К истории внутренней жизни духовных семинарий

Содержание Значение поэзии А.С. Пушкина в сей жизни I раздел II раздел III раздел Значение поэзии А.С. Пушкина в сей жизни Н.И. Петрова Из чтений в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете за 1899 г. Кто из светских людей читал известные очерки бурсы Н.Г. Помяловского, появившиеся в 1860 годах, тот, вероятно, удивится формулировке нашей темы и готов будет признать ее искусственной. В самом деле, если вполне верить правдивости очерков бурсы Помяловского, то, спрашивается, какое значение могла иметь поэзия Пушкина для этого грубого, заскорузлого и отсталого мира, называвшегося бурсой? Да и мог ли быть известен этой бурсе и понят ей наш великий поэт, рожденный для вдохновения, для звуков сладких и молитв? На эти вопросы мы должны сказать, что Помяловский, частично из соревнования «Запискам из Мертвого дома» Достоевского, частично по материалистическим взглядам, наложил на бурсу, как духовно-учебное учреждение, уже слишком мрачные краски, далеко не соответствовавшие действительности, а местами пользовался исключительными явлениями из бурсацкой жизни, возводя их в общие типические образы. В одном примечании к своим «Женихам бурсы» он пишет следующее: «между прочим, описывая бурсу, – говорит он, – мы опустили очень важное обстоятельство, что повело ко многим недоразумениям. Мы забыли сказать, что, описываемая нами бурса – было закрытое учебное заведение. Ученики ее не жили, как в других бурсах, на вольных квартирах. Все, человек до пятисот, помещались в огромных каменных зданиях, постройки времен Петра I. Эту черту не следует упускать из внимания, потому что в других бурсах вольные квартиры порождают типы и быт бурсацкой жизни такие, которых нет в закрытом здании. Быть может, здесь же должно искать причину и того, что формы бурсацизма в нашем училище сложились так оригинально и так неискоренимо. Традиция, при закрытости заведения, имела полную силу и жизненность» 1 . Но таких всепоглощающих бурс, в которые всецело помещалось бы все духовно-учебное заведение, было тогда весьма и весьма мало в России. Большей частью, в тогдашних духовных училищах и семинариях воспитанники разделялись на казенокоштных или бурсаков в собственном смысле и на своекоштных или квартирных. Те и другие сходились, однако, в классах, в церкви, на рекреациях и т.п. и, конечно, имели влияние одни на других: квартирные, стоявшие ближе к жизни, вносили в бурсу струю более свежего воздуха, но за то, в свою очередь, заражались от бурсы известными традиционными бурсацкими привычками и пороками. В общем итоге, однако, жизнь бурсы не стояла на одном и том же умственном и нравственном уровне, а имела более или менее тесные связи с общим умственным и литературным движением в России и следовательно имела своего рода развитие и историю. Такова, например, была Воронежская семинария, воспитанники которой первые содействовали умственному и эстетическому развитию известного нашего поэта Кольцова. Мы знаем даже такие духовные училища и семинарии, в которых вовсе не было бурсы, т.е. казенного общежития. Пишущий эти строки учился в таком духовном училище, в котором до 1870 годов вовсе не было бурсы, а смотритель училища, почтенный протоиерей с семинарским образованием, строго воспретил не только рядовым учителям, но и самому инспектору, бить и сечь учеников. В семинарии бурса сгорела в 1840 году и вновь выстроена тоже в 1870 годах. Казеннокоштные ученики получали казенное пособие, по третям или четвертям года, на руки и, наравне со своекоштными, жили на вольных квартирах. В конце 1850 и в начале 1860 годов ученики этой семинарии имели возможность пользоваться публичной городской библиотекой, сами собирали между собой до 300 руб. в год на выписку книг для своей ученической библиотеки и, с разрешения начальства, безвозмездно учили детей в двух многолюдных воскресных школах, устроенных фабрикантами при своих фабриках. Даже в той исключительной бурсе, которую описывал г. Помяловский, не было той отсталости от литературного движения в России, какую он хочет навязать ей. Г. Помяловский представляет, что его бурсаки в литературном своем развитии не пошли далее заучивания некоторых ходячих романсов, песен и стихов XVIII в. или много-много произведений Державина и Жуковского. А между тем, из самих очерков бурсы Помяловского можно видеть, что его бурсаки не только знакомы с произведениями Пушкина и Лермонтова, но и подражали им в своих стихотворных произведениях. Так, например, по словам г. Помяловского, «какой-то отпетый возглашает еще стих домашнего изделия: В девятом часу по утрам, Лишь лампы блеснут на стенах, Мужик Суковатов несется, Несется в личных сапогах». 