К.П. Победоносцев и его корреспонденты. Том 2

Содержание 1884 1885 1886 1887 1888 1889 1890 1891 1892 1893 1894 Приложение. Письма Александра III в бытность цесаревичем Примечания 1884 364 Прошу Вас очень, любезный Константин Петрович, составить для меня ответ Москве. Обыкновенно их пишет Танеев, когда нет ничего особенного, но на этот раз надо ответить хорошо, и поэтому обращаюсь к Вам 26 февр. 1884 г. Ваш А. 365 20 марта 1884 г. Любезный Константин Петрович. Прошу Вас очень составить проект манифеста ко дню совершеннолетия наследника. При этом прилагаю манифесты 1834 г. и 1859 г. 366 26 марта 1884 г. Посылаю Вам в дополнение манифест на день моей присяги, хоть он был составлен в совершенно исключительных обстоятельствах. 367 Для курьеза посылаю Вам письмо, полученное мною от Пашкова. Даже жаль его, до чего он спятил. 17 июня 1884 г. Из Петергофа. 368 Пожалуйста, любезный Константин Петрович, пошлите это письмо к князю В. П. Мещерскому. 20 июля 1884 г. Петергоф. А. 369 В воскресенье, 12 августа, в Рошпе я желаю собрать совещание по университетскому уставу, так что тогда и простимся с Вами. Насчет помещения в Ливадии я согласен и переговорил об этом с гр. Воронцовым. О чаще совещания в Ропше получите от гр. Толстого. 8 августа 1884 г. 370 Телеграф в Смоленске Из Новогеоргиевска № 80. Принята с аппарата 31 августа 1884 г. Телеграмма № 139. Подана 31-го 1 ч. 50 м. пополун. Сердечно благодарю за поздравление; посетил женское духовное училище в Вильне, очень понравилось. 371 Телеграф в Ялте. Телеграмма № 573. Слов 27. Подано в Петергофе сентября 24-го 1884 г. 8 ч. 20 м. по п.н. Получено в Ялте сентября 24-го 1884 г. 9 ч. 45 м. по п.н. Ливадия. Константину Петровичу Победоносцеву . Очень благодарю за интересное письмо и фотографии. Наслаждаемся великолепной, почти летней погодой. Радуюсь, что довольны Вашим пребыванием в милой Ливадии. 372 Любезный Константин Петрович, дайте знать, пожалуйста, князю В.П, Мещерскому, что я могу принять его в понедельник в 12 ч. здесь, в Гатчине. 20 октября 1884 г. А. 373 Телеграф в Риге. Принята с аппарата II № 22/70 со ст. Пбг. 29/X 1884 г. Телеграмма № 823. Подана 29-го 12 ч. 5 м. по п. н. Радуюсь освящению собора в Риге и что почтенный старец митрополит Платон мог присутствовать при этом торжестве. 374 Пожалуйста, любезный Константин Петрович, пошлите эти 300 р кн. В.П. Мещерскому на елку для бедных детей, которую он устраивает. Простите за докучливость. 20 декабря 1884 г. А. 375 Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. Сейчас только попалась мне записка по делу, назначенному сегодня к слушанию в 1-м общем собрании сената, об увеличении штатов жандармской команды. Дело это весьма поучительно. Оно подтверждает еще раз мою мысль о том, как важен вообще для правительства состав сенаторов в 1-м д-те сената. Обратите внимание на это дело, которое, полагаю впрочем, уже известно вам. 27 января 1884 г. 376 Примите, Ваше императорское величество, мое сердечное поздравление с наступающей годовщиной Вашего рождения. Дай Боже Вам здоровья и радости на многие годы. Сокрушаюсь, что не могу видеть Вас в этот день и лично поздравить. Я пролежал шесть дней в постели с бронхитом, недавно еще встал, и доктор не выпускает меня на воздух. 25/26 февраля 1884 г. 377 Празднуя сегодня день своего рождения в первый раз по совершившемся в прошлом году свящ. короновании, я вспоминаю с умилением и с благодарностью Богу тот день, когда в стенах Кремля собрались, в лице первых людей своих, все сословия империи, в едином чувстве любви к отечеству и веры в неразрывный союз с самод. царскою властью. Радуюсь новому свидетельству этого чувства, представленному мне сегодня через Вас от всех сословий первопрестольной столицы и прошу Вас передать ей сердечный привет мой. Глубоко веруя в искренность и горячность этого чувства, свойственного каждому русскому без различия сословий, я молю Богу, да поможет всем, совокупно с двор-твом, издревле и прежде всех призванным нести службу государству, – соединить дружные усилия на дело сего служения, в духе бескорыстной верности долгу каждого звания перед престолом и отечеством. 378 Очень Вас благодарен за составление проекта манифеста. Я выбрал последнюю редакцию. Имею честь представить Вашему императорскому величеству проект манифеста на день присяги государя наследника цесаревича. Молебное пение на этот день, по особому чину, уже отпечатано и будет на днях мною представлено Вашему величеству. С.-Петербург. 19 апреля 1884 г. 379 Любезный сын наш и наследник российского престола цесаревич Николай Александрович в нынешний день, по милости Божьей, достиг возраста совершенных лет, основными законами установленного. Ныне же, по совершении благодарственного Господу Богу молебствия, его императорское высочество, во исполнение закона, принес в присутствии нашем установленную присягу на верное служение нам и отечеству. Благодаря Всевышнего за великую его милость и благоговея перед промыслом его о судьбах царя и царства, – возвещаем о сем радостном событии всем верным нашим подданным, уповаем, что вся Россия соединится с нами в общей усердной молитве, да утвердит Господь юную душу первенца и наследника нашего в обетах великого служения, волей Божьей ему предназначенного, да водворит в сердце его и разум – правду свою и мудрость, и да осенит его благодать Божья, просвещающая и укрепляющая на всякую добродетель. 380 Пон. 19 сентября 1884 г. Благоговея перед промыслом Всевышнего о судьбах царя и царства, возвещаем о сем радостном событии всем верным нашим подданным. Не сомневаемся, что все единодушно соединятся с нами в общей усердной молитве, да утвердит Господь юную душу первенца и наследника нашего в святых обетах великого служения, волею Божьей ему предназначенного; да водворит в сердце его и разум – правду свою и мудрость, и да осенит его благодать Божья, просвещающая и укрепляющая на всякое благое намерение и правое дело. Уповая на милость Божию, верим, что услышана будет всеобщая усердная молитва. 381 Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. В сегодняшнем номере «Гражданина» на стр. 4 и 5 благоволите обратить внимание на выписку из газеты «Днепр». Странно: 1 . Неужели князь Долгорукий – по правде, странный человек – произносит при объездах бестактные речи? 2 . Неужели местная цензура одобряет к напечатанию статьи газеты «Днепр», вроде приведенной? 29 апр. 1884 г. 382 Я очень хорошо помню все это и просьбу тогда же передал жене, но она наверно забыла. Посылаю при этом 500 р., которые прошу переслать ей. С месяц тому назад я имел честь лично предоставить Вашему императорскому величеству всеподданнейшее письму несчастной 17-летней девочки Ольги Ушаковой, которая с десятилетнего возраста лежит без ног и не может поправиться. Она дочь классной дамы в Смольном институте и, быв лично известна принцу Петру Ольденбургскому, пользовалась его благодеяниями, так как мать ее, получая всего 30 р. в месяц, других средств не имеет. Принц давал ей от себя средства для летнего лечения и поместил ее в детскую больница, откуда наконец в прошлом году ее выписали, так как хронических больных там держат лишь до известного возраста. Теперь она находится в институте у матери, которая едва в состоянии и себя прокармливать. С наступлением лета необходимо вывесть ее на чистый воздух, но средств для этого нет. Девочка такая хорошая и такая жалкая, что нельзя не принять в ней участие. Не имея иного способа, она обратилась с письмом на имя государыни о пособии. Я докладывал о сем Вашему величеству, что пособие руб. в 400–500 было бы великим благодеянием для бедной, и Вы изволили изъявить согласие. 10 мая 1884 Петербург 383 По делу о венчании великого князя Сергея Александровича 3 июня в заговенье, поутру, препятствий не встречается. Если разрешается в подобных случаях венчанье частным лицам, то нет повода с церковной точки зрения находить затруднения при венчании великого князя. Но нелегко удовлетворить желание великого князя Николая Николаевича. Дворянка Николаева, без сомнения, понуждает его, и он усиленно хлопочет об этом деле. Третьего дня, в среду, его высочество был у митрополита и оттуда заезжал ко мне за тем же делом. Он настоятельно просит, чтоб дело устроилось к 28-му мая, так как в тот день исполнится 16 лет его дочери. Совестно было рассуждать об этом с великим князем; но я объяснил его высочеству, что в этом деле невозможно упоминать ни его имя, ни – тем более, имя Вашего величества. Я посоветовал, чтоб дворянка Николаева написала и прислала от своего имени просьбу на имя митрополита, и великий князь уехал с надеждой, что дело вскоре устроится. Но сегодня я был у митрополита и нашел его в смущении, с просьбой дворянки Николаевой, где в нескольких строках изложено, что она не может бывать в приходских церквах и потому просит разрешить ей домовую церковь . Что мне делать, говорит митрополит. Дело это лежит у меня два месяца; великий князь не перестает просить. Я думал выйти из затруднительного положения, представив дело на разрешение синода, со ссылкою на высочайшее соизволение, объявленное мне великим князем. Теперь, по этой просьбе дворянки Николаевой, я сдам дело в консисторию, а консистория по закону должна будет отказать ей. Закон ( 49 ст. устава духовн. консисторий) говорит: «Устройство церквей в домах для лиц, приобретших право на особенное уважение и не могущих посещать приходские храмы по преклонным летам своим и болезненному состоянию , разрешается епархиальным архиереями». Вам известно, кто такова дворянка Николаева, и что об нас скажут, если мы в таком месте разрешим устройство престола и домашней церкви. Трудно возражать архиерею на такое рассуждение, на законе основанное. Признаюсь, что когда последует отказ, мне будет невозможно взять на свою совесть уговаривать или убеждать митрополита, а великий князь несомненно станет обращаться ко мне: эта женщина не даст ему покоя. 384 Имею честь представить Вашему императорскому величеству правила о церковноприходских школах, подготовленные по тщательном соображении предмета и по совещании со сведущими людьми. Если Вашему величеству благоугодно будет утвердить оные, не благоволите ли означить это на верху текста надписью: «согласен», или «утверждается». По введении этих правил в действие остается возбудить и одушевить, по возможности, духовенство к ревностному участию в этом важном деле. При скудности их содержания необходимо иметь возможности к вознаграждению законоучителей; но средства для этого крайне ограниченны, и я не оставлю, при первой возможности, ходатайствовать о назначении хотя некоторого дополнительного пособия из государственного казначейства. Но теперь для нравственного возбуждения местных деятелей весьма важно для них будет сознание, что на скромное это дело, совершаемое в самых отдаленных углах, обращено особливое внимание Вашего величества. Посему я считал бы великою помощью этому делу, если б Вашему величеству благоугодно было на всеподданнейшей записке моей выразить в нескольких словах надежду, что православное приходское духовенство в важном лежащем на нем деле законоучительства окажется достойным своего высокого призвания. 12 июня 1884 г. Петербург. 385 Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. Из Москвы доходит до меня слух, будто кн. Долгоруков задумал, ради празднования столетия дворянской грамоты, собрать в Москве на какой-то собой со всей России представителей дворянства. Пишут, будто он уже вошел об этом с каким-то представлением. Не знаю, как Вы на это смотрите, многоуважаемый граф, но я крайне опасаюсь осуществления этой мысли, весьма приятной для тщеславия кн. Долгорукова, но весьма неблагонадежной. Вам известно, что в числе предводителей есть люди и крайне бесхарактерные, и шатающиеся в мыслях, и прям сбитые с толку. Бог знает, какие вопросы поднимутся на подобном совещании, и во всяком случае много будет речей и шуму, собственно не имеющего цели. Явятся подставные ораторы, поднимется болтовня в газетах на все лады. Ваше дело рассудить, что может из сего выйти, но я представляю свои недоумения на Ваше благоусмотрение. Искренно желаю, чтоб эти строки застали Вас в должном здравии и весь дом Ваш. 11 июля 1884 г. Петербург 386 Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. В последний раз, при разговоре нашем о 1 д-те сената, Вы спрашивали меня о сенаторах, которые могли быть туда назначены. По мнению моему, из 1-го д-та необходимо взять прежде всего Сабурова . Его присутствие в особенности вредно. Он человек слабого ума, но сильного о себе воображения, подвержен либеральным галлюцинациям, граничащим иногда с умственным расстройством. Таково мое об нем мнение. Затем следовало бы взять оттуда или Мордвинова , или Абазу , но преимущественно первого. Оба они происхождения: Мордвинов – таможенного, Абаза – врачебного, и оба путаются в политических вопросах под либеральным облаком. Но Мордвинов хитрее и дальновиднее Абазы. Думаю, что не столь важен Арцимович, как Сабуров и эти два. Что касается до сенаторов, коими можно было бы пополнить состав д-та, то я приведу следующие имена. Ник. Петр. Семенов . Он не очень больших способностей, но много работал и имеет здравые понятия об отношения властей, что заявил между прочим недавно статьей в редакцию «Вестника» о судебных учреждения. Он присутствует теперь в общ. собрании, но думаю, что не отказался бы пойти в 1-й д-т. М. Ф. Гольтгоер , человек благоразумный и спокойный. Лерхе – бывший долгое время новгородским губернатором. Тизенгаузен – Николай – заседает в угол. касс. д-те. В 50-х годах был из число передовых, но в 70-х обратился к совершенно противоположному направлению. Наконец, – или правильнее, впереди всех я поставил бы Ф. М. Дмитриева , коего близко знаю и уверен, что он, имея большой ум, знание и опытность в делах местного управления, и значительный помещик, будет благоразумнейшим и полезнейшим из сенаторов – именно в 1-м д-те. 23 нояб. 1884 г. Могу назвать еще Коробьина, коего Вы знаете. 387 По прочтении возвратите мне. 27 ноября. Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. Не знаю, дошло ли до Вас известие о великом скандале в Казани с губернатором Андреевским, но сегодня и в госуд. совете, и в обществе я только и слышу, что рассказы об этом, повторяемые с изумлением и негодованием. Почитаю не лишним сообщить Вам об этом. Андреевский давно мне был известен, как пьяница и безобразный циник, – но такого бесчинства трудно было ожидать. А как в настоящем случае – объектом безобразия была дама всем известная и жена генерал-адъютанта начальника округа, то без сомнения и она молчать не будет. Бедная Казань – вытерпевшая сначала Гейнца, потом Черкасова и, наконец, Андреевского. По всей вероятности, последняя история дошла уже до Вас, но я, вернувшись из госуд. совета, все-таки спешу сообщить свое впечатление. 27 ноября 1884 г. 388 По смете духовного управления назначается ежегодно сумма 2000 рублей на известное Вашему величеству употребление. Сумма эта испрошена была в прежнее время, по ходатайству великого князя Константина Николаевича, на ежегодное вспоможение французу, бывшему аббату Мишо, не имевшему никакой для России заслуги, кроме того разве, что отрекся от папы, оставаясь католиком. В 1880 году стало известно, что он имеет достаточно средств, живя в Швейцарии, и в следующем году выдачи ему прекращены. Сумме этой дается с тех пор другое, более разумное употребление, с разрешения Вашего величества. На нынешний год позволяю себе представить на одобрение Вашего величества следующие о сей сумме предположения: 1 . Года три тому назад выехал на Кавказ из Урмии (в персидских владениях) айсорский (несторианский) епископ Гавриил. Он был и здесь в Петербурге, ходатайствуя, чтоб приняли его – епископом же – в русскую церковь со всем айсорским народом. Язык его – халдейский, которого никто здесь не понимает, кроме привезенного им с собой переводчика, да и он человек совсем простой, без малейшего образования. Просьба его, конечно, не могла быть исполнена, хотя ему очень желательно было остаться в России в качестве епископа, причем он объяснял, что опасно ему вернуться на родину. В Тифлисе и здесь архиереи содержали его на свой счет. Наконец, он решился вернуться домой и стал просить пособия на дорогу. Кн. Дондуков усердно настаивал на необходимости помочь ему, потому, тем более, что айсоры в множестве приходят в Тифлис на работы и что нам нужно поддерживать расположение айсорского народа и духовенства в Персии. Я решился выдать ему в пособие – меньше того, что просил кн. Дондуков, –700 руб. и прошу дозволения отнесть их на эту сумму. 