и натяжкою святителю этот труд, а прямо передавали его, как Факт исторический, объясняя происхождение его (Опис. стр. 290). Приведём здесь слова о князе Константине Острожском Я. Ф. Головацкого : «в своей резиденции Острозе, основал князь Константин Острожский академию, завёл типографию, созвал около себе кружок учёных людей того времени, греков и русинов, вспомоществовал их и поощрял к наук и учёной деятельности». См. статью его: Львовское ставропигийское братство и князь Острожский (Львов, 1865). С 1450 г. до 1493 г., когда производился у Геннадия перевод с латинского Маккавейских книг, печатных изданий Вульгаты вышло уже 48. Franz С. Alter, Bibliographische Nachrichten von verschiedenen Ausgaben orien- talischen Bibeltexte und der Kirchenväter, Wien, 1779, S. 88–95. См. замечания на это в паннонском житии св. Кирилла и Мефодия, А. В. Горского, и в статье Кирилл и Мефодий, преосв. Филарета, перепечатанных в Кирилло-Мефод. сборнике, Москва 1865, стр. 39, 72, 73. Мы, впрочем, не сомневаясь, что под 60 уставными книгами у екзарха разумеются именно книги Свящ. Писания Ветхого и Нового Завета (см. Описание отд. I, предисл. стр. II), мало верим достоверности или точности самого свидетельства, ибо а) екзарх сам признается, что пишет сие – о переводе книг Мефодием – только по слуху; б) так как паннонское жизнеописание Мефодия, а по нему, вероятно, и молва гласили, что Мефодий преложил вся книги исполнь (под чем можно разуметь и полный круг церковных книг): то екзарх, понимая это исключительно о книгах Св. Писания и понимая в строгом смысле, мог уже сам определённо выразить всю совокупность их обычным в то время счётом 60-ти; но, повторяем, мог при этом и погрешить. Сомнение в означенном свидетельстве екзарха мы встречаем и у акад. Срезневского в издании: Древние памятники письма и языка юго-западных Славян, стр. 9. Добровский полагал, что самими Кириллом и Мефодием переведены из Св. Писания лишь Псалтирь, Евангелие и Апостол, а за тем богослужебные собственно книги (Slavin, Prag 1834, S. 150, 151, 282) Fabricii Bibliotheca Graeca, ed. Harles, t. 11, p. 454 sq. Издатель здесь, между прочим, замечает, что писатели церковные приписали Менандру или Филемону такие стихи, которыми могли доказывать, что правила древних мудрецов не отвращались от христианского учения. Поэтому Менандр, в числе прочих еллинских мудрецов, изображался со свитком на папертях наших храмов (Снегирева, Памятники московской древности, стр. 86). Выше (стр. 150) о книг Бытия сказано: очевидно, что рано некоторый благочестивый князь (některy zbožny knež) ухватился за мысль перевести на чешский всю Библию и приложил руку к первой книге Моисеевой; однако далее сей книги в переводе не успел. См. записку Шафарика о глагольской письменности в Известиях Императорской Академии Наук, по отделению русск. языка и словесности, т. 1, стр. 367–389. См. Срезневского изложение сего взгляда в Известиях Академии т. 7, стр. 102 и след., замечания в «Памятниках глаголических» и статью г. Викторова в Летописях русской словесности, т. II: Последнее мнение Шафарика о глаголице.