2 Но этот «стих домашнего изделия» есть не что иное, как карикатурное применение к бурсацкой жизни известного стихотворения Лермонтова «Воздушный корабль», предполагающее знакомство карикатуриста с оригиналом. Но, что особенно для нас важно, в очерках бурсы Помяловского есть достоверные следы влияния Пушкина на бурсацкую жизнь и поэзию. Г. Помяловский в своем очерке «Зимний вечер в бурсе» в двух местах приводит отрывки из «восьмипесенной Семинариады», которая, по его словам, «составлена давно и переходит по преданию от одного поколения к другому». В одном из этих отрывков «Семинариада» так описывает ночь: Уже в обители священной Привратник запер крепко вход И схимник в келье единенной На сон грядущий presses (preces?) чтет. Морфей на город сыплет маки, Заснул народ мастеровой; Одни не дремлют лишь собаки, Да и кой-где вскрикнет часовой. Вторично петухи кричали. Был ночи час; все крепко спали. 3 Присматриваясь к техническому построению этих стихотворных отрывков из «Семинариады», мы не можем не заметить, что они написаны по тем же правилам стихосложения, по каким написаны произведения Пушкина «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Полтава» и др., там и здесь ямбический 4-стопный стих, то с перемежающейся через стих или два стиха, то с рядом стоящей рифмой. Таким образом, «Семинариада» очерков бурсы Помяловского, по техническому построению своих стихов и вообще по внешней форме, может быть признана подражанием одному из крупных стихотворных произведений Пушкина. К сожалению, мы ничего не можем сказать ни о содержании этой «Семинариады», ни об ее идее. Лишь только по аналогии бурсы, изображенной у Помяловского, с другими современными ей провинциальными бурсами мы можем судить о том, насколько серьезно или не серьезно и поверхностно проникалась тогдашняя духовная бурса вообще как внешними художественными приемами, так и внутренними идеалами поэзии Пушкина, и насколько их прилагала к своей жизни. Мы преимущественно имеем здесь ввиду хорошо известную нам Киевскую семинарию, и притом за то приблизительное время, когда жил и учился в своей бурсе Помяловский. В Киевской семинарии было двоякое отношение ее воспитанников к поэзии Пушкина: они знали наизусть почти все ходячие тогда романсы и песенки А.С. Пушкина и списывали для себя более крупные его произведения; но в то же время имели и самодельную «Семинариаду», параллельную «Семинариаде» бурсы Помяловского, и реально изображавшую быт и нравы провинциального бурсака. В 1850 годах в Киевской семинарии воспитанниками ее распевались или произносились наизусть следующие стихотворения А.С. Пушкина: романс: «Под вечер, осенью ненастной», «Погасло дневное светило», «Черная шаль (Молдавская песня)», «Старый муж, грозный муж», «Если жизнь тебя обманет», «Зимний вечер», «Утопленник», «Бесы», «Гусар» и др. В рукописных же семинарских сборниках нередко встречались и более крупные стихотворные произведения Пушкина: «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Кавказский пленник» и др. А в 1860 годах семинаристы получили более или менее свободный доступ и к полным печатным собраниям сочинений нашего знаменитого поэта. Но, – что для нас особенно важно в данном случае, – в Киевской семинарии в 1850 годах была в ходу между семинаристами «Семинариада», приписываемая в некоторых списках «профессору», т.