2 . Из остальных денег я предполагал бы дать 500 руб. одному бедному, но усердному и способному преподавателю Ярославской семинарии Корсунскому на издание написанной им полезной педагогической книги и 800 руб. разделить между г. Крыжановским, очень способным человеком, почти безвозмездно и очень полезно трудящимся у меня по остзейскому и польскому делу, и г. Шемякиным, тоже работающим, за ничтожное вознаграждение, по устройству школ. 7 декабря 1884 г. Петербург 389 Многоуважаемый Вас. Алекс. Не стану входить с Вами в пререкание о правильности Ваших действий и о несправедливом будто бы порицании их правительством и прибавлю, без сомнения, всем правосл. русским народом. Об этом предмете я уже лично беседовал с Вами и вижу, что Вас невозможно вы весть из пагубного Вашего ослепления. Ограничусь здесь ответом на частные ваши вопросы, требующие ответа. Мера правительства относительно деятельности общества, к коему Вы принадлежали, признанной крайне вредною и возмутительною, состоялась безвозвратно. Хотя я лично не сомневался никогда в настоятельной необходимости и полной справедливости этой меры и не отрекся бы взять ее на личную свою ответственность перед Богом и перед людьми, – но в настоящем случае Вы напрасно приписываете ее одному мне исключительно: она принята единогласно по совещании многих министров и по соображениям не только церковного, но и политического свойства. Последствием закрытия общества, признанного крайне вредным, – было отобрание всех изданных им книг и брошюр; ибо хотя некоторые из них в отдельности и могли быть пропущены цензурою, не подозревавшею особливой цели, к коей издания были направлены, – но все они, взятые в совокупности, представляли орудие хитро обдуманной и вредной пропаганды. Письмо мое к бар. Корфу, на которое Вы ссылаетесь, писано было летом 1880 года, когда я не подозревал еще тайной цели, с которой действовало общество в распространении сих изданий, и потому мог дать о некоторых книжках отзыв о их безвредности, – подобно тому, как могла ошибаться в подобных случаях и цензура. Что касается Вашего требования о вознаграждении за отобранные книги, ценность коих по Вашему исчислению простирается до 21 т. руб. то я не могу признать его основательным в самом существе его. Вознаграждение возможно и справедливо там, где имущество отбирается незаконно или без законного основания. В настоящем случае книги отобраны распоряжением правительства, потому что они служили орудием для незаконных целей и для вреда, наносимого народу, служили обществу, которое признано вредным и уничтожено. Стало быть, здесь нет ни малейшего основания к вознаграждению. Впрочем, ныне производится тщательная разборка отобранных книг, и те из них, кои окажутся, независимо от деятельности уничтоженного общества, безвредными (напр., выписки из сочинений преосв. Тихона и т. п.), – могут быть возвращены книгопродавцу Гроте. 390 Январь 1885. Высочайше поведено приостановиться исполнением. Константин Петрович. Препровождая при этом проект воззвания к пожертвованиям на сооружение храма во имя Воскресения Христова, имею честь покорнейше просить представить таковой благоусмотрению святейшего правительствующего синода и испросить пастырского благословения на распространение этого воззвания в народе, при участии православного духовенства. Я желал бы, если Ваше высокопревосходительство признаете это возможным, чтобы сборы производились по приходам местными церковнослужителями и затем через посредство епархиального начальства направлялись для хранения в хозяйственный комитет святейшего правительствующего синода, впредь до моего востребования на необходимые сооружения. По получении благословения святейшего правительствующего синода я сделаю распоряжение, чтобы отпечатанные экзеллп-ляры воззвания были высланы прямо к епархиальным архиереям в достаточном количестве. Ваше высокопревосходительство, конечно, не откажется со своей стороны сообщить им об оказании содействия к распространению воззвания. Считаю долгом довести до сведения Вашего, что высочайшее соизволение последовало на распространение воззвания, равно как и на повсеместные сборы на построение храма Воскресения Христова. 12 декабря 1884 г. 391 По воле государя императора, с благословения святейшего правительствующего синода и согласно всенародному желанию, в Петербурге будет построен храм Воскресения Христова, для вечного поминовения в Бозе почившего царя-благодетеля русского народа, государя императора Александра II. Место, опозоренное страшным преступлением, да будет освящено молитвами всей России. Подобно женам мироносицам, принесшим на гроб Христов драгоценное миро и ароматы, повергнем и мы наши дары на жертвенник святого храма сего. Первые жертвы уже принесены помазанником божиим, благочестивейшим государем императором Александром Александровичем и всею царственною семьею. Мы уверены, что за вождем своим последует вся земля русская и принесет свои посильные дары и сокровища. Когда же храм сей, изволением Божиим, будет окончен, верные сыны престола, отечества и церкви поставят в нем местночтимые святые иконы, зажгут пред ними неугасимые лампады на вечные времена. Да не угасают эти светильники. Да останутся они последующим векам заветом народной любви и благодарности монарху-освободителю. Да просвещают они и отгоняют всякую тьму от земли русской. Скорбящие и обремененные! У плиты, обагренной царскою кровью, найдете вы утешение в скорбях и силы на борьбу с ними. 392 Посылаю Вам, многоуважаемый Константин Петрович, для прочтения записку генерала Гурко. Возбужденные в ней вопросы будут рассматриваться в особом совещании у его величества, на которое, по всей вероятности, Вы будете приглашены. По прочтении потрудитесь возвратить мне эту записку. 15 февраля 1884 г. 393 Министр Внутренних Дел. Милостивый государь Константин Петрович. Варшавский генерал-губернатор представил его императорскому величеству всеподданнейшую записку о положении высочайше вверенного ему края. Записка эта сообщена была мною для прочтения вашему высокопревосходительству. Государю императору благоугодно, чтобы возбужденные в означенной записке вопросы рассмотрены были в присутствии его величества, в особом совещании, при участии Вашего высокопревосходительства, 8-го марта в четверг, в 11 часов, в Гатчине. О сей высочайшей воле сообщая Вам, милостивый государь, покорнейше прошу принять уверение в истинном моем почтении и совершенной преданности. 29 февраля 1884 года. 394 Возвращаю Вам, многоуважаемый Константин Петрович, письмо Аксакова Я прочел его его величеству, и государь вполне верит искренности и правдивости Аксакова. 20 октября 1884 г. 395 Милостивый государь Константин Петрович. Не мог я раньше доставить Вашему высокопревосходительству проект постановления об «Отечеств. Записках» и «Новостях», потому что находился он у г. Плеве, который только сейчас доставил его мне. Не угодно ли Вам будет сделать в нем какие-либо изменения? Всякое Ваше указание будет принято с величайшей благодарностью. Но соблаговолите возвратить мне означенный проект, если возможно, завтра до 2 часов утра, ибо надо его переписать и заблаговременно отправить к графу Д. А. Толстому. Прилагаю при сем письмо ко мне киевского цензора Рафальского и выдержку из его прежнего письма о книге г. Петрова. Прошу Ваше высокопревосходительство принять уверение в глубоком моем уважении и преданности. 11-го апреля 1884 г. 396 Посылаю тебе книгу; в непродолжительном времени доставлю и записки. Ты, без сомнения, читал статью Каткова, обвиняющего гос. канцелярию, т. е. меня, в тайном сопротивлении полезным мероприятиям правительства. Конечно, г. Катков не мог слышать моих разговоров и внушений моим подчиненным, не мог сравнить массы лежащей на них работы со средствами, нам уделенными, конечно, он не в состоянии знать таких фактов, как, напр., что по недостатку канцелярских средств я отдал свое собственное жалованье на усиление канцелярской суммы для ускорения переписки по рассматриваемым ныне делам, следовательно, в том числе и университетского дела. Как бы то ни было, факт тот, что единственный покровительствуемый правительством журнал взводит на государств, канцелярию обвинения почти что в государственной измене. Не знаю, в какой мере такое журнальное белое популярничанье входит в виды правительства, быть может, желающего упразднить госуд. совет и заменить его редакцией «Московских Ведомостей», но я не предполагаю переносить покровительствуемую правительством брань и, при первом повторении подобных статей, не стану подражать Набокову, утирающемуся, когда ему плюют в лицо, и попрошу назначить в гос. секретари кого-нибудь по выбору Каткова. Мне передают, что м-во нар. проев, довольно редакциею и просит лишь весьма незначительных изменений. 8 мая 1884 г. 397 Назначение Сарджента очень неприятно, но что делать. К счастию, можно предвидеть, что он не останется здесь более года, – потому что новый президент раздаст дипломатические посты своим партизанам. Впрочем, мы будем настороже и, надеюсь, сумеем справиться с Сарджентом. 16 марта 1884 г. 398 Слава Богу. Везде есть добрые люди, хотя их и немного. К добрым людям принадлежит, вероятно, и Сумароков. Я должен объяснить, что программа городских училищ пересматривается. Теперь Забелин занимается упрощением многосложной машины, нагроможденной в киргизских степях. Забелина Вы знаете; я на него не очень-то надеюсь. Он человек благонамеренный, но сумасбродный. Не понимаю, почему им пленился Черняев. Вероятно, его пленили славянофильские тенденции Забелина. Удивляюсь, как он, будучи сам из духовных семинаристов, не заботится о том, чтоб в наших складах находились духовно-нравственные книги. Я ему о сем напишу, не называя источника. Из всего видно, что во всех пунктах России большинство нравственно, т. е. в политическом смысле, здорово. Петербург – вот зараза; суды – вот другая. Не справимся мы с нашим делом, если судебная часть не изменится. 2 января 1884 г. 399 Распоряжение о неслужении панихид в известных случаях мною сделано. Желательно знать, когда именно служили панихиду по Тургеневе в Саратове. Вероятно, число означено в бумаге преосвященного. Очень жалею, что прилагаемое при сем распоряжение м-ва не было еще тогда известно саратовскому учебному начальству. Узнав число, я мог бы справиться по этому предмету через попечителя. Дозволяю себе напомнить Вам о редакции статей относительно ректора и деканов. Сегодня кончил рассмотрение всех статей за исключением тех, коих рассмотрение было отложено. 5 января 1884 г. 400 Я отправил записку о ректоре и деканах к графу Д. А. прося его прочитать оную и назначить время, когда бы о ней потолковать совокупно с Вами и Т. И. Филипповым. Как трудно стало усиливать власть в самодержавной России! Что-то будет, когда настоящий или будущий министр юстиции явится в государственном совете с проектом изменения судебных уставов? Нет мук ада, которых не сочтут его достойным. 6 января 1881 г. 401 Лебединцев просил меня о субсидии, но я его просьбу отклонил. После того он просил о субсидии гр. Толстого, и граф хотел было дать ему оставшиеся у него свободными 12 т. руб., но я через посредство Феоктистова убедил графа Д. А. дать эту сумму Авсеенко для издания «Спб. Вед.», ее первые 3 м-ца (октябрь, ноябрь и декабрь 1883 г.). Граф на это согласился. На днях я слышал от Г. П. Галагана, что он упросил графа Д. А. и в особенности Н. X. Бунге, дать субсидию Лебединцеву, говоря, что он, Галаган, признает «Киевскую Старину» весьма полезным журналом. Что касается меня, то я совершенно согласен с Вами. На генерала Феофана 1 не возложу своих надежд. 402 Нельзя ли от почтенного С. А. Рачинского узнать – из какой учит, семинарии вышли оказавшиеся испорченными семинаристы. Все, что Вы говорите о М. Н. Нолле, совершенно справедливо. Она вправе отказаться: но мы, со своей стороны, конечно, по чувству деликатности, не могли сами отклонить делаемое ей предложение. Душевно радуюсь, что Вам и Е. А. лучше. Она должна беречься. Простуда ужасно действует: вся болезнь, которая свела жену Чистовича в могилу, произошла от сильной простуды, которую она получила, глядя на погребение Тургенева. 11 января 1884 г. 403 Сегодня был у меня киевский цензор Рафальский. Он знает более или менее все литературные киевские шашни, а потому и удивляется, что дана субсидия Аебединцеву. Рафальский говорит, что в «Киевской Старине» постоянно сотрудничают Драгоманов (под названием Толмачева), Жи-тецкий, Волков, Горленко и т. п. господа. 16 января 1884 г. Достается же от «Московских Ведомостей» нашей юстиции. При свидании сообщу Вам интересный разговор. 404 Вчера на балу у Нечаева-Мальцова министр юстиции мне сказал, что он в высшей степени озабочен положением конца безобразным решениям судов и дал решительное приказание директору департамента как можно скорее окончить изготовленное по этому предмету представление в государственный совет. Д. Н. ужасно расстроен получаемыми ежедневно телеграммами об оправданиях, противных законам божеским и человеческим. Я ему на это мог только отвечать, что он в этом отношении может рассчитывать на поддержку всех благомыслящих людей. Считаю долгом сообщить Вам о возбужденной во мне радостной надежде. 12 февраля 1884 г. 405 Ив. Д. Делянов. Он рад. Но в гос. сов. не приехал, а прислал Волхонского, который подал голос за элеваторы. Да благоденствует Россия и начертят наши имена. Кто бы ни внушил государю поступить так, как он решил, по делу элеваторов, – все равно. Слава Богу, что так решил. 18 марта 1884 г. 406 Не смущайтесь, глубокоуважаемый Константин Петрович. Все, что Вам сообщено об Аничкове, неверно. Сообщения эти сделаны частью добрым, но несколько сумбурным Шемякиным (в сумбурности его удостоверился В. К. Саблер из доставленных ему бумаг по ревизии Вытегорской учительской семинарии, которая состояла в управлении Шемякина), а частью, может быть, и другими par jalousie de métier. Я знаю Аничкова с 14-летнего возраста учеником 3-и гимназии, когда я был попечителем. На него мне указал впервые преосвященный Гермоген, бывший в то время законоучителем гимназии, и даже в последнее время, будучи архиереем, говорил мне, что он с удовольствием бывает на экзаменах, где присутствует окр. инспектор Аничков, потому что он, по твердому знанию закона Божия и славянского текста, очень ему облегчает труд экзамена. Затем я знал Аничкова студентом, директором новгор. гимназии и окр. инспектором. Почтенный и один из лучших наших законоучителей протоиерей Соколов, которому, в возмездие за его превосходное преподавание и нравственное влияние, по моему ходатайству, зачтено 15 лет епархиальной службы в учебную, еще недавно говорил мне, что он жалеет об оставлении Аничковым новгор. гимназии. Не станет же он сожалеть о выбытии человека неверующего, равнодушного к вере. Я часто думаю о предстоящем, но всегда утешаю себя тем, что, в случае моего добровольного выбытия, я сам посоветую государю не полагаться единственно на меня при избрании мне преемника, а переговорить с доверенными людьми, и только тогда решиться на выбор, когда канонический процесс (говоря по-папски) над имеющимся в виду лицом даст об нем полное и несомненное понятие. Пост министра нар. просвещения для будущности России слишком важен, и ответственность министра перед Богом слишком громадна для того, чтоб можно было заместить эту вакансию без всестороннего рассмотрения. Если же я, по какому-либо случаю, буду в опале или умру, то, конечно, и Вы, и другие, радеющие о благе России и близкие к государю люди, не оставите его без доброго совета и всяческого содействия к приисканию потребного человека. Все эти рассуждения меня успокаивают и, надеюсь, могут успокоить и Вас. Дай Бог только, чтоб около государя было побольше людей, которые не искали бы своих си и помнили бы слова апостола Павла – подвизайся добрым подвигом веры, емлися за вечную жизнь, в нюже и зван был еси. 7 мая 1884 г. Виноват, записался. Не поехал на обед, потому что племянник мой гр. Нирод при последнем издыхании. 407 Милостивый государь Константин Петрович. Полагая, что Вам будет любопытно просмотреть резолюцию комитета министров по делу о мерах против беспорядков в высших учебных заведениях, считаю долгом препроводить экземпляр оной к Вашему высокопревосходительству. Пользуюсь случаем засвидетельствовать Вам, милостивый государь, отличное мое уважение и искреннейшую преданность. 