е. преподавателю Ярославской Семинарии Градусову 4 . Но эта «Семинариада» не тождественна с «Семинариадой» бурсы Помяловского, так как приведенные у Помяловского отрывки из его «Семинариады» не вошли в состав нашей. Притом же «Семинариада» в очерках бурсы Помяловского, судя по описанию ее Помяловским, описывала жизни закрытой бурсы, на что указывает и вышеприведенный отрывок из нее, описывающий священную обитель, в стенах которой, по всему вероятно, находилась эта бурса; между тем, наша «Семинариада», хотя местами, по-видимому, и указывает на существование закрытой бурсы, но описывает исключительно быт квартирных учеников духовных училищ и семинаристов. Что наша «Семинариада» составлена по подражанию Пушкину, именно большим его стихотворным произведениям «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин» и «Полтава», это видно уже из техники стихов нашей «Семинариады», написанных 4-стопным ямбом или с перемежающейся через стих, а иногда и через два стиха рифмой, или же с рядом стоящей рифмой. Такое чередование стихов с разнообразными рифмами образовало у Пушкина более или менее длинные строфы, в коих число стихов не всегда было одинаково даже в одном и том же произведении. Так, например, в «Руслане и Людмиле» и «Полтаве» количество стихов в отдельных строфах совершенно произвольно и разнообразно; но в «Евгении Онегине» каждая строфа заключает в себе по большей части по 14 стихов. Наша «Семинариада» в этом отношении ближе подходит к «Руслану и Людмиле» и «Полтаве» Пушкина, так как не соблюдает правильного, однообразного чередования и равного количества стихов в каждой строфе. Но по содержанию и поэтическому вымыслу наша «Семинариада» ближе к Пушкинскому «Евгению Онегину» и во второй части заключает в себе даже романтический любовный элемент, хотя этот последний, по нашему мнению, не мало присочинен и искусственно навязан семинаристу. Содержание нашей «Семинариады», разделено на три части, вкратце следующее. I раздел В первой части, называемой «Школьник», изображаются жизнь и быт ученика духовного училища, начиная с самого поступления в училище, находившееся в одном городе с духовной семинарией. В сельской священнической семье малютку Ванюшу снаряжают в духовное училище на науку, утешая его тем, что, выучившись, он может быть назначен в попы: – Учись, Иван, в попы назначат! – Иван не хочет и того. Двенадцать лет учиться много, Охота – право – отпадет; А жизнь проклятая, ей Богу, Ну хоть кого с ума сведет. Но волей-неволей Ванюша должен был ехать со своим отцом Василием Павловичем в училище, снабженный в путь всеми возможными в сельском быту хозяйственными запасами и лакомствами. В городе, после долгих в передней ожиданий выхода ректора училища, протопопа Демьяна, Ванюша довольно удачно выдержал перед ним вступительный экзамен, но с ошибками по церковному пению, и предназначен был о. Демьяном к поступлению в первый класс духовного училища; но отец Ванюши вовремя сделал некие материальные приношения о. ректору училища, который, поэтому, и назначил Ванюшу прямо во второй класс, дав ему, по желанию отца, фамилию Славин. Затем, начинается выбор квартиры для Ванюши, особенно трудный потому, что приходилось выбирать из плохих квартир менее плохую: Там тесно, пища здесь дурна, А там хозяйка – сатана, – С ней дня не проживешь без брани. На этой – лишней много драни, А тут – хозяин коновал. Отец Ванюши вспомнил о своей тетке-старушке, у которой он и сам когда-то квартировал в качестве семинариста, и упросил ее принять Ванюшу к себе на квартиру, несмотря на то, что у нее было уже пять-шесть постояльцев-семинаристов. Во главе их стоял студент богословии Петр Иваныч, пользовавшийся особым вниманием квартирной хозяйки, так как подавал надежду быть женихом ее дочери девицы Людмилы. И Петр Иваныч согласился Смотреть за юным новичком, Чтоб не гулял он, а учился, Чтоб не шалил и не ленился, Чтоб был вполне учеником. Кроме прямых обязанностей по учению уроков, Ванюша, переименованный теперь в Ваньку, исполнял разные мелкие работы по квартире и хозяйственные поручения, особенно богослова Петра Иваныча. Но все бы это ничего, – Учил уроки он исправно. Но пища, пища для него Казалась очень не забавной. Она состояла из пустых кислых щей, и притом подававшейся в грязной посуде, и прокислого квасу. Нужда заставила Ванюшу помириться и с этой пищей и даже ждать ее, в урочный час, с некоторым нетерпением. Темно; студенты за столом. Горит свеча в худом шандале. Одни внимательно читали Какой-то пакостный альбом; Другие с важностью Платона, Хотя с пустою головой, Подвесть старались под законы Упадки жизни мировой, И в то же время от досады Кусали пальцы на руках. Здесь толковали о награде Людей святых на небесах, О муках грешников во аде И страшной смерти во грехах. Иные головы ломали Над приисканием причин И в думах сладостных дремали… Иван в углу сидел один В нетерпеливом ожидании, Когда Егоровна придет И, прекративши заседание, Роскошный ужин соберет. После ужина, официальные учебные занятия прекратились. Беседа сделалась живее. Пошли толки о том, о сем, Родились искренние фразы, Кипели споры ни о чем И небывалые рассказы. Казалось, каждый быть хотел Других забавней и умнее, Но был тупее и глупее… Меж тем Иван давно храпел, Лежа за печкой на постели. Ему снится, что он находится в родном селе; но его сладкий сон прерывается суровой действительностью. Рано по утру, еще в потемках, просыпаются семинаристы и принимаются за недоученные уроки или повторение их. Связавши книги в узелок И с ними хлеба ломоток, Не тратя времени напрасно, Иван давно уж в класс ушел, Хоть день был серый и ненастный И мелкий снег с полночи шел. Затем следует описание училища, классов и классных занятий. Какое пестрое волнение! И на дворе, и у ворот, И в огороде у забора, И на крыльце и в коридоре Толпится маленький народ. Но это – только предисловие Того, что в самих классах есть. А в самом классе: Вот стул с некрашеным столом, Скамейки, парты в беспорядке: На них разбросаны тетрадки. В грязи весь пол и потолок; Без стекол окна, в кои дышит Порой с Олимпа ветерок И на щеках камином пышет Здоровья розовый цветок. Во всем здесь хаос первобытный,– В словах, и в мыслях, и в делах: Одни твердят урок забытый, А там хлопочут о лозах; Шумят, шалят, дерутся, пляшут, Теснятся, друг на друга скачут… Все будто слилось в бурный спор,– Ну, просто – демонский собор. Вдруг растворили настежь двери,– Все разбежались по углам. Вошел учитель, – присмирели И мигом сели по местам. Нотатки подали. Учитель Их взял и начал разбирать. Он настоящий был мучитель… Без оправдания, начнет драть Он всех незнающих урока, И этим чудно исправлял Неисправимые пороки. Он первым средством поставлял Ligneum medicum от лени, И точно – прав был в этом мнении. Звонок по сеням прогремел. Учитель выйти не успел,– Все закричали, зашумели, И снова тот же шум и гам. Но скоро классы опустели,– Все разошлися по домам. Первая часть поэмы оканчивается описанием отпуска школьников на вакации, путешествие Ванюши на милую родину и идиллических картин сельской жизни в доме родителей. II раздел Вторая часть поэмы носит название «Семинарист» и изображает быт уже не учеников духовного училища и даже не воспитанников низшего отделения или риторического класса семинарии, а семинаристов философского и богословского классов, называвшихся уже студентами. Прежний Ванюша или Ванька превратился уже теперь в Ивана Васильевича Славина, покуривает табачок из трубки и не прочь, при случае, выпить вина с товарищами. Но он все-таки представляет из себя не столько обычный тип семинарского бурсака, хотя бы и квартирного, сколько одно из счастливых исключений от этого типа, указывающих, может быть, на исключительные, индивидуальные черты характера автора поэмы. Герой нашей поэмы: Любил мечтать о днях минувших, Не раз надежду обманувших, И их любил перебирать Своею мыслию живой. Рожденный с огненной душой, Он был поэт в своей душе; Он слышал высшее призвание, Он понимал очарование И не бросал его вотще. Одно, одно его крушило: Судьбы коварною рукой Он брошен был в вертеп пустынный, Где горе – с огненной душой. Притом же, студент Славин имел и материальную обстановку, несколько исключительную. Он у купца учил детей, И вот, по этой-то причине, Сверх денег десяти рублей, Он жил в отдельном мезонине. …. Готовый стол, готовый