11 февраля 1884 г. Резолюция эта хотя и напечатана, ибо по ее размерам нельзя было этого избегнуть, но при особой обстановке: в ограниченном количестве экземпляров и корректуру держали не в типографии, а в канцелярии комитета министров. 408 № 23. Совершенно секретно Проект резолюции по вопросу о мерах к устранению беспорядков в высших учебных заведениях. Приступив, во исполнение высочайшего Вашего императорского величества повеления, к рассмотрению настоящего дела в присутствии их императорских высочеств великих князей Владимира Александровича, Алексея Александровича и Николая Николаевича Старшего, комитет выслушал сделанный статс-секретарем Островским подробный обзор как причин, вызвавших возбуждение вопроса о мерах к устранению беспорядков в высших учебных заведениях, так и тех соображений, которые привели учрежденное Вашим величеством совещание к заключению, ныне переданному на обсуждение комитета министров. Непрерывно следовавшие друг за другом осенью 1882 года беспорядки в университетах: казанском, с.-петербургском и харьковском, отразившиеся сходкою в с.-петербургском лесном институте, указали на необходимость рассмотрения вопроса о том, какие общие меры могли бы быть приняты к устранению на будущее время подобных прискорбных явлений в стенах высших учебных заведений. Вследствие сего Вашему императорскому величеству благоугодно было, по всеподданнейшему докладу министра государственных имуществ, высочайше повелеть, чтобы означенный вопрос был рассмотрен в особом совещании из министров: внутренних дел, народного просвещения, путей сообщения, военного и государственных имуществ, управляющего морским министерством и обер-прокурора святейшего синода. В первом же заседании этого совещания (20 ноября 1882 г.), когда первоначально заявленная мысль об обязательном привлечении участников в помянутых беспорядках к отбыванию воинской повинности встретила решительный отпор со стороны генерал-адъютантов Банковского и Шестакова, предложено было подвергать, по крайней мере отдаче в дисциплинарные батальоны, тех из воспитанников высших учебных заведений, которые за свое дерзкое поведение и грубое неповиновение начальству не только заслуживают исключения, но и требуют особых мер для их исправления. Разработка этого предположения была возложена совещанием на особую комиссию под председательством товарища министра народного просвещения из представителей министров: внутренних дел, народного просвещения, военного и государственных имуществ. Из заявленных членом комиссии от военного министерства данных выяснилось, что отдача в дисциплинарные батальоны есть исправительное наказание, соединенное с лишением некоторых прав и преимуществ; что оно налагается по военному суду исключительно за преступные деяния по службе военной и что самое содержание в упомянутых батальонах уподобляется содержанию в тюрьме, даже с более строгой дисциплиною, чем тюремная. Ввиду сего комиссия нашла это наказание, особенно для лиц привилегированных сословий, слишком строгим, так как лица эти, за непривычкою их к занятиям ремесленным, должны были бы производить в батальонах самые тяжкие и грязные работы и подвергались бы за малейшие во время пребывания в ротах проступки суровым наказаниям; лица же непривилегированных сословий, к коим принадлежит немалая часть учащихся, могли бы подлежать с отдачею в батальоны наказаниям телесным. Останавливаясь засим на вопросе о том, на какие именно категории учащейся молодежи могла бы быть распространена отдача в дисциплинарные роты, комиссия признала, что лица, вызывающие своим поведением принятие таких мер, которыми не располагают сами учебные заведения, могут быть подведены под четыре категории: 1) те учащиеся, которые дерзость свою доводят до поднятия руки на своих начальников и наставников; 2) зачинщики, подстрекатели, вожаки всякого рода беспорядков, совершаемых массою учащихся; 3) те учащиеся, которые были уличены в участии в делах политического свойства, и 4) масса более или менее пассивно участвующих в беспорядках. Из этих 4 разрядов комиссия признала, что отдача в дисциплинарные батальоны и роты могла бы быть применена лишь к лицам первой категории; между тем число таких преступников весьма незначительно: за все время 14-летнего управления министерством народного просвещения действительным тайным советником графом Толстым в высших учебных заведениях не было ни одного случая поднятия учащимся руки против начальства, в средних же заведениях таких случаев было 2; с 1880 же года в высших учебных заведениях было 2 таких случая, а в средних – 6. Признавая, таким образом, предположенное обращение в исправительные роты виновных в беспорядках учащихся в высших учебных заведениях не достигающим цели, комиссия указала на крайний вред, проистекающий от обычно принимаемых в подобных случаях мер. Виновных в беспорядках приходится удалять из заведения на год, на два, на три и высылать их на родину под надзор полиции. Между тем такое удаление виновных из заведения, временно прекращая беспорядки, вызывает, по заключению комиссии, новые для государства опасности в будущем, нередко весьма близком. Удаленные из учебных заведений молодые люди, по сделанному в комиссии заявлению директора департамента полиции, тайного советника Плеве, «представляют собой главный контингент, из которого крамола вербует своих деятелей. Многочисленные исключения, как последствия беспорядков в высших учебных заведениях, представляют как бы рекрутский набор, производимый крамолой в рядах учащейся молодежи. В бездействии, в нужде и лишениях, исключенные из учебных заведений молодые люди, жизнь которых оказывается разбитою в самом начале, ожесточаются против всего общественного и государственного строя и из них те, которые только склонялись прежде к учениям крамолы, теперь вполне проникаются ими, причем подвергшиеся административной ссылке уже в местах оной начинают оказывать вредное влияние на местное население, а по возвращении из ссылки, если успевают проникнуть снова в высшие учебные заведения, становятся деятельными агентами тайных обществ и в их духе действуют среди своих товарищей, растлевая их умственно и подстрекая их ко всякого рода беспорядкам, которые входят в расчеты революционной партии, в двояком отношении; во-первых, как легчайший и удобнейший способ вербовать своих агентов и, во-вторых, как средство до известной меры дискредитировать правительственную власть. Судебно-полицейская статистика свидетельствует, что беспорядки в высших учебных заведениях, происходившие в 1861 г., подготовили каракозовцев, беспорядки в 1869 г. и последующих годах – тех лиц, которые судились по так называемому процессу 193-х, и даже беспорядки 1880 г. не остались в этом отношении бесследными, так как два лица, из коих одно было убийцею генерала Стрельникова, а другое не успело принять в этом преступлении участия, по независящим от него причинам, были исключены из с.-петербургского университета, вслед за февральскими в нем беспорядками». В целях соглашения представителем военного министерства было предложено установить общим правилом, что всякий окончивший курс в средних и высших учебных заведениях обязан отбыть воинскую повинность в качестве вольноопределяющегся без жеребья. Но такая мера была признана несправедливою, имеющею характер гонения на просвещение и могущею породить крайнее неудовольствие и раздражение против правительства. Останавливаясь на заключении о том, что с целью удержания учащейся молодежи от беспорядков наиболее целесообразным является привлечение в ряды войск виновных в таких беспорядках, большинство комиссии приняло во внимание, что мысль эта имелась в виду министерством народного просвещения еще в 1879 г. Затем в 1880 г. главным начальником верховной распорядительной комиссии был возбужден довольно близко соприкасающийся с этой мерой вопрос об образовании из лиц, подлежащих вследствие своей политической неблагонадежности надзору полиции, особых военных команд в отдаленных местностях империи; но военное министерство признало неудобным учреждать команды из нижних чинов, заведомо неблагонадежных, так как подобные команды не могут быть полезны ни для какого рода военной службы, не говоря уже о том, что собранные в такие команды лица, оставаясь постоянно в обществе людей одинакового превратного образа мыслей, могут не только взаимно поддерживать, хотя и в тайне, эти убеждения, но и измышлять систематически правила для преступного осуществления их намерений по окончании службы. Засим большинство комиссии выработало окончательное по сему вопросу заключение, которое внесено было на обсуждение упомянутого выше совещания, в состав коего, по высочайшему Вашего величества повелению, вошел и министр юстиции. Отказавшись от первоначального предположения отдачи всех виновных в беспорядках в высших учебных заведениях в дисциплинарные батальоны и роты, совещание в заседании 13 марта 1883 г. решило сохранить эту меру лишь для тех случаев, когда проступок, подвергающий ученика исключению, выходит из ряда обыкновенных и требует примерного наказания. Вместе с тем совещание предположило меру эту распространить в исключительных случаях и на воспитанников средних учебных заведений, если они достигли 18-летнего возраста. Самая отдача в дисциплинарные батальоны должна совершаться не иначе, как по обсуждении проступка и по решению особой комиссии, которая могла бы быть с этой целью учреждена при департаменте полиции из представителей от министерств: юстиции, военного, внутренних дел, народного просвещения и того ведомства, к которому принадлежит подлежащий отдаче в дисциплинарные батальоны. Порядок содержания означенных молодых людей в этих батальонах, по мнению совещания, должен быть определен на основании имеющих быть выработанными военным начальством особых правил. По отношению же к большей части молодых людей, подвергаемых за различные проступки и за участие в беспорядках исключению из высших учебных заведений, совещание, ввиду соглашения с военным министром и управляющим морским министерством, решилось принять предложение генерал-адъютанта Ванновского о том, чтобы таких молодых людей лишать всех приобретенных уже ими льгот по образованию, а равно и льгот по семейному положению, и хотя бы даже они вынули уже по жеребью освобождающий от повинности номер, вновь обращать к вынутию жеребья; причем, в случае поступления на службу, обязывать таких молодых людей прослужить 6 лет. При этом совещание, не отрицая возможности, чтоб мера эта могла удержать молодых людей от беспорядков, не скрывало от себя слабых ее сторон, между прочим, и того, что упомянутое взыскание может в силу случайности, а именно жеребья, отразиться с особенною тяжестью на менее виновных и поблагоприятствовать наиболее участвовавшим в беспорядках. На журнале совещания Вашему императорскому величеству благоугодно было выразить сомнение Вашего величества, чтоб мера эта оказалась достаточною, вследствие чего дело это было вновь обсуждаемо в среде совещания. Отказавшись ныне от согласительного предложения, совещание в заседании 10 июня 1883 г. пришло к разномыслию, которое передано Вашим величеством на рассмотрение коми тета министров. По выслушании обзора сего председатель комитета обратил суждение оного к рассмотрению выразившегося в среде совещания принципиального различия во взглядах на возможность и пользу обращения некоторого числа исключенных из высших учебных заведений на обязательную военную службу, в видах их исправления и дисциплинирования. По вопросу сему в комитете министров также выразились разные мнения. 14 особ (их императорские высочества великие князья Владимир Александрович, Алексей Александрович, Николай Николаевич старший и Михаил Николаевич, генерал-адъютант граф Баранов, статс-секретари: барон Николаи, Сольский и Грот, действительный тайный советник Стояновский, генерал-адъютант Ванновский, действительный тайный советник Фриш, генерал-адъютант Шестаков и тайные советники Бунге и Влангали) признают, что привлечение исключенных из высших учебных заведений воспитанников к обязательному отбыванию воинской повинности, в видах их исправления, коренным образом нарушило бы действующий устав о воинской повинности в самых существенных его основаниях. Устав этот тем, главным образом, и отличается от прежнего рекрутского устава, что в основу его положено начало, в силу коего отбывание воинской повинности в рядах армии считается не только повинностью, но и нравственным долгом, «священною обязанностью» каждого русского подданного. Начало это в строгой последовательности проведено через все законоположение о воинской повинности; особенное же в этом отношении значение имеет заключающееся в уставе постановление о недопущении к жеребью и на службу лиц, лишенных всех прав состояния и всех особенных прав и преимуществ, лично и по состоянию присвоенных, – т. е. опороченных по суду. Существующие в уставе о воинской повинности постановления о принудительном привлечении в войска лиц, уклоняющихся от отбывания повинности этой, членовредителей и др. не находятся, по мнению 14 особ, в противоречии с высказанным выше началом, так как привлечение это касается исключительно лиц, нарушающих действиями своими обязательность постановлений устава и справедливость по отношению к другим подданным государства в деле равномерного распределения между ними экономического бремени, сопряженного с отбыванием повинности. Поэтому издание правила о принудительном обращении в войска известного разряда лиц как меры карательной и исправительной составило бы, по глубокому убеждению 14 особ, оскорбление для каждого военного и не могло бы не отозваться самым тяжелым образом на военном сословии, привыкшем считать военную службу высшею честью. На этом начале чести зиждется весь строй преобразованной, согласно уставу о воинской повинности, армии и вся ее дисциплина. В прежнее время тягость военной повинности лежала на низших сословиях, вследствие чего нравственное начало и не играло в армии той роли, как ныне, когда в рядах ее в качестве нижних чинов участвуют все сословия. В настоящее время немыслимо поддержать дисциплину одной грубой силой без одухотворяющего ее начала чести. Нарушение этого начала было бы мерою крайне опасною, последствия коей ныне нельзя было бы предвидеть в полном их объеме. Во всяком случае можно сказать, что предположенною мерою был бы поколеблен основной принцип столь важного для всего государства учреждения, как его армия. Обращаясь к вопросу о том, насколько упоминаемая мера могла бы быть признана справедливою по отношению к тем молодым людям, на которых предполагается ее распространить, 14 особ усматривают, что лиц, совершивших во время пребывания в стенах высшего учебного заведения какое-либо общеуголовное преступление или изобличенных в участии в противоправительственном сообществе, предположенная мера не коснется. Лица эти понесут за деяния свои должное и соответственное по строгости своей возмездие. Принудительное же обращение на военную службу молодых людей, исключенных за участие в беспорядках по легкомыслию и горячности, не может, по мнению 14 особ, считаться мерою справедливою. Призыв в военную службу обставлен, в силу действующего закона, различными условиями, каковы: льготы по семейному положению и образованию, метанье жеребья, телесный осмотр. Лишение отдельных лиц упомянутых льгот не может быть рассматриваемо иначе, как лишение присвоенных им по закону прав, и потому не может не быть признано тяжким уголовным наказанием. Тяжесть этого наказания несомненно будет усугубляться тем, что оно будет наложено не общими судебными учреждениями, действующими по указу Вашего императорского величества, а в силу распоряжения административных властей. Если же принять в соображение, что наказанию этому предполагается подвергнуть молодых людей, уже понесших дисциплинарное взыскание в виде исключения временного или навсегда из высших учебных заведений, то следует прийти к заключению, что применение проектированной меры будет находиться в противоречии с правосудием, не допускающим двойного наказания за одно преступное деяние. Независимо от сего следует, по мнению 14 особ, принять во внимание, что принудительное обращение в войска является не только наказанием для молодых людей, ему подвергаемых, но и для самых семейств, к которым они принадлежат. Исключение из высшего учебного