чай, Свечи, постеля пуховая, Ну словом ничего не знай! Он даже одевался, в важных случаях своей жизни, по последней моде. В коротком, черном сюртуке, С узорчатым хлыстом в руке. Но Славин был добрым товарищем для своих соучеников и потому, несмотря на исключительность своего положения, отражал в себе и характеристические черты тогдашнего семинарского быта. По возвращении Славина с родины в семинарию, пришли к нему поздравить с приездом его товарищи – семинаристы Петр Николаевич Соколов и Сергей Петрович Вячеславов и потребовали у хозяина угощения вином. Славин согласился, но с тем условием, чтобы Соколов спел ему любимую его песню: «Зачем, зачем, певец унылый, Зачем ты спишь тревожным сном?» и проч. Соколов спел эту песню, а он пел не дурно и имел «голос с сильным выражением». В дружеской беседе за чаем, трубкой табаку и водкой, Вячеславов попросил у Соколова, как более опытного и бывалого человека, совета, – как найти более лучшую и выгодную квартиру для себя. В ответ на это, Соколов указал ему целый ряд примет хороших квартир: И вот тебе приметы: Они и ясны, и темны, Но ничего не мудрены. Квартира очень недурная Там, где хозяйка в двадцать лет, Иль даже в тридцать; нужды нет. … Но если у хозяйки дочка Есть восемнадцати годов, Я просто здесь поставлю точку, и проч. … Но вот беда, вот искушение Жить у дьячков, у звонарей, У жен, пришедших в разорение От пьянства горького мужей, А особливо у знакомых, В десятой степени родных, Иль через меру экономных Хозяек в летах пожилых, У коих стая ребятишек, Да постояльцев дюжин пять. Вы сами можете понять, Как нехорош такой излишек! Вероятно, лучше всех квартира оказалась у нашего героя Славина. На другой день после товарищеской пирушки он, пользуясь праздничным днем, проснулся и встал позже обыкновенного, выкурил трубку табаку и принялся за чай. Но ему скучно одному пить чай, притом же с отяжелевшей с похмелья головой, – и он велит Николке пригласить на чай свою хозяйку с племянницей ее, 17-летней девицей Марьей Павловной. Обе они охотно идут на приглашение Славина. Любознательная племянница, по указанию 40-летней набожной тетеньки, успела уже прочитать «Собрание нравоучительных бесед», «Псалмы», и «Часы благоговения», и тайком, без ее разрешения, – «Жизнь секретаря», «Потерянный рай» Мильтона, «Двенадцать спящих дев» (Жуковского) и др. Славин, со своей стороны, давал Маше книги для прочтения и в настоящий раз, по ее желанию, передал ей сочинения Державина. Маша разливала чай в квартире Славина, который тут же, по ее просьбе, спел, под аккомпанемент гитары, старинный чувствительный романс: «Мне грустно, только меркнут взоры; зачем мучения терплю?» – Вечером он отправился, по приглашению Маши, с ней и ее теткой на общественное гуляние. Но гуляния с барышнями и попойки у друзей имели и ощутительно неприятные последствия для семинаристов. Урок оставлен до утра, Ум вскипячен великим паром, Не любит гадкого пера, Ему идей не поверяет. Он в мире горнем обитает, Ему все низко на земле, Все грязно кажется, ничтожно. Скажите сами, как возможно Копаться в заданной пыли Уроков мелких, предложений Незанимательный, пустых, И в переписке рассуждений! Все это вздор, все это дрянь. Словом, урок не приготовлен. А между тем на колокольне бьет 7 часов, и этот звон напоминает семинаристу, что он волей-неволей должен отправляться в класс. Но, делать нечего, – поди В проклятый класс, хоть ветер воет, Хоть дождь, хоть бурный ураган, Хоть будь ты трезв, хоть будь ты пьян, Хоть при последнем издыхании, Ничто тебя не извинит, И ты готовься к наказанию Жестокому, как смерть сама, Стоять у печки на коленях. А иногда, в виде наказания, «на месяц в кухню посылают». По-видимому, это – кухня при семинарском общежитии или бурсе, куда посылали провинившихся семинаристов, кажется, для исполнения черных работ по кухне. Там – Дым, сажа, грязь и чернота, Угрюмый свод и темнота, Весы. Шум, гам без угомона, Как в царстве страшного Плутона. Во избежание этого наказания, автор поэмы советует семинаристам непременно являться в класс, хотя бы и не выучен был урок. Пускай не выучен урок, Пускай не примут оправдания; Но – только загудит звонок, Бегите не жалея ног: Вам будет легче наказание, А может быть, а может быть… А быть чего под раз не может?! Вам ваша память вдруг поможет Урок до класса повторить, Или тетрадка при ответе, Или подскажут как-нибудь, Или профессор не заметит. А как они нередко врут, А ошибаются и часто, Не знаю верно отчего, То ты хоть кстати, хоть не кстати, Катай, что знаешь – не беда, Когда тебя не остановят; Подскажут, – зачитаешь снова. И так ответишь без труда. Но пусть совсем не прочитаешь, Поверь, не больше побранят, Да спросят: отчего не знаешь? А ты в ответ: глаза болят, Иль что другое в этом роде; А ныне, – ведь, обман-то в моде Не только здесь, но и везде. Весной жизнь семинаристов разнообразится так называемыми «рекреациями» или загородными прогулками семинаристов для развлечения и отдыха. В лесу на роскошной долине Мелькают пестрые толпы. В иной поют, лоптой играют; А там вкруг булок суетятся И покупают ячный квас; Кричат, торгуются, бранятся. А за кулисами «студенты», среди берез, сидят за вином и курят «трубки с табаком». В качестве «редкости», автор поэмы указывает даже на любовное свидание подвыпившего студента с подругой своего сердца. Июнь, июля половина. Семинаристы нередко отправляются на загородную прогулку по полям. Но важнейшим событием этого сезона является окончательный, публичный экзамен. И вот начался уж экзамен, Везде сидят, везде молчат. Читают: «Что есть темперамент?» И молодецки все сподряд. Что значит твердое учение! Где ни спроси, все на подхват, Однако ж просто удивление!… Тут удивительного нет: Здесь каждый пункт рассчитан прежде, Как путь блуждающих комет, Здесь за философа невежду Принять недолго, – как узнать?! Публичный экзамен оканчивается раздачей лучшим семинаристам в награду за успехи старых, вышедших уже из употребления учебников и учебных пособий, с соответственными высокопарными надписями начальствующих лиц. Их – Студенты жадно разбирали: Как будто этих книг Они на свете не видали. Наконец – Вакация, – конец ученью, Конец заботам и трудам, Конец проклятому мучению, Конец надежде и терпению, Конец мучительным ночам, Без сна за книгой проведенным. Вакация! Как долго ждал студент тебя?! Он для тебя хранил себя; Он волен телом и душой; К ногам упал венец терновый! Пред ним со всею красотой Раскрыть весь мир прелестный, новый. Назад он с ужасом глядит; Он в прошлом видит только горе. За то, за то его манит Другая жизнь в другом уборе, В другой пленительной тени. Все мило, где ты ни взгляни. Все обещает наслаждения, Утех и счастья целый рой, Прошедших горестей забвение, Отраду, негу и покой. III раздел Третья часть поэмы озаглавливается «Студент», так как изображает мысли и чувствования уже окончившего курс студента Семинарии. В некоторых списках поэмы этой части вовсе нет, и она отличается большей серьезностью и глубиной мыслей и чувств, чем первые две части, что, впрочем, и естественно в молодом, мало-мальски мыслящем человеке перед вступлением его в действительную жизнь. Иван Васильевич кончил курс. Теперь ему нужен уже не билет, а аттестат, выдачи которого он и дожидается в передней ректора. Вот наконец ему вручили Давно ожиданный листок. Как важен этот лоскуток, Хоть он – и горсть грядущей пыли! Он есть скрижаль всего того, Что со студентом было прежде; И в нем же сверх сего всего Заключены его надежды И счастье будущих годов. Теперь он выстрадать готов Себе его благоволение, Расцеловать душевно рад Свой благосклонный аттестат. Он составляет заключение Прошедших невозвратных дней, Во мгле былого утонувших, И вексель дней еще грядущих, Залог внимания людей В кругу обширной жизни новой, Завистливой, сухой, суровой, Где тоже есть, как и везде, Свои беды, свои невзгоды. Аттестат оказался хорошим. Славин причислен к первому разряду. Казалось, все обстоит благополучно, а между тем у Славина чувствуется какая-то тяжесть на душе. Я будто что-то потерял И будто что-то оставляю, Чего мне очень-очень жаль. Но я отчасти понимаю Сию души моей печаль, И эту скорбь благословляю, Так Семинарии мне жаль! Она