заведения не лишает еще молодого человека прав, приобретенных им полученным средним образованием, а тем менее возможности снискать себе пропитание своим трудом. Отдача же на военную службу может лишить семейство единственного кормильца и таким образом тяжело отразится на экономическом положении целой семьи. Останавливаясь, наконец, на вопросе о целесообразности рассматриваемой меры, 14 особ считают прежде всего необходимым дать себе строгий отчет в том впечатлении, которое мера эта должна произвести на подвергаемую ей молодежь. Невозможно предположить, чтобы молодые люди, исключенные из учебного заведения, где они намеревались окончить курс наук, не почувствовали особого против правительства озлобления, когда вслед за исключением им будет предстоять еще принудительное обращение в войска и притом на срок более или менее продолжительный. Наиболее из них виновные и зараженные анархическим духом вскоре найдут себе в новой среде обширное поле деятельности. Менее же виновные, участвовавшие в беспорядках учебного заведения исключительно по легкомыслию и горячности, войдут в армию ожесточенными, доступными всякому тлетворному влиянию. К тому же лица эти неминуемо сделаются мишенью стремлений анархической партии. Партия эта все усилия свои направит к привлечению упоминаемых лиц в свою среду. Раз сделавшись агентами упомянутой партии, названные молодые люди будут положением своим поставлены в особо благоприятные условия, чтобы оказывать партии важные услуги. В сем последнем отношении возвращаясь мысленно к прошедшим временам, когда, в царствование императора Николая I, ряды армии неоднократно служили исправительною, хотя и тяжелою, школою для увлекавшихся молодых людей, 14 особ не могут не указать на ту существенную разницу, которую представляет состав нынешней армии в сравнении с прежним временем. В то время, при 25-летнем сроке военной службы, молодой человек, отданный в солдаты, попадал в среду людей немолодых, закаленных в военной обстановке и тогдашней суровой дисциплине и глубоко с нею сроднившихся. Никакого влияния на них молодой, хотя, бы и развитой, мечтатель не мог иметь. В настоящее время принудительно обращенный в войско юноша встретит в рядах армии своих однолетков, которые никакой силы убеждений или привычек не могут ему противопоставить. Ему несомненно будет легко приобрести на них нравственное влияние, тем более опасное, что в избрании своих орудий ему будет предстоять широкий выбор. Несмотря на трудность, с которою и теперь сопряжено прохождение военной службы, следует принять, по мнению 14 особ, в особое соображение, что ежедневные, под ближайшим надзором офицеров, упражнения и занятия ни в каком случае не превосходят 6 часов в сутки. Остальное время молодые люди будут проводить в сообществе нижних чинов, при весьма недостаточном надзоре унтер-офицеров. Если наконец еще возможно некоторое над ними наблюдение в тех частях, которые расположены казарменным способом, то надзор этот совершенно будет номинальный во множестве частей, расположенных на так называемых широких квартирах. В частях этих присмотр офицеров за нижними чинами ограничивается единственно лишь учениями, производимыми повременно с более или менее продолжительными промежутками времени. В заключение 14 особ считают долгом заметить, что и без того уже армия несет тяжкую обязанность по отношению к приему в среду свою лиц, не осужденных по суду, но высланных за участие в революционной пропаганде административным порядком. Для отбывания лицами этими воинской повинности установлен в конце 1880 г. особый порядок, в силу коего военные чины офицерского звания исполняют нелегкую обязанность ближайшего за такими лицами наблюдения. Несомненно, что упомянутые лица представляют серьезную для армии опасность, ослабляемую зачислением их в части войск отдаленных округов. С присоединением же к этой категории лиц еще нового разряда молодых людей, если не зараженных духом анархии, то во всяком случае сомнительных в отношении их благонадежности, невозможно будет ограничить пребывание их небольшим числом войсковых частей. Дабы избегнуть скучения такой молодежи в одних и тех же частях, поневоле придется распределять их по разным частям, во внутренних губерниях расположенным. С каждым приливом вновь исключенных из учебных заведений будет все труднее и труднее находить такие части войск, в которых бы не было уже ранее зачислено исключенных. Таким образом, в несколько лет молодежь эта, озлобленная против правительства и открытая пропаганде, проникнет во все части армии, к явной ее опасности. Отвергая засим, чтобы предполагаемая ныне большинством совещания мера была единственно возможною мерою в видах предупреждения дальнейших беспорядков в высших учебных заведениях, 14 особ того мнения, что в случае дальнейшей разработки вопроса сего могут быть указаны и другие с тою же целью мероприятия. В особенности же 14 особ ожидают благотворных для воспитательных целей последствий от окончательного осуществления предуказанного высочайшею Вашего императорского величества волею удлинения срока службы в войсках для вольноопределяющихся. При этом статс-секретарь Сольский и тайный советник Бунге высказали, что, вполне признавая воспитательное значение пребывания в рядах войск молодых людей, недостаточно успевших воспитать свою волю, они не могут лишь согласиться с пользою установления обязательного привлечения таких молодых людей к воинской повинности. Если бы, однако, подвергнуть вопрос этот новой разработке, поставив для юношей, исключаемых из высших учебных заведений, прохождение военной службы при одобрительной аттестации военного начальства условием разрешения им окончить прерванное образование, то статс-секретарь Сольский и тайный советник Бунге вполне надеются, что такой исход, не имея значения меры карательной, казалось, не нарушил бы основ устава воинской повинности, но оказал бы благотворное влияние на молодых людей, ныне вследствие безнадежности своего положения представляющих столь опасную для государства среду. Считая на основании всего вышеизложенного проектированную большинством особого совещания меру нарушающею коренное основание устава о воинской повинности, несправедливою по отношению к юношеству, на которое она должна распространиться, не соответствующею предположенной цели исправления заблудших и представляющею крайнюю для армии опасность, 14 особ, повергая такое заключение свое на высочайшее Вашего императорского величества благовоззрение, полагают осуществление измененной меры отклонить. А председатель и 5 членов комитета (действительный тайный советник граф Толстой, статс-секретари Делянов и Набоков, генерал-адъютант Посьет и статс-секретарь Островский) находят, что по обсуждении настоящею вопроса первостепенное значение должно принадлежать соображению о той тяжкой ответственности, которая лежит на правительстве за судьбу юношества, воспитывающегося в высших учебных заведениях. Опыты последних годов, по мнению председателя и согласных с ним членов, указывают на то, что крамольная партия с особенною настойчивостью стремится к возбуждению в упомянутых заведениях беспорядков. Изобличенные в этих беспорядках юноши принадлежат большею частью к недавно вступившим в заведения; они страдают главным образом, недостатком дисциплины и духа покорности; легкомыслием же своим и горячностью они увлекаются до совершения таких деяний, которые вынуждают начальство к исключению их из заведения. Затем, будучи возвращены на родину или к родителям, а некоторые, более виновные – подвергнуты административной ссылке, эти молодые люди, среди праздности и нужды, слишком легко подпадают влиянию агитаторов и пополняют собой ряды революционной партии. Таким образом, в каждом из совершенных в последние два десятилетия злодеяний участвовали лица, увлеченные в ряды революционеров из числа исключенных из учебных заведений. Явление это, засвидетельствованное всеми близко знакомыми с политическими процессами последних лет, есть такое зло, оградить от которого возрастающие поколения составляет святой долг правительства. К сей последней цели направлены усилия ведомств, в непосредственном подчинении которых находятся существующие у нас высшие учебные заведения. С тою же целью проектирован министерством народного просвещения известный ряд изменений в действующем университетском уставе. Но разом поднять ослабевшую в последнее время в учебных заведениях дисциплину не представляется возможности. Между тем ежедневно могущие вновь возникнуть в высших учебных заведениях беспорядки вынудят правительство к новому ряду исключений и доставят таким образом новый контингент анархистской партии. В таком положении вещей необходимо, по глубокому убеждению председателя и согласных с ним членов, принятие такой меры, которая устрашающею своей стороной предостерегла бы молодых людей от новых увлечений и остановила бы тех из них, которые были бы склонны внимать внушениям агитаторов. Рассмотрев во всей подробности способы, представляющиеся к достижению предуказанной цели, большинство совещания, образованного на сей предмет по высочайшему Вашего величества повелению, пришло к твердому убеждению в том, что предлагаемая им мера принудительного обращения некоторого числа исключенных из высших учебных заведений в военную службу, будучи справедливым возмездием за злоупотребление дарованными таким лицам преимуществами, вполне соответствует упомянутой цели. Со своей стороны председатель и согласные с ним члены прежде всего признают проектируемую меру в общем ее прин ципе справедливою по отношению к юношеству, к которому предполагается ее применить. Льготы в отбывании воинской повинности, даруемые законом отдельным лицам в силу полученного ими образования, доставляют этим лицам несомненно значительное преимущество перед другими подданными Вашего императорского величества. Ввиду сего и пользование этими льготами должно быть обставлено известными обеспечениями в ограждение от злоупотреблений. На этом основании нельзя не прийти к заключению, что справедливость требует, чтобы лица, пользующиеся льготным своим положением в ущерб своим согражданам, были лишаемы приобретенных ими льгот. Справедливое значение такой меры, очевидно, не умаляется тем обстоятельством, что молодые люди, будучи исключены из заведения, как бы окажутся понесшими двойное наказание. В сем случае зачисление в военную службу, с точки зрения предположенного ее воспитательного влияния, являлось бы лишь естественным дополнением исключения из заведения, дисциплинарный строй которого не допускал дальнейшего пребывания в стенах его юноши, изобличенного в неблаговидных действиях. Нельзя, казалось бы, упускать из виду, что подобные же двухсложные карательные постановления встречаются в уставе о воинской повинности, определяющем за уклонение от отбывания сей повинности посредством обмана или членовредительства, сверх зачисления в военную службу, еще и заключение в военной тюрьме. Подобные же постановления имеются и в других отделах нашего законодательства. Что засим касается вопроса о том, что власть определять молодым людям такое взыскание предполагается предоставить не судебным, а административным учреждениям, то невозможно, по мнению председателя и согласных с ним членов, предавать формальному судоговорению те частные бытовые стороны жизни учебного заведения, справедливая оценка которых доступна лишь лицам, самим вращающимся в этой среде. Засим председатель и согласные с ним члены не могли не обратить особенного внимания на то, что отрезвляющее и вместе с тем воспитательное влияние военной среды на молодые умы, неоднократно засвидетельствованное лицами, близко стоявшими к делу, – едва ли может подлежать сомнению; на такое значение войсковой среды указываемо было и самим военным министерством в 1881 г. Усиленные служебные занятия в среде людей, чуждых тлетворного духа анархии, под бдительным надзором и строгой дисциплиной, несомненно должны будут настолько подействовать на упомянутых юношей, чтобы заставить их отрешиться от своих увлечений и прийти к более правильному практическому взгляду на свои обязанности к ближним и государству. По поводу того влияния, которое привлекаемые таким образом в ряды армии молодые люди могли бы оказать на самую армию, нельзя не заметить, что одно сравнение ничтожного числа таких исключенных с громадным составом всей армии должно было бы вполне успокоить преувеличенные в сем отношении опасения. Если же принять в соображение, что наиболее вредные из молодых людей, а именно, уличенные в революционной пропаганде, и ныне отбывают воинскую повинность в войсках на основании правил 1880 г.; что некоторые удаленные из учебных заведений молодые люди, в силу жеребьевки или в качестве вольноопределяющихся, и в настоящее время поступают в военную службу и, наконец, что из остального населения известная часть неизобличенных агитаторов и вообще людей неблагонадежных несомненно находится между прочим в рядах армии, – то едва ли можно признать, чтобы присутствие в армии незначительного излишнего числа горячих голов могло причинить ей существенный вред. К тому же из всех категорий увлекающейся молодежи те легкомысленные молодые люди, которые попадают под исключение из высших учебных заведений, едва ли составляют наиболее опасный элемент. Напротив того, в момент исключения это не более как юноши, виновные в совершении проступков по необдуманности и горячности, а иногда и под влиянием ложных понятий о товарищеском долге. На этом основании казалось бы весьма сомнительным считать поступление в войска таких, в сущности вовсе неопороченных молодых людей, в чем-либо наносящим ущерб чести военного сословия. Позднее, конечно, при существующих условиях, не обеспечивающих этих молодых людей от пагубного постороннего влияния, они в большинстве случаев поддаются силе тлетворных учений пропагандистов; но в том и заключается задача правительства, чтобы предохранить их от такого влияния. Наконец, особою внимания заслуживает и то соображение, что в силу угрожающero характера самой меры последствием ее неминуемо будет настолько значительное уменьшение числа исключаемых, что на деле придется применять проектируемое зачисление в военную службу лишь в единичных случаях. Таким образом, вопрос сводится, по мнению председателя и согласных с ним членов, к тому, предоставить ли полезное для увлекшейся молодежи пребывание в рядах армии случайности жеребьевки, с устранением от поступивших в ряды войск того воспитательного значения, которое пребывание это приобретает при условии большей, чем ныне, его продолжительности, или же надлежит полностью воспользоваться тем могущественным орудием, которое правительство имеет под рукой на дело спасения юношества. В борьбе с крамолой, напрягающей в настоящее время все силы государства, успех несомненно зависит от единства действий всех ведомств и всех благомыслящих подданных Вашего императорского величества. Соответственно сему и военное ведомство должно было бы разделить с остальными государственными учреждениями деятельность по мероприятиям, направленным к предупреждению развития в населении превратных понятий. В борьбе с внутренними своими врагами государство не может пренебрегать столь действительным и вполне педагогическим средством по отношению к умам молодым, как военная дисциплина. Если же пользование средством этим обусловливается незначительной уступкой началу, в силу коего не допускается принудительное обращение в войска в видах исправительных, то, казалось бы, по мнению председателя и согласных с ним членов, обстоятельства настоящего времени, угрожающие общей безопасности и спокойствию страны, вполне оправдали бы такую уступку. Уступка эта тем более незначительна, что в силу ее пришлось бы в громадную массу нашей армии допустить вступление ничтожного числа вполне безвредных юношей и тем спасти их на краю гибели. В возможности такой именно уступки убеждает и то обстоятельство, что принудительное обращение в войска предусмотрено в подлежащих случаях самим уставом о воинской повинности, вследствие чего осуществление сей меры не могло бы быть сочтено непоследовательным даже по отношению к общему строю определяющих воинскую повинность постановлений. В заключение председатель и согласные с ним члены не могли не высказать того общего соображения, что для устранения испытываемых правительством в настоящем деле неудобств не была положительно удостоверена целесообразность иных каких-либо мер, путем коих можно было бы с вероятностью надеяться достигнуть постепенного перевоспитания той части молодежи, которая на опыте показала недостаток твердости своих убеждений. На основании измененных соображений председатель и согласные с ним члены полагают допустить обращение некоторого числа учащихся, исключаемых из высших учебных заведений, на обязательную военную службу в видах исправительных и дисциплинарных, с тем, не будет ли Вашему императорскому величеству благоугодно в случае одобрения Вашим величеством настоящего заключения высочайше повелеть приступить в комитете министров к подробной разработке порядка применения означенной меры. Таковое разномыслие свое комитет повергает на высочайшее Вашего величества благоусмотрение. Поступило 1 февраля. Слушано 7 февраля. 