была мне не чужая, Но как-то близкая, родная. В ней целых шесть я прожил лет, В ней развились мои желания, В ней возрасли мои познания; Она была мне – целый свет. Там презирать, карать порок Я измладенчества учился. Но все прошло; всему есть срок! Я от родных не отчуждился Знакомых и приветных стен; Я был в них счастлив. А кто знает, Что в мраке будущих времен Фортуна мне приготовляет?! Быть может, на день по сто раз С слезами, стены, вспомню вас! Сто раз, быть может, пожелаю Быть столько счастливым, как был. Стоя на распутье жизни, Славин чертил в своем воображении картины будущей своей жизни; но все они были не хороши и не соответствовали его желаниям. А он желал бы от души Осуществить свои мечтания Прошедших молодых годов И грезы первобытных снов. Но на поверке все затеи Несбыточны, как лживый сон: Везде препятствий миллион. Прямая дорога ему предстояла – идти в священники. Но – Идти в попы – охоты нет: Ему известны укоризны И ненависть пустых голов К духовным лицам, и к тому же В деревне жить меж мужиков И, что еще гораздо хуже, Сменить красивую шинель Презренной долгополой рясой, Рогожей – модную фланель, Сюртук – подрясником…Сжилася Его душа со вкусом мод! И посему в духовной род Идти он вовсе не желает; Его он даже презирает. Незавидна и перспектива поступить в чиновники: всю жизнь возиться с бумагами, низко кланяться судье, кривить душой, «всегда в деньжонках колотиться и никогда их не иметь»! Хорошо бы продолжать учиться и доучиться до звания доктора; но – Сесть за классную скамейку, За ту же парту, и опять Премудрость грызть лет шесть иль пять!!! Избави, Господи! Довольно! Хорошо бы поступить на службу в полк: Там жить нескучно и привольно: Друзья, чины, кресты; за то Тут нужно денег очень много,– А он? Он – сущий Ир убогий. Наскучив своими размышлениями планами, Славин прошелся по комнате, взял гитару и запел свою любимую песенку: «Зачем, зачем, певец унылый». Он пел с таким увлечением, что и не заметил, как к нему вошел его друг-приятель Сергей Вячеславов. Последний хочет развеять грустные мысли Славина и предлагает идти к нему гостить в Заречье, провести там храмовый праздник Успения, а затем отправиться по епархии смотреть священнических дочерей-невест. Найдем невест десятка по-три, Всех пересмотрим, будем пить! Тогда всяк поп нас напоит За то, что дочь его посмотрим. Но Славин решительно отвергает предложение Вячеславова и с пушкинским разочарованием отвечает своему другу: Нет! Благодарю за предложение! Я не пойду в разгульный свет, Я заточусь в уединение Один в родном своем селе, И там вне шума, на просторе, Как рыба в безмятежном море, Незримый в полуночной мгле, Скучать я стану от безделия. Мне опротивело веселье, Как сыну Бахуса похмелье. Мне как-то легче одному, Когда ничто мне не мешает: Я в размышлениях тону; Мечты вокруг меня порхают; Тогда я жадно ко всему Свое внимание обращаю И тем уныние разгоняю. Тогда мне легче, веселей: Душа как будто бы проснется, И сердце вдруг в груди моей Сильней и правильней забьется: Нет, милый мой, благодарю! Поди один! Дай Бог счастливо! Мое предчувствие правдиво: И я как будто уж смотрю, Что ты сидишь с гостями дома, Пьешь беззаботно пунши с ромом, Нашел прелестную жену: Ее приветливо ласкаешь, Еще как будто что… Да ну! Ты остальное понимаешь… Вот вкратце содержание «Семинариады» г. Градусова. В общих чертах оно не выдумано автором и, за незначительными исключениями, скопировано с действительности. Мы не знаем только ежедневной порки учеников училища учителями, любовно-зазорных похождений семинаристов или «студентов» и не имеем даже и представления о той ужасной кухне, которая служила местом наказания для особенно провинившихся студентов. Все же остальное, начиная с приема Ванюши в училище, помещения на квартире и оканчивая публичным экзаменом и раздачей в награду лучшим ученикам вышедших из употребления учебников и учебных пособий с надписями, в действительности существовало, с небольшими вариациями, и в известных мне духовном училище и семинарии. Если сравнивать нашу «Семинариаду» с очерками бурсы Помяловского, то последние представляют из себя как бы героический и даже мифический, баснословный эпос духовной бурсы, тогда как «Семинариада» представляет собой исторический ее эпос, с более очеловеченными героями. Разница эта, может быть, много зависит от условий бурсы Помяловского, как вполне закрытого духовно-учебного заведения, тогда как наша «Семинариада» изображает исключительно квартирных учеников училища и семинарии. Но разница эта много зависит также и от известного идейного освещения той и другой бурсы. В этом отношении наша «Семинариада» более мягко и человеколюбиво относится к семинаристу, чем очерки бурсы Помяловского, и этим она обязана, по нашему мнению, влиянию Пушкинской поэзии. Этому влиянию «Семинариада» прежде всего обязана самим выбором сюжета для поэмы, дотоль годившегося только разве для карикатурных изображений. Вслед за Пушкиным и по его примеру, автор «Семинариады» взял не какой-либо величавый образ знаменитого героя, а обыкновенного человека из своей же среды, в его обыденной обстановке, и изобразил его не торжественным, высокопарным стилем, а живой литературной речью, обилующей образами, сравнениями и противоположениями из круга жизни и мировоззрения самого семинариста. В «Семинариаде», как и у нашего знаменитого поэта, обыденная жизнь семинариста изображается объективно, с известным ироническим, хотя в то же время и любовным отношением к отрицательным сторонам семинарской жизни. Особенно эта сторона «Семинариады» видна в частых противопоставлениях разных сцен искусственной бурсацкой жизни идиллическим, патриархальным сценам загородной сельской жизни и безыскусственной природы. Кроме отрицательных сторон, есть в этой поэме и положительные стороны, указывающие на существование в семинаристе известных идеалов. Главный герой «Семинариады» Славин – желал бы от души Осуществить свои мечтания Прошедших молодых годов И грезы первобытных снов. Да и в самой семинарии он не сидел праздно, а учился истине и добру. В ней (Семинарии) развились мои желания; В ней возрасли мои познания; Она была мне целый свет. Там презирать, карать порок Я измладенчества учился. Правда, мечты и идеалы главного героя поэмы были не высоки, как не высоки они были и у Онегина. В заключение, они сводятся лишь к тому, чтобы избежать священства, к которому Славин специально приготовлялся своим воспитанием, и поступить в чиновники, врачи и офицеры. Какой жизненный путь выбрал для себя Славин об этом «Семинариада» не говорит; но если отождествлять его с автором поэмы профессором Градусовым, то очевидно, что он закончил свое образование в одном из высших или специальных учебных заведений. Во всяком случае, это недовольство семинарской средой и бытом духовенства и бегство семинаристов в другие сословия и звания вызывались сознанием тогдашних недостатков духовного образования и вообще быта духовенства, – сознанием, развитию которого содействовали «Семинариада», а через нее и А.С. Пушкин. Другим, более радикальным последствием развития этого сознания была реформа духовных училищ и семинарии по новому уставу 1867 года, которая прервала и совершенно уничтожила прежние традиции духовной бурсы. Вместе с этой реформой, забыты были и прежние «Семинариады», имеющие в настоящее время лишь историко-литературное значение, и притом не глубокое. Спасибо, впрочем, и за то нашему великому поэту русскому. Своей живой и широкой поэтической деятельностью он заронил искру самосознания и самообличения в душу воспитанников духовно-учебных заведений и тем содействовал их умственному просветлению и нравственному очищению. Полное собрание сочинений Н.Г. Помяловского, С-Петербург, 1868 г., т. II, стр. 139. Там же, т. II, стр. 37. Там же, стр. 56. Другой отрывок – там же, стр. 36–37. К сожалению, в списках воспитанников дух. академии С.-Петербургской, Московской и Киевской за первую половину нынешнего века мы не нашли фамилии Градусова. Может быть, это был кто-либо из воспитанников светских учебных заведений, например Горигорецкого Земледельческого Института, обыкновенно преподававших в дух. семинариях математику, физику и сельское хозяйство.