409 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Душевно сожалею, что Вы хвораете и сегодня в комитете не будете... Ввиду того, что мы отступились уже от согласительной меры, ввиду того, что государь ее не одобрил, ввиду, наконец, взгляда самого государя, совершенно согласного с нашим мнением, изложенным в последнем журнале совещания, едва ли возможно нам вновь возвращаться к компромиссу... Исполним свой долг, а там пусть будет, что Богу угодно... Благодарю Вас за память обо мне и вино... Посылаю Вам и со своей стороны две бутылки крымского белого вина из казенного Никитского сада... Как оно Вам понравится? Желаю Вам скорейшего выздоровления и дружески жму Вашу руку. 7 февраля 1884 г. 410 Вчера вечером я видел И. В. Гурко; старался его успокоить; достиг этого отчасти; убедил по крайней мере поехать сегодня утром и объясниться с гр. Толстым, которого и предупредил. Надеюсь, все кончится благополучно. Более писать не могу, ибо у меня идут доклады департаментов и страшно болят зубы... Как только узнаю подробности свидания Гурко с гр. Толстым и исход оного, так тотчас же сообщу Вам, дорогой Константин Петрович. 10 февраля 1884 г. 411 Не зная, встретимся ли мы сегодня с Вами на бале у принца и принцессы Ольденбургских, дорогой Константин Петрович, я спешу Вас уведомить, что объяснения И. В. Гурко с гр. Толстым окончились благополучно и Иос. Владимирович взял свою просьбу об отставке назад под условием, что всеподданнейшая записка будет рассмотрена в особом совещании министров. 10 февраля 1884 г. 412 Спасибо, дорогой Константин Петрович, за память и участие. Я был простужен, неделю высидел дома; теперь почти поправился и скоро думаю выйти на воздух. О Вашей болезни я узнал случайно, когда уже был болен, и, не имея возможности Вас посетить, дня три тому назад посылал осведомляться о Вашем здоровье: мне ответили, что Вам лучше, чему я душевно порадовался, так как искренно люблю Вас... Выздоравливайте, дорогой, скорее... Есть кое о чем поговорить: и об участи исключаемых из высших учебных заведений воспитанников оных, и об элеваторах, и об отчете Гурко, и о многом другом… Как выеду, постараюсь к Вам заехать, а пока заочно Вас обнимаю. 23 февраля 1884 г. 413 Душевно уважаемый Константин Петрович. Чувствую себя лучше, но все еще сильно кашляю, что не помешало мне, впрочем, быть в Гатчине. Об известном деле разговор был (говорил об этом деле и представлявшийся мос-ков. генерал-губернатор), впечатление мое такое, что обществу не быть... Но не уверен, в какой форме будет это решение выражено... Думаю, что Ваше искреннее и определительное слово не будет излишним. Если удосужусь, то в начале 9-го часа, на минутку, сегодня заеду. 24 февраля 1884 г. 414 Совершенно секретно Товарищ министра внутренних дел, заведывающий полицией. Милостивый государь Константин Петрович. В сентябрьском номере издающейся за границей революционной газеты «Общее Дело», в статье «Хроника», помещены между прочим некоторые сведения по поводу построения храма в память в Бозе почившего императора, на месте мученической его кончины. Некоторые данные заставляют думать, что изложенные сведения сообщены редакции названной газеты из Сергиевского монастыря и что посредником в этом деле был некто Лихарев, находящийся в близких отношениях с архимандритом Игнатием и отцом Пименом. Долгом считая сообщить об изложенном Вашему высокопревосходительству, вместе с тем имею честь препроводить экземпляр помянутой газеты, покорнейше прося не отказать возвратить таковую по миновании надобности. Примите, Ваше высокопревосходительство, уверение в совершенном почтении и преданности № 660. 7 ноября 1884 г. 415 По якобштадтскому событию я испрашиваю разрешения государя немедленно командировать отсюда следователя и в помощь ему Мясоедова, которому о нем мною уже объявлено лично. 18 января. 416 Многоуважаемый Константин Петрович. Ввиду близкого совершеннолетия государя наследника цесаревича и назначения его высочеству попечителя я позволил себе как верноподданный, сердечно преданный государю и его августейшей семье, сделать набросок мыслей касательно предстоящего избрания лица, которому вверится почетная и трудная обязанность попечителя при наследнике престола. Записку по этому предмету прилагаю. Не подумайте, однако, многоуважаемый Константин Петрович, чтобы я проводил здесь какую-либо заднюю мысль или личные расчеты. Я слишком далек от всякого даже намека на самого себя. Чувство, питаемое мною к императору, императрице и наследнику престола, – вот что руководит мною. Я хорошо знаю, что к этому великому делу я не подготовлен: ни мои лета, ни круг моих познаний не дозволяют мне и помышлять о принятии такого назначения, и если бы даже возникло предположение остановить выбор на мне, то я решительно говорю, что поставлен бы был в грустную необходимость категорически отказаться от этой высокой чести; тем более, что я твердо убежден, что, находясь на настоящем моем посту, я приношу несомненную пользу службою моему государю и отечеству. Из записки Вы усмотрите, какою трудною и великою задачею считаю я обязанность попечителя и как немного могло бы найтись таких лиц, которые были бы в силах хоть частью оправдать оказываемое попечителю высокое доверие. При такой трудности выбора нельзя не желать от всей души, чтобы выбор этот совершился удачно. Вот причина, которая побудила меня высказаться по этому случаю и поделиться моими мыслями с Вами, так как я знаю, что Вы по своей безграничной преданности престолу и отечеству сочувственно отнесетесь к доброму намерению, истекающему из чистосердечной, непоколебимой приверженности к государю и его августейшему дому и из любви к России. Москва. 18 марта 1884 г. 417 Многоуважаемый Константин Петрович. Вчерашний день я имел честь получить Ваше письмо, в котором Вы выразили желание дать известной моей записке дальнейшее движение. Мне весьма отрадно думать, что она будет служить доказательством того, что, хоть и вдалеке от Вашей северной столицы, я постоянно переношусь мыслью и заботами ко всему тому, что близко и полезно престолу и отечеству. Сердечно радуюсь, что Вам вверено истинно патриотическое дело, которое, – я твердо убежден, – Вы совершите во всех отношениях с полнейшим успехом. Примите, Константин Петрович, уверение в моих к Вам неизменных чувствах уважения и преданности. Москва. 26 марта 1884 г. 418 9 марта 1884 г. Москва. Многоуважаемый Константин Петрович. Дело Энгельгарда на днях доложено, но в существе не разрешено. По словам Лопатина, оно оказалось далеко не полным, в нем нет сведений о том, были ли по претензиям кредиторов какие-либо постановления судебные или полицейские, какие претензии присуждены, по каким наложены запрещения, наконец, окончено ли долговое дело в самом суде или подлежит продолжению в нем производством. Ввиду этих недостатков палата признала необходимым потребовать от суда подлинные производства, по которым, на основании 26 ст. инструкции 19 марта 1869 г. о закрытии судебных мест прежнего устройства, поступили в качестве депозитов суда те суммы, о выдаче которых заявлено ходатайство. Кроме того, в деле не нашлось никакого удостоверения о назначении Энгельгарда опекуном над имуществом Диодора. Если документ этот действительно не был представлен, – не мешало бы представить его в палату, или теперь, или ко времени присылки из суда требуемых производств. Скажу Вам по-товарищески: здесь носится слух, будто бы возражение на статью Аксакова в «Руси» от 15 февраля, помещенное в «С.-Петербургских Ведомостях», принадлежит Вашему перу. Разумеется, мы, судейские, признаем это положительно невозможным. Довольно с нас и одного г. Каткова, который так усердно изощряется в издевательствах над нынешними судами и судьями огульно. 419 Многоуважаемый Александр Николаевич. Не хочу оставить без ответа последние строки Вашего письма. Что статья в «Петерб. Вед.» не принадлежит моему перу в целом своем виде, это уже явствует из неточности помещенных в ней фактических данных о службе И. С Аксакова. Но то правда, что я посоветовал редактору «Петербургских Ведомостей» план статьи и основные ее мысли. И то правда, что, независимо от выражений и некоторых преувеличений, я согласен с основными мыслями Каткова в его критике судебных учреждений. Я считаю настоятельной потребностью исправление наших судебных порядков, в чем не противоречит мне и Набоков, только, по свойственной ему нерешимости, все только готовит еще свои проекты и не вносит их, а обещает все внести немедленно. Своих мыслей об уставах я не изменил и, когда сидел в комиссии, протестовал против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, не свойственных России, и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей. С тех пор я более и более убеждался в основательности своих опасений, а ныне для меня совершенно ясно, что это чужое платье, на нас одетое, совсем нас стеснило. Скоро правосудие станет достоянием одних лишь богатых людей благодаря великому множеству адвокатов всякого рода и исполнительных чинов, стригущих всякого без милосердия, а что такое новая судебная волокита, это я испытал, сидя в кассац. д-те сената, против учреждения коего протестовал всеми силами в комиссии. Я сидел на этой кухне и видел, какие повара его готовили и как распоряжался метрдотель Бутков. Теперь – сколько самих судебных деятелей, приезжая из провинции, описывают мне нестерпимость своего положения и деятельности своей в новых формах. Я вижу хаос и в министерстве, где все уже теряют голову от путаницы отношений. Если ничего не будет сделано, путаница эта дойдет до хаоса. Очевидно, делать что-нибудь нужно. Во всей России из народа поднимается вопль ропота на судебное устройство, и в этом смысле Катков служит выражением всеми ощущаемого недовольства. В таком-то положении, когда нужно бы спокойно обсудить, где причина недостатка и что нужно исправить, раздаются голоса, что ничего трогать не следует, а Аксаков ничего лучше не придумал, как брань на старые суды, как будто уже золотой век настал для нас с новыми и как будто взяточничество только и было возможно в старых судах. Смешно сказать – наденешь новое платье и станешь будто бы иным человеком. Мне дорого правосудие, дорого благо народное – и мнение мое по этому предмету не вчера составлено. Когда вышли судебные уставы, я писал для «Московских Ведомостей» критику их, в коей содержались те же мысли в существе, за которые теперь ухватились «Моск. Вед.», но в то время редакция не решилась напечатать и выпустила у меня самые существенные мысли. А теперь я только убеждаюсь в том, что тогда не ошибался. Вот, добрейший Александр Николаевич, что я долгом считаю откровенно высказать вам и чего, впрочем, не скрывал ни от кого, за что теперь многие на меня враждуют. Но истина, в которую я верю, для меня всего дороже. Петербург 10 марта 1884 г. 420 Приношу, глубокоуважаемый Константин Петрович, искреннейшую благодарность за сообщение номера газеты с вылившимся из сердца словом о покойном Михаиле Евграфовиче. Трудно было вернее, лучше, теплее, душевнее помянуть истинно честного человека, честного в самом широком значении этого понятия. Мир его праху. Вечное блаженство его душе, но вечная скорбь утратившим его. Я лично никогда не утешусь в его потере. Он лучше кого-либо знал меня, и я свято верил каждому его слову и дорожил его одобрением. В этом одобрении я не раз черпал силу, без которой и жить, и действовать трудно. Душевное Вам спасибо за добрый о нем отзыв. 2 февраля 1884 г. 421 Отклонено Глубокоуважаемый Константин Петрович. Я только что осведомился, что сегодня, в пятницу, министр финансов будет докладывать государю о новом заключаемом им займе, причем должна идти речь о тех подарках банкирам, на которые недавно было обращено внимание в «Московских Ведомостях». Тупое ли доктринерство руководит г. Бунге в его финансовой политике, или внушения партии, которая имеет своим девизом: «чем хуже, тем лучше», – не знаю, но постоянно оказывается странное противоречие между его словами и действиями. Вот корректура статьи, которая назначается в «Московские Ведомости». В ней неопровержимо изобличается неверность утверждений министра финансов. Всякий сведущий легко может проверить вычисления, на которых основаны цифры статьи, и убедиться в их совершенной точности. Не сочтете ли полезным, в предупреждение доклада министра финансов, довести эту статью до сведения е. в. В интересе самом существенном было бы хорошо, если бы решение касательно нового займа было на несколько дней отсрочено и были бы проверены цифры, уличающие нашу финансовую администрацию. Особенно поразительно раскрытое в конце статьи противоречие между показаниями министерства финансов и государственного контроля. Пятница. 422 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Сейчас только известили о вторичном решении кассационного сената по делу Пастухова; и не могу удержаться, чтобы с первою же почтою не возопить перед Вами. Для меня лично, как Вы знаете, оно совершенно постороннее дело; с общей же точки зрения, оно имеет вид ничтожного дела, но оно, поверьте, имеет важное принципиальное значение. Это самый разительный образчик существующего у нас судебного произвола. Неужели такая вопиющая, наглая, на глазах правительства противоправительственная неправда не встретила отпора, который послужил бы для самодержавной судебной корпорации назиданием и отрезвлением? Приезжал на станцию проводить Вас, но опоздал одной минутой и успел только поклониться отъезжавшему поезду. Москва 27 мая 1884 г. 423 Высокоуважаемый Константин Петрович. Сейчас видел я о. Израилева, который в восторге от давешней аудиенции. Государь очень внимательно рассматривал камертоны с видимым интересом, а также и государыня. О. Израилев показывал свои звоны, и в результате государь ему выразил желание и надежду, что он займется настройкой колоколов в Петропавловском соборе и в новосозидаемом храме. Хотел бы Вам передать об этом лично, но не смею беспокоить Вас в настоящее время. На днях зайду узнать о Вашем здоровье и передать Вам отзыв о программе Миропольского. О. Израилев давеча заезжал к Вам поблагодарить Вас, и теперь хочет еще прожить в Петербурге некоторое время, чтоб поблагодарить Вас лично и выяснить результаты нынешней аудиенции. Дай Вам Бог скорое выздоровление. 20 февраля 1884 г. 424 20 февраля 1884 г. Многоуважаемый Константин Петрович. Поспешаю известить Вас, что сегодня, во 2-м часу пополудни, государь и императрица, с августейшими детьми, изволили смотреть колокола и камертоны священника Израилева, который в присутствии их величеств звонил и играл. Государь был очень заинтересован, предлагал вопросы отцу Израилеву и в заключение благодарил его. Искренно желаю, чтобы здоровье скорее и вполне восстановилось. 1885 425 7 февраля 1885 г. Аничков дворец. Посылаю при этом лампаду, которую мы жертвуем с женой к мощам св. Александра Невского в воспоминание дня коронования. Пожалуйста, пошлите ее в Александровскую лавру и прикажите повесить ее у раки благоверного князя и чтобы она постоянно горела. – Получили ли в Почаеве нашу лампаду? 426 20 февраля 1885 года Аничков дворец. Успокойтесь; так как я во время поста в театры не езжу, то и отказался на приглашение кн. Волконского. 427 Я давно хотел сказать Вам и все забывал, а именно об орденах, жалуемых духовенству. Мне кажется совершенно неподходящим, чтобы духовные лица, во время богослужения, надевали ордена на ризы, и поэтому сделайте распоряжение, чтобы духовные лица носили пожалованные им ордена только на рясах, а отнюдь не при богослужениях. Исключение сделано только для георгиевских кавалеров и, конечно, то же и для тех, которые получили наперстные кресты на георгиевской ленте за военное время, и то же наперстные кресты в память войны 1854– 1855 гг. на андреевской ленте. Конечно, под орденами я разумею и все медали, которые носить только на рясах. Сделайте надлежащее распоряжение по этому. 23 февраля 1885 г. 427 Я давно хотел сказать Вам и все забывал, а именно об орденах, жалуемых духовенству. Мне кажется совершенно неподходящим, чтобы духовные лица, во время богослужения, надевали ордена на ризы, и поэтому сделайте распоряжение, чтобы духовные лица носили пожалованные им ордена только на рясах, а отнюдь не при богослужениях. Исключение сделано только для георгиевских кавалеров и, конечно, то же и для тех, которые получили наперстные кресты на георгиевской ленте за военное время, и то же наперстные кресты в память войны 1854– 1855 гг. на андреевской ленте. Конечно, под орденами я разумею и все медали, которые носить только на рясах. Сделайте надлежащее распоряжение по этому. 23 февраля 1885 г. 428 Пожалуйста, пошлите этот пакет по адресу. 23 февраля 1885 г. 429 Заезжайте, пожалуйста, в Гатчину не в субботу, а в понедельник в 12 часов. – Переговорим тоже и о проекте памятника Крамского. 18 апреля 1885 г. 430 Епископа черногорского я могу принять в понедельник 15 числа в 12 часов. – Тогда же он может представиться и императрице. М. П. Фредерикс я отвечать ничего не буду, так как Вы ей объясните невозможность ее просьбы. Понед. 12 апреля 1885 г. 431 Как он надоел с этим вопросом. – Что ему ответить, как Вы думаете? Пришлите ко мне обратно доклад и планы. (По случаю представления кн. Вл. Долгорук, о размещении в храме Спасителя в торжеств. дни). 432 Пожалуйста, дайте знать Манасеину, чтобы он приехал ко мне в понедельник в Гатчину в 12 ч. Благодарю очень за присланную записку о реформе судебного строя. Слух об отставке Набокова уже распространился, хотя я никому еще не говорил об этом, и меня уже спрашивали, верно ли это. 2 ноября 1885 г. 433 Очень благодарю за присылку книг, изданных иеромонахом Никоном. – Пришлю Вам 500 р. на издание троицких листков, а также 1000 р. в помощь братства пресв. Богородицы. Эти 1500 р. получите от Танеева. Поручаю Вам купить портреты наши для рязанской школы, но пришлите нам показать их, а счет за портреты пришлите ко мне. 6 ноября 1885 г. 434 Посылаю Вам на прочтение письмо бедного Набокова в ответ на мое послание. Манасеина я видел, переговорил с ним и рад, что он принял предложенный ему пост. Лай Бог ему справиться с этой тяжелой должностью, и в особенности, чтобы силы его не изменили бы ему. – Я полагаю на первое время назначить его управляющим мин. юстиции, так как мне кажется, что по чину вряд ли он может быть утвержден прямо министром. – Как Вы полагаете? Получ. 6 ноября 1885 г. 435 Пожалуйста, любезный Константин Петрович, пошлите этот пакет кн. В. П. Мещерскому. 8 ноября 1885 г. из Гатчины. 436 Когда увидите кн. В. П. Мещерского, скажите ему, что я получил письмо его и одобряю его взгляд на нашу политику, но чтобы он был осторожен и не слишком увлекался. Писать ему лично о подобных вещах неловко, так как с его рассеянностью и отчасти бестактностью могут произойти неловкости. 9 декабря 1885 г 437 Пожалуйста, препроводите это письмо от меня кн. В. Мещерскому. 438 О деле черноморских казаков я переговорю с Банковским и кн. Дондуковым. – Надеюсь, что это можно будет устроить. 1885 г. 29 декабря. 439 Я забыл Вам отдать записку. Очень буду благодарен за переписку. Не угодно ли будет Вашему величеству прислать мне записку Каткова – я прикажу тотчас переписать ее, без подписи. 5 февраля 1885 г. 440 Я протестовал против этого назначения, но Набоков уверяет, что Кони на теперешнем месте несменяем, тогда как обер-прокурором, при первой же неловкости или недобросовестности, может быть удален со своего места. Со всех сторон слышно, что на днях последует назначение нынешнего председателя гражданского отделения судебной палаты Анатолия Кони в сенат обер-прокурором уголовного кассационного департамента. Назначение это произвело бы неприятное впечатление, ибо Вам памятно дело Веры Засулич, а в этом деле Кони был председателем и выказал крайнее бессилие. А на должности обер-прокурора кассационного департамента у него в руках будут главные пружины уголовного суда в России. 6 февраля 1885 г. 441 Письмо одобряю. По возвращении из Москвы я имел честь докладывать Вашему величеству, какую пустоту производит начальство в храме Спасителя в торжественные дни, закрывая для народа около 2/3 храма. Они ссылаются на то, что нельзя занимать пространство между царским местом и иконостасом, – хотя в обыкновенные дни народ наполняет его беспрепятственно. В то время Вы изволили высказать, что не находите в том надобности, лишь бы царское место ограждено было. Очевидно, что все это устраивается главным образом для парада; но едва ли сообразно со значением храма превращать его на эти дни в какую-то тронную залу, и в отсутствие государя императора издается и приказ по войскам (коего образец представляю при сем), чтобы никто не проходил мимо царского места. Мне казалось бы приличным разъяснить это недоумение генерал-губернатору от имени Вашего величества. Проект такого разъяснения имею честь представить – не изволите ли одобрить его? Предполагаю дать этому делу вид общего вопроса, возникшего по недоумению из разных мест, – для того, чтобы кн. Долгоруков не принял письмо за внушения, лично до него относящиеся. 11 февраля 1885 г. 442 Копия В некоторых местностях, где существуют соборные храмы с устроенными внутри оных царскими местами, в большем или меньшем расстоянии от солеи и иконостаса, возникает недоумение, следует ли в дни торжественных церемоний и церковных парадов, как-то: в царские праздники, викториальные дни ит. п., допускать народ в пространство между царским местом и солеею или надлежит, из уважения к царскому месту, оставлять все это пространство не занятым и закрытым для молящихся в церкви. Вопрос о сем возник потому, что в некоторых храмах и при дальнем расстоянии царского места от солеи, по распоряжению гражданского или церковного начальства, весьма обширное пространство оставляемо было запертым для народа, который обыкновенно стремится в эти именно дни к участию в торжественном богослужении. Ввиду возникающих недоумений по этому предмету я почел долгом всеподданнейше представить оные на усмотрение государя императора. Его императорское величество изволит находить, что царское место, там где оно находится, должно быть ограждено и обыкновенно ограждается приличной балюстрадой, дабы при стечении в церкви народа никто не мог переступить на оное с пола. Это ограждение его императорское величество изволит находить достаточным для соблюдения должного к царскому месту уважения. Затем государь император изволит признавать, что в отсутствие его величества нет надобности оставлять запертым для народа все пространство между царским местом и иконостасом и через то лишать возможности участвовать в богослужении многих, кои могли бы поместиться в храме. При происходящих в храме парадных торжествах достаточно, по мнению его величества, оставлять, как делается в Петербурге, в передней части храма соразмерное место для помещения чинов, обязательно присутствующих при богослужении. Имея в виду, что в Москве есть соборные храмы с царским местом, долгом почитаю сообщить о сем Вашему сиятельству. 443 То же самое я слышал от многих. Стали присылать мне с разных сторон письма с указанием на то, что на передвижной выставке выставлена картина, оскорбляющая у многих нравственное чувство: Иоанн Грозный с убитым сыном. Сегодня я видел эту картину и не мог смотреть на нее без отвращения. Слышно, что Ваше величество намерены посетить выставку на днях, и, конечно, сами увидите эту картину. (Пометка на полях: «завтра»). Удивительное ныне художество – без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения. Прежние картины того же художника Репина отличались этой наклонностью и были противны. А эта его картина просто отвратительна. Трудно и понять, какой мыслью задается художник, рассказывая во всей реальности именно такие моменты. И к чему тут Иоанн Грозный? Кроме тенденции известного рода, не приберешь другого мотива. Нельзя назвать картину исторической, так как этот момент и всей своей обстановкой чисто фантастический, а не исторический. Есть и портрет самого художника на выставке; черты лица его объясняют, что вынуждает его выбирать и рассказывать такие моменты. Сейчас Д. Ф. Тютчева прислала мне номер газеты «Figaro» со статьей под заглавием «Artemise» (№10 февр.); не знаю, известна ли эта статья Вашему величеству: она относится, очевидно, к княг. Юрьевской и стоит внимания, если даже в основании ее сплетня. 15 февраля 1885 г. 444 Я был очень рад, что нам удалось принять участие в общем празднике славян, и кажется, что действительно торжество удалось. Возвращаясь из собора, я видел на улицах многих возвращавшихся из церквей с книжками, которые раздавались. Как счастливо удался нынешний праздник! На целом утре светилась какая-то тень светлая от утра коронации, и при виде всего происходившего на площади, на улицах и в соборе можно было подумать, что все это происходит в Москве. Петербург конечно давно, очень давно не видал ничего подобного. И всего этого не было бы в отсутствие Вашего величества. Так хорошо, что Вы приехали соединиться со всеми в церковном народном торжестве. Вся масса инстинктивно почувствовала, что это значит, и радость была полная. Была минута очень торжественная, когда Вы подъезжали; колокол замолк, и посреди молчания раздалось громогласное ура с площади. Все это слышат в Москве, слышат и в других местах, а в Петербурге это желанная новость, потому что все торжества церковные, происходящие в Вашем присутствии, бывают обыкновенно во дворце. Итак, можно сказать, что Вы многих в это утро сделали радостными своим появлением, к нынешнему дню приехало 10 депутатов из Галиции, о. Наумович с товарищами, с ними два студента и один простой крестьянин. Все они были свидетелями всего происходившего и Вас видели с императрицей и наследником. Кого же встречал я, у всех на лицах был написан восторг. Не могу удержаться, чтобы не высказать об этом несколько слов Вашему величеству. 6 апреля 1885. Петербург 445 Апр. 1885 Думбвадзе Ввиду сего и настоятельных представлений местного начальства, лишающегося при безнаказанности подобных поступков всякого средства поддержать дисциплину в учебн. заведениях, представляется необходимым применить в настоящем случае строгую и скорую меру дисциплинарного взыскания в административном порядке. Мера эта необходима в особенности на Кавказе ввиду особенного упорства, проявляющегося в последнее время в грузинской молодежи, упорства, которое при послаблении распространяется, питаясь безумными фантазиями, и уже представляет немалые затруднения для правительства. Сверх того можно надеяться, что пример строгого взыскания в сем случае предотвратит на будущее время повторение их, ныне, к сожалению, уже нередкое. В совещании предполагалось... На применение подобной меры заявил согласие свое и военный министр. Посему казалось бы соответственным и в настоящем случае безотлагательно применить эту меру, т. е. отдать виновного Сильвестра Думбвадзе на исправление в один из дисциплинарных батальонов военного ведомства, по усмотрению главноначальствующего на Кавказе, сроком на один год, с тем чтобы по истечении срока, сообразно с его дальнейшем поведением, освобождение его или оставление на дальнейший срок предоставлено было, по сношении с кем следует, усмотрению главноначальствующего. Меру эту признают необходимою как мин. нар. проев., так и тов. мин. вн. д. И. Н. Дурново, с коими я входил в сношения по сему предмету. Таковое предположение долгом почитаю представить на выс. усмотрение и утверждение Вашего в-ва. 446 Столько есть более заслуживающих помощи, да и тем приходится отказывать, а уж этого господина я не нахожу вовсе подходящим к аренде; – и без того он себя не забывает и перетаскал порядочно денег себе от в. кн.; знаю, потому что приходится мне платить. Вы изволите иметь достаточное понятие о протоиерее Лебедеве. Великая княгиня с горячностью хлопочет, чтобы дали ему звезду, и, конечно, если не успеет, будет на меня сердиться и обвинять меня, – и это будет мне прискорбно, потому что я пользовался всегда ее добрым расположением и гостеприимством. Но, признаюсь, мне совесть претит представлять к подписанию Вашего величества рескрипт со свидетельством о заслугах его и достоинствах. Прежние данные ему награды были без рескриптов, также и митра, которую великая княгиня непосредственно выпросила ему у покойного государя. Если бы Вашему величеству угодно было сделать удовольствие великой княгине, то лучше уж выбрать для того аренду хоть небольшую, потому что эта награда непочетная, и о ней не публикуется в газетах. 7 мая 1885. Петербург 447 Конфиденциально Многоуважаемый Константин Петрович. Письмо Ваше я получила 14 мая. Благодарю Вас за старание Ваше представить к награде высокочтимого о. протоиерея. С благоговейным смирением преклоняюсь перед волей моего царя. Не скрою от Вас, что сердце мое покрылось грустью, что клевета и интрига могла быть услышана правдолюбивейшим моим государем, и эта клевета лишает его возможности ценить и отличать того труженика, который поистине есть краса церкви, труженика, который пользуется благоговейной преданностью и уважением сотней людей, которые пользуются духовным руководством от протоиерея И.В. Лебедева. Не нам судить клеветников, доносящих царю неправду, ибо клеветников, по слову Божию, судит Бог. Не скрою от Вас, что покойный мой родитель, воспитавший Вас, Константин Петрович, имел такое духовное доверие к отцу протоиерею, что поверял ему письма свои, писанные с его политической исповедью всем властителям мира. Все семейные дела и обо всем говаривал с ним и у меня, и специально посещал о. протоиерея и его жилище. Слишком для Вас утомителен перечень многого и многого. Повторяю, с благоговейным смирением преклоняюсь перед волею царской. Мирская слава не есть цель жизни нашей, и не для мирской славы плодотворно насаждает ниву Божию безукоризненнейший служитель престола царя царей. Побольше бы было у нас на Руси подобных людей, как о. протоиерей, тогда было бы на ком твердо опираться великому царю земному. Сердечно кланяюсь Вам и добрейшей Екатерине Александровне. При сем прилагаю официальную справку касательно участи моего письма от 29 марта. Письмо было запечатано моей гербовой печатью и написано «от в. кн. Александры Петровны», но я забыла написать «в собственные руки». Мне было бы крайне прискорбно, если бы мое конфиденциальное письмо сделалось достоянием канцеляристов. 448 Многоуважаемый Константин Петрович. К сожалению, письмо мое от 29 марта не дошло до Вас, несмотря на то, что оно было послано заказным, и квитанция моим секретарем предъявлена киевской почт, конторе. В этом, по-видимому, затерянном письме я изложила Вам о желании моем наградить духовника моего о. протоиерея В.И. Лебедева ко дню моего ангела, т. е. к 23 апреля. В этом повторительном письме желаю высказать, что о. протоиерей служит свыше 35 лет, из коих 26 лет при нашем дворе. Начало службы было в лейб-гвардии конном полку в сане диакона, затем в Митавском гусарском полку священником, с полком совершил поход в Крымскую кампанию, и за отличие после похода назначен ко двору нашему. При назначении ко двору нашему, по совету покойного протопресвитера Бажанова, о. протоиерей начал давать мне уроки по закону Божиему, и я имела истинное счастье в продолжении нескольких лет слушать его преподавание и внять его пастырским наставлениям и поныне. Впоследствии о. протоиерей был назначен законоучителем двух моих сыновей. Преподавание о. протоиерея было всегда настолько замечательно, что в Бозе почивающая императрица Мария Александровна пожелала лично присутствовать на уроке закона Божия в приюте в память цесаревича Николая Александровича. Незабвенная императрица поразилась и с непритворным восторгом выразила лично о. протоиерею свое монаршее благоволение. Вообще законоучительство прервалось лишь моей болезнью, где началось мое странствование на морях и на суше. Во время плавания 8-месячного о. протоиерей исправлял все требы для команды парохода. Что касается священнослужения, умения направлять и формировать певческие хоры, считаю лишним распространяться, ибо Вы лично уже давно знакомы с о. протоиереем. Последняя награда, полученная отцом моим духовным, была от незабвенного царя-мученика в 1879 году, а именно митра. С тех пор никакой награды не получалось. Ныне я прошу Вас представить на всемилостивейшее воззрение мою сердечную просьбу о награждении моего духовника о. протоиерея В. И. Лебедева с причислением его к ордену св. Анны 1-й степени – или же к аренде. Утешьте меня, больную, благоприятным исходом моего ходатайства. Ко дню моего рождения 21 мая пришлите мне радостную весть. Сердечно кланяюсь Вам и Екатерине Александровне, вспоминаю с утешением о Вашем пребывании в Киеве. Киев 3-го мая 1885 г. 449 Прочел отмеченные Вами места с большим интересом, а в особенности о тружениках сибирских, перед которыми преклоняюсь. Действительно они служат Христу. Никто их не знает, не слышал о них, да и в голову не придет, через что они проходят. Я говорю о Камчатке и Якутске в особенности. Отчет обер-прокурора свят синода так бывает объемист, что потребовалось бы много времени для чтения, хотя по содержанию своему представляет много интересного. В нынешнем году по некоторым статьям (например, по расколу и миссионерству) сделана довольно точная группировка фактов. На случай, если бы Вашему величеству угодно было заглянуть в прилагаемые тетради, положены закладки в тех местах, которые могут представить наиболее интереса. Именно: В статье III – отмечено описание архиерейских поездок по дальним сибирским епархиям и глухим местностям. В статье V – описание казанских миссионерских школ и их деятельности, во многих отношениях замечательной, и еще: описание миссионерских поездок в Камчатке. В статье VI – общая картина раскола в нынешнем его состоянии- В статье VII – числа и факты, указывающие на крайнюю нужду в церквах и на дальнее пространство приходов по некоторым епархиям. (Надпись карандашом: На это надо обратить внимание московских и петербургских жертвователей. Тут действительно с пользой можно жертвовать). 20 мая 1885 г. Петербург 450 Не пишите ничего, дорогой Константин Петрович: пока нет надобности. Подробнее переговорю при свидании и с этой целью заеду к Вам сегодня утром около 10 ¼ часов. 31 мая. 451 Письмо это не отправлено, ибо я узнал, что государь возвратил обе просьбы без действия. 31 мая. Позволяю себе обременять внимание Вашего императорского величества по делу, которое прямо до меня не относится. Но предмет его так важен, что не могу оставаться равнодушным к нему, и забота о благе государственном побуждает меня к слову. Сегодня случайно дошло до меня известие об остром пререкании, возникшем между генер. Гурко и военным министром, – дело это уже известно Вашему величеству и ждет Вашего решения. Мне представляется, что нет серьезных мотивов этому пререканию, дошедшему до того, что оба просят уволить их. Все известные мне мотивы суть мотивы личного самолюбия и возникающих отсюда недоразумений. Гурко почитает себя оскорбленным выражениями письма, полученного им от Банковского. Банковский полагает, что эти выражения относятся не к лицу Гурко, но к деятельности подчиненного ему окружного управления. Оба крайне взволнованы и раздражены: оба склонны теперь вспоминать прежние мелкие неудовольствия и придавать им вид серьезных оскорблений; так, например, военный министр припоминает в числе прочего, что Гурко, когда по случаю смерти сестры необходимо было ему уехать, просил разрешения не через него, а через Рихтера и т. п. Раздражение, во всяком случае, плохой советчик. Очень прискорбно и тяжело видеть, что мотивы личного самолюбия овладевают людьми государственными до такой степени и заставляют их забывать о главном, о существенном, о долге службы государственной в такое трудное и смутное время. Но, к несчастью, это явление ежедневное, и приходится считаться с этими мотивами, чтобы не потерять людей, которых заменить некем. В настоящем случае обидно даже думать, что из-за таких мотивов двое разом отказываются от деятельности, в самую горячую пору. Одна мысль о том, что теперь опростается место варшавского генерал-губернатора, приводит в крайнее смущение. Но каковы бы ни были достоинства и недостатки ген. Гурко, у него есть имя и характер, коих в настоящее время заменить некем. Всякое иное имя будет почти неизвестное, неопределенное. Едва лишь установилась в Царстве Польском русская власть с именем и направлением, как она будет поколеблена, и откроется широкое поле той политической игре, на которую так способны и так рассчитывают поляки. Для русского дела и для русской власти в этом крае увольнение Гурко будет теперь нравственным ударом. Мне представляется настоятельным делом – стараться всячески, во что бы то ни стало, затушить и прекратить это острое пререкание. И, без сомнения, оно не устоит перед высочайшей волей, твердо заявленной. Нынешнее время – время борьбы на всех пунктах, особенно в этом крае. Его можно уподобить вполне военному времени, и нужно спросить, вправе ли генералы, ввиду неприятеля, оставлять пост, на который поставлены. Смею обратить внимание Вашего величества на умный рас-сказ о кн. Бисмарке, который я нашел сегодня в немецкой газете. Ему приписывается такая речь: «Если бы довелось мне быть третейским судьей в распре между Россией и Англией по афганскому делу, я истребовал бы всевозможные документы с обеих сторон; потом все их сложил бы и запер в несгораемый шкаф. И затем, если бы через год спросили меня: где же Ваше решение, я отвечал бы: «J’etudie». А затем, еще через год, на подобный вопрос я опять ответил бы спокойно: «J’etudie». И мне приходит на мысль, нельзя ли употребить подобный прием в этом неприятном деле? Нельзя ли по крайней мере покрыть его в ближайшие дни спокойным молчанием в надежде, что первоначальное раздражение несколько утихнет и успокоится? А между тем нельзя ли было бы со стороны подействовать на противников, хотя оба они без сомнения упрямы? Относительно ген. Гурко можно возложить некоторую надежду на Островского, который близок с ним и имеет на него влияние. Кстати же, я слыхал от Островского, что у него была мысль съездить в Варшаву осмотреть открывающуюся там сельскохозяйственную выставку. Вот, всемилостивейший государь, те мысли, которые я хотел вкратце изложить перед Вами, побуждаемый заботой об устроении этого острого затруднения в наше время, и без того богатое затруднениями всякого рода, для водворения порядка и власти в нашем отечестве. Петербург. 30 мая 1885 года. 452 Чрезвычайно больно и грустно читать его письмо. – Авось даст Бог и нам, и им светлый день когда-нибудь. Совестно утруждать Ваше императорское величество посреди многих забот и занятий еще новым чтением, но почитаю нелишним представить Вам полученное мною вчера письмо священника Наумовича: в нем выражается поистине отчаянный вопль русского населения в Галиции о безысходном положении их в борьбе с польским правительством, которому передала их Австрия. Наумович, недавно перешедший окончательно из униатства и порвавший все связи с Римом, человек почтенный и служит действительно лучшим представителем лучшей части русского населения в Галиции. В прошлую пятницу Ваше величество отсутствовали из Гатчины. Послезавтра надеюсь попросить разрешения Вам представиться. Петербург. 23 октября 1885 г. 453 Очень благодарен за присылку этих карикатур, которые действительно курьезны Не угодно ли будет Вашему величеству взглянуть на прилагаемые при сем (25 листов) исторические карикатуры из собрания Ровинского. Некоторые из листов так редки, что имеются всего в 2 экземплярах. Гатчина. 24 октября 1885 г. 454 Опыт достаточно доказал несоответствие нынешних суд. учреждений и судебных порядков с потребностями народа и с условиями его быта, равно как и с общим строем госуд. учреждений в России. Эти недостатки должны быть исправлены с удержанием по возможности того, что составляет существенное улучшение в новом суд. учреждении сравнительно с прежним. Очевидно, что все эти исправления не могут быть совершены разом и вдруг, но должны быть совершаемы постепенно, по плану, заранее обдуманному. 1 . Необходимо ввести судебные установления в общий строй госуд. учреждений, от коего ныне представляются они как бы отрезанными, в виде самостоятельной и независимой власти. В Российском государстве не может быть отдельных властей, независимых от центральной власти государственной. Возведенная в принцип абсолютная несменяемость судебных чинов представляется в Россия аномалией странной и ничем не оправдываемой, ибо в нашей истории не могло образоваться доныне особливое судебное сословие, крепкое знанием, преданием и опытом и связанное чувством и сознанием корпоративной чести. При недостатке людей твердых и успевших пройти правильную школу опыта, приходится при замещении судейских должностей довольствоваться деятелями юными и малоопытными и представлять им деятельность в среде губернского и уездного быта, которая, как известно, у нас еще не способна сама воспитывать и направлять общественных деятелей. Очевидно, что прививать к таким должностным лицам сознание внешней независимости от властей и права несменяемости – не дело здоровой политики и служит не столько к нравственному укреплению судебного сословия, сколько к его деморализации, что мы и видим на самом деле. Под покровом несменяемости развиваются и укрываются всякие беспорядки, происходящие от неспособности, лени, равнодушия, формализма, – беспорядки, тяжело отзывающиеся на массе лиц, ищущих правосудия; а между тем устранение или исправление этих беспорядков встречается с затруднениями непреоборимыми, ибо негодного судью нельзя сменить или заменить, как прежде можно было поступить с негодным секретарем или делопроизводителем; и во всяком случае исправление этих беспорядков, соединенное с формальным обвинением и преследованием несменяемого чиновника, сопряжено с такой медленностью формального производства, что теряет всякое практическое значение. t. Необходимо, и как можно скорей, пресечь деморализацию, которую распространяет в обществе публичность всех судебных заседаний, возведенная в абсолютный догмат поборниками отвлеченных начал судебной реформы. По действующему закону всякое заседание (кроме некоторых дел, по роду своему прямо указанных в законе) должно быть публичным, и даже председателю не дано право закрывать оное по особым соображениям, с каким бы соблазном ни было сопряжено публичное производство по предмету и содержанию. При слабости нашей общественной среды губернской и уездной, при отсутствии в ней серьезных умственных интересов, при господстве в ней привычек к праздности, ищущей развлечения и сильных ощущений, – публичное заседание по уголовному делу превращается в спектакль, недостойный правосудия; женщины, девицы и даже дети присутствуют в нервном волнении при самых возмутительных и соблазнительных сценах; судьи, обвинители и защитники делаются участниками всеобщего внимания. Действительно, публичность в этом безграничном смысле и виде не только не представляет никаких существенных гарантий беспристрастности в решении, но напротив еще оскорбляет оные, представляя из суда арену для волнующихся и борющихся партий. Необходимо дать председателю безусловное право устранять публичность по некоторым делам и умножить разряды дел, по закону производимых в закрытом заседании. 3 . Необходимо принять решительную меру к обузданию и ограничению адвокатского произвола, поставив поверенных в строгую дисциплину перед судом. Вольность этой профессии дошла до того, что адвокаты, эксплуатируя своих клиентов в видах личной наживы, в то же время терроризуют на суде и судей, и обвинителей, и свидетелей, возбуждая публику искусственными приемами, действующими на нервы. К этой профессии, в коей легко приобрести и популярность, и деньги, стремятся наиболее способные и решительные люди, так что суд, который по большей части состоит из людей слабейшего характера, – не в силах противиться натиску адвокатского красноречия, прибегающего к софизмам и театральным приемам для достижения своей цели. Давно уже пора принять меры против этого сословия, которое всюду, где ни распространялось, представляло величайшую опасность для государственного порядка. И меры эти должны быть на первое время крутые и решительные, дабы можно было разом остановить развитие этого опасного элемента в государстве. 4. В делах гражданских судебные уставы ввели строгое начало личной явки сторон, совсем несообразное в безусловном своем значении с условиями нашего быта, с огромными пространствами, с затруднением сообщения, с дороговизной судебной проволочки. Предполагается, что каждый должен явиться на суд сам или прислать поверенного. Отсюда громадное развитие профессии поверенных и ходатаев, громадное увеличение судебных издержек и вместо упрощения усложнение производства. Необходимо ослабить это начало, допустив свободу письменных сообщений между судом и тяжущимися. 5 . Необходимо усилить значение канцелярии в составе суда. Совершенное уничтожение канцелярии как центра умственной и подготовительной работы было великой ошибкой судебных уставов. Через это уничтожалась вся школа умственного и письменного труда, приготовлявшая опытных деятелей для судебного поприща, и пресеклось сословие дельцов, постоянным трудом в одном звании приобретавших в нем опытность и авторитет. Предполагалось, что судьи сами заменят работу канцелярии; но эта работа оказалась не по силам судьям. При этом члены суда, едва попав на свое место в той или отдаленной местности, спешат хлопотать о переводе в другую, ближайшую, или при недостатке деятелей перезываются в другую местность по приглашению начальства; т. е. не успев привыкнуть к одной работе, переходят на другую, не оставляя за собой на прежнем месте ни следов опыта, ни преданий. Хранителем того или другого служила всегда постоянная канцелярия, но ныне канцелярия существует лишь для механического труда. Итак, ни в суде, ни в канцелярии не накопляется тот запас навыка, опыта и искусства, без коего немыслима твердая постановка судебной практики. 6 . Учреждение присяжных в уголовном суде оказалось для России совершенно ложным, совсем несообразным с условиями нашего быта и с устройством наших судов, и как ложное в существе своем и в условиях послужило и служит к гибельной деморализации общественной совести и к извращению существенных целей правосудия. Это учреждение и там, где оно действует с некоторым успехом, предполагает непременно крепкую дисциплину над присяжными со стороны судьи, опытного и искусного в своем деле. Такие судьи у нас по необходимости редки, и потому присяжные, случайно набираемые большей частью не из крепких, а из слабых и зависимых людей в обществе, предоставлены случайному воздействию на них всяких сторонних влияний со стороны адвоката, со стороны публики, со стороны господствующего в настоящую минуту предрассудка, со стороны лица наиболее главного в среде их самих, наконец – со стороны подкупа и уговора, – чему были уже к сожалению неоднократные примеры. От этого учреждения необходимо нам отделаться, дабы восстановить значение суда в России. Трудно достигнуть этого разом, но можно достигнуть постепенно, изъемля один за другим разряды уголовных дел из ведения присяжных. 7 . Устав уголовного судопроизводства требует пересмотра с целью упрощения многих форм, крайне усложняющих ход процесса и затрудняющих отправление правосудия. 8 . Установление порядка кассационного судопроизводства отдельно и независимо от рассмотрения дел по существу оказалось нововведением, не пригодным для госсии, и возбуждает постоянные жалобы населения. Будучи сосредоточено в кассационных департаментах сената, оно загромоздило их массой дел, ни по содержанию, ни по количеству несоразмерных с силами производителей. Не касаясь существа дела и решения, но устремляясь единственно к соображению формальностей и общих начал, не сведенных в одно целое самим законодательством, это производство, не полагая окончательного решения делу, служит только к дальнейшему его продолжению и влечет за собой возбуждение нового производства о том же в другом суде, иногда на другом конце России, с постановлением нового решения, которое в свою очередь может быть снова кассировано с повторением той же самой процедуры. Умножая судебные издержки, давая беспрерывно новую пищу ходатаям и адвокатам, продолжая безгранично взаимное возбуждение тяжущихся, кассационное производство с его тяжелыми и непонятными для народа формами служит лишь к напрасной и обманчивой растрате сил и для судей, и для тяжущихся и ложится на тех и на других тяжким бременем. 9 . Уничтожение ревизионного порядка в производстве дел, сопряженных с интересом казны и разных ведомств, послужило к важному ущербу интереса государственного и казенного. Отвлеченное начало уравнения сторон на суде, коего хотели достигнуть устранением существовавших для казны привилегий, послужило в применении своем и в связи с формами нового суда не к уравнению сторон, но к оставлению казенного и общественного интереса в беззащитности перед интересами частных лиц, к отягощению государственных и казенных учреждений множеством забот, им не свойственных, к умножению казенных расходов и к размножению переписки, принуждая каждое и центральное, и местное управление высылать в каждом деле на суд защитника своих интересов (что физически невозможно) или оставлять дело на произвол случайностей и односторонних ходатайств стороны наличной. Необходимо изменить существующий порядок и по сему предмету, предоставя казенным ведомствам и казенному интересу достаточное ограждение в самых формах производства. 10 . Распределение подсудности между органами суда требует самого тщательного пересмотра, – и в том числе прежде всего подсудность у судей мировых. Приблизив их к населению для суда и расправы в простейших делах земского быта, закон создал для сих судей ложное положение. Он расширил их подсудность до чрезвычайности и в то же время подчинил их всем ложным формам судебного производства, с которыми трудно справляться и судам коллегиальным, и поставил их относительно соблюдения этих форм под управу кассационного суда в Петербурге. И этих-то судей, долженствующих судить и действовать в самых глухих углах пространной России, закон поставляет не из юристов и техников судебного дела, но из местных обывателей, нередко вовсе незнакомых с письменной частью, создает им положение непрочное, подвергая их назначение всем случайностям выбора, через три года повторяющегося (чему во всем свете нет примера), побуждая таким образом судью к угождению и заискиванию перед избирателями в случайной игре местных интересов и выборных партий. Очевидно, что от такого судьи нельзя ожидать ни независимости, ни твердости, ни знания и опыта, необходимых для судейского дела. Такой судья становится игралищем местных партий, но в то же время закон объявляет его несменяемым судьей, так что в случае беспорядков и даже злоупотреблений (обыкновенных явлений в таком положении дела) невозможно устранить его и избавить от него население немедленно. Между тем, около мирового судьи, столь неправильно поставленного и подверженного периодической смене по случайным причинам, развелась весьма вредная судебная практика в виде – более, чем он сам – прочных и нередко популярных письмоводителей и множества частных ходатаев, находящих себе легкую поживу около такого суда. Эти-то письмоводители и в особенности эти ходатаи составляют язву, разъедающую быт сельского населения, вместе с кабатчиками и волостными писарями. Смущая народ, они возбуждают искусственно и облыжно бедных людей к разорительным тяжбам и становятся в глазах народа единственными близкими и ощутительными представителями силы, через которую можно достигнуть управы и устроить дела свои и интересы. Очевидно, что дальнейшее продолжение такого состояния крайне гибельно и для общественного порядка, и для правосудия и что изменение его, т. е. полная реорганизация мировых судов, составляет самую настоятельную потребность. Но в соответствии с мировым судом и само по себе устройство судов коллегиальных тоже требует пересмотра относительно подсудности, состава суда и порядка производства. Здесь важность вопросов судебного устройства усиливается еще важными соображениями финансового свойства. Уже и ныне содержание новых судебных учреждений, еще не повсюду введенных, отзывается весьма тяжело на смете госуд. расходов; но при действии и распространении сих учреждений расходы эти угрожают умножением в возрастающей прогрессии. Повсюду, где учреждаются новые суды, количество дел сильно увеличивается не только в соответствии с развитием быта и промышленности, но и потому, что состоящие в связи с судом поверенные и ходатаи способствуют к возбуждению дел в нижних инстанциях и жалоб местам высшим. С таким наплывом дел при сложности форм судопроизводства и при недостатке и неполноте следствий очевидно несоразмерен наличный состав судебной коллегии, особливо при неизбежной пестроте сего состава, в коем наряду с искусными деятелями, к сожалению, немало, по необходимости, людей слабых, малоспособных, неприготовленных к делу и часто сменяющихся. Это несоответствие усиливается с каждым годом, и потому судебное ведомство вынуждается, так сказать, роковой необходимостью требовать периодически усиления штатов и прибавления денежных кредитов, но и затем, при пополнении должностей, принуждено бывает довольствоваться слабосильными за неимением опытных и сильных. Очевидно, что при распространении на всю Россию, с включением и малонаселенных местностей, сети судебных учреждений суд в новой сложной организации окажется не под силу скудным средствам народа и гос. казны, на которую при множестве других настоятельных потребностей ляжет невыносимым бременем. 11 . При издании суд. уставов наше законодательство задалось мыслью поставить суд на страже гарантии гражданской свободы и прав гражданских. Мысль эта, в существе своем истинная, всегда была в виду законодательства в России и служила ему целью. Существовавшие, со времен учреждения о губерниях, учреждения представляли по основной задаче своей существенные гарантии для этих прав и вместе с тем содержали в себе существенные обеспечения – первейшей в государстве потребности – порядка и безопасности. К сожалению, новые судебные учреждения, устремив все внимание на гарантии первого рода и соответствующие им формальности, оставили без внимания последние и самые существенные потребности; т. е. расширив и заключив строгие формы атрибуции судебной власти, стеснили несоответственно свободу действия власти исполнительной. Отсюда произошли следствия не полезные, а вредные, ибо, со стеснением исполнительной власти, долженствующей действовать быстро и на месте к устранению зла и к обеспечению безопасности, остались не обеспеченными вовсе те самые существенные для народа интересы порядка, коих суд предполагался хранителем, но коих он охранять не в силах. Ясно, что суд с тяжелыми формами своего производства может действовать лишь медленными и размерными шагами, посредством приговора и где нужно уголовной кары. Но и приговоры, и кара теряют нередко свое значение ввиду зла, уже совершившегося и распространившегося, когда нет власти, которая могла бы немедленно действовать к предупреждению и пресечению зла, к восстановлению порядка, к задержанию лихого человека, к устранению соблазна и т. п., или, что еще хуже, когда эта власть принуждена ввиду совершающегося зла молчать или бездействовать в ожидании, пока судебный механизм совершит все свое медленное движение. Итак, необходимо, исправив вышеуказанный недостаток, предоставить и власти исполнительной принадлежащую ей, в круге ее, свободу действий. Этого требует настоятельно польза народная, ибо весь быт народный страдает от отсутствия безопасности и требует ограждения от лихих людей, ныне во множестве гуляющих всюду под покровом гарантий, которые предоставляют им формы судебного производства. 455 Эти письма недурно было бы показать графу Толстому. Действительно, эта встреча была слишком торжественна и неполитична. Может быть, не без интереса будут для Вашего величества прилагаемые выписки из писем экзарха Грузии преосвященного Павла. 4 ноября 1885 г. Петербург. 456 11 октября прибыл в Тифлис армянский католикос Макарий. Встреча ему оказана почти царская. По пути от вокзала железной дороги, где встретили его городской голова и вице-губернатор, он ехал в открытой коляске четвериком, предшествуемый взводом жандармов и сопутствуемый конвоем главноначальствующего. По требованию городского управления и городской полиции, дома всех – и православных – жителей улиц, по которым проезжал католикос, должны были украситься флагами; так называемый Орбелиановский переулок католикос прошел крестным ходом под балдахином, который несли армяне-генералы (чем это не коронация католикоса, наш государь император только в коронацию шел под балдахином). 12-го был прием у главноначальствующего, к которому приказано было явиться всем высшим чинам, гражданским и военным, для представления католикосу (вообразите, нашлись у главноначальствующего умницы, которые и мне прислали билетик). Тут прочитаны грамоты и рескрипты высочайшие и возложен на католикоса Александровский орден и передан алмазный крест на клобук (тут случился забавный эпизод: католикос грамоты и рескрипты передал находящемуся в свите архиепископу, а когда последний протянул было руку за алмазным крестом, католикос, строго взглянув на него, креста ему не дал, а положил в карман, боясь, вероятно, подмены алмаза стеклами, что со стороны армян весьма возможно). Затем были представлены католикосу все присутствовавшие чины военные и гражданские. 13-го отдал ему визит главноначальсгвующий и были с визитом разные чины. 14-го католикос, знакомый со мной еще с Кишинева, был с визитом у меня и получил ответный визит от меня. Встретились дружелюбно. Нужно сказать, католикос Макарий говорит и действует, как верноподданный русского царя, и своей пастве внушает верноподданнические чувства. За это он заслуживает полного уважения. Но все-таки думаю, что встреча, ему оказанная, и политически неблагоразумна, и для православной церкви обидна. Не знаю, кто и когда составил этот церемониал встречи католикоса: прежние ли главноначальствующие, главнокомандующие и наместники, или князь Дондуков; но подобные встречи католикосов армянских составляют прежде всего грубую политическую ошибку. При великом князе Михаиле Николаевиче Кеворку была оказана торжественная встреча только церковная, но аудиенция у великого князя была самая обыденная, в кабинете. Так мне говорил комендант тифлисский, генерал Эристов. Вред настоящей встречи тот, что армяне подняли нос, а православные, особенно грузины, – в негодовании. Хорошо еще то, что католикос Макарий не популярен среди интеллигентных армян, грозящих убить (отравить) его: при его непопулярности подъем армянской гордыни и армянских тенденций не особенно велик. Но если бы на месте Макария был революционер Мельхиседек, то подобная, почти царская, встреча католикоса на 100% подняла бы сепаратистский дух армян. Благоразумно ли это? И для чего такое пресмыкательство русской власти в крае перед инородцем, который – живое знамя сепаратизма довольно сильного, живущего на окраине племени, племени, устремляющего свои виды не в Петербург, а в Лондон? Православные от встречи в негодовании. Ни один русский человек, у которого не выдохся русский патриотизм, не может переварить этого нелепого события: все говорят о нем с раздражением. А грузины раздражены еще больше: они вздыхают о своем католикосе, думая, что и ему при вступлении на свою кафедру была бы оказана такая же почесть. Жалкие, они забывают, что их католикос был бы иерарх православный; а на Руси ласкают только иноверцев, инородцев, вообще людей, не отличающихся благонадежностью и русским патриотизмом. Но как бы то ни было, они с особым оживлением перенеслись ко временам католикосов, уничтоженных русской властью. Благоразумно ли политически будить эти воспоминания? Но меня собственно возмущает не это все: политика не мое дело и не моя область; я не отвечаю за политику здешнего населения. Но вот, что меня возмущает, поведаю Вам. Тифлис, думаю, город русский, а не армянский de jure, – хотя, быть может, армян здесь больше. Потому господствующая церковь в Тифлисе есть православная, а высший представитель церкви здесь – экзарх Грузии. Он один имеет право на церковно-торжественное вступление на тифлисскую кафедру. Армянские иерархи только терпимы. Потому в ограде, например, Ванского собора католикосу могут быть оказаны какие угодно почести; но на стогнах 2 русского города крестным ходом, по моему мнению, ни один неправославный иерарх не должен вступать на кафедру свою – неправославную. Мирские почести католикосу, почти царские, – ошибка и неприличие, а церковная встреча его на стогнах города – посягательство на право церкви православной, оскорбление ее прав. 457 Выписка из другого письма от 25 октября: На встречу католикоса явилась презабавная критика фактов. Недавно назначен сюда новый шиитский шейх-уль- ислам . Один генерал, больше всех участвовавший в его назначении, нашел возможным ожидать, что и ему устроят такую же встречу. Вчера он был у меня, разговорились о чрезвычайной встрече католикоса. Он вдруг говорит мне с негодованием: вообразите, армян всего 700 000 душ у нас, а католикосу какую сделали встречу. Татар же у нас до 2 миллионов – одних шиитов. Сегодня приезжает глава шиитов, я было обратился в канцелярию главноначальствующего с напоминанием, что следовало бы оказать внимание и шейх-уль-исламу подобающей встречей. И что же, вы думаете, ответили мне? Этого-де никогда не бывало, и потому встречи не будет. Я улыбнулся и сказал: вы совершенно правы. Если быть последовательным, то надлежало шейх-уль-исламу устроить встречу еще более торжественную, потому что татар у нас больше, чем армян. Но если хотите знать мое мнение, то, по-моему, всех шейх-уль-исламов и муфтиев следовало бы уничтожить. Мой собеседник в изумлении: «Как без муфтиев и пр.?» Да так же, как было прежде без муфтиев и шейх-уль-исламом, созданных у нас позднейшей формацией наших государственных мужей. Православная Россия может терпеть магометанство, ламайство и пр., но благоустроять их религию – не ее долг. По мере продолжения беседы моей собеседник мой убедился, что я прав… 458 Посл. 14 ноября с некоторыми изменениями. Любезнейший Дмитрий Николаевич. Сегодня Манасеин передал мне со слов твоих и по твоему поручению, что ты считаешь меня главной причиной нынешнего твоего выхода из министерства, что я действовал против тебя как личный враг, что все дело ведено было интригой против тебя с участием других лиц и что на все это ты имеешь несомненные удостоверения. Все это глубоко огорчает меня, но не удивляет. Я привык к тому, что на меня лично возлагают ответственность за многое, что случается. Что бы я ни говорил теперь, знаю, что ты не поверишь в нынешнем тяжелом положении. Тем не менее не могу не высказать тебе следующее: Никогда я тебя не обманывал и не вел никакой против тебя интриги – интрига ведется тайно; но все, что я думал и говорил о неустройстве судебного учреждения, я говорил открыто и тебе первому. Напрасно ты придавал этим речам личную окраску. Лично, в отношении тебя, не раз я говорил тебе: забудь, что ты министр юстиции, и выслушай меня по-товарищески – надо действовать. За спиной твоей я никого не возбуждал против тебя лично. Напротив, я выставлял всегда и всем крайнюю трудность положения министра юстиции и невозможность найти человека, который ныне в России удовлетворил бы вполне требованию настоящего времени. Не было интриги – не было участников в ней. Даже в течение октября и до сих пор я не виделся и не имел ни с кем приватных о тебе разговоров. Манасеин не имел ни малейшего понятия о возможности своего назначения до того дня, как я сказал ему об этом предположении по поручению государя. Он сам был очень удивлен и вовсе не обрадован. Манасеина назвал я на вопрос государя императора, на кого можно было бы в этом случае возложить бремя судебного ведомства. Называя его, я знал, что оказываю ему плохую услугу. Где же здесь интрига и в чем она? Одно, в чем ты мог бы иметь некоторую на меня претензию, что вечером в субботу, когда ты был у меня, я не сказал тебе о Манасеине. Но и в этом я вины своей не чувствую, потому что в тот вечер я поистине не мог быть уверен, каково намерение государя. Я видел еще возможность, что он призовет тебя и от тебя потребует исполнения программы по его указаниям. Ничего я не сделал, чтобы устранить эту возможность, и еще предполагал ее. Только на следующее утро, в воскресенье, государь прислал мне приказание дать знать Манасеину, чтобы явился в понедельник в Гатчину. Подобные приказания получал я от государя не раз, и вот несчастная причина, почему мне во всех подобных случаях всегда приписывают какое-то тайное и решительное влияние. Никто решительно не знал и не слыхал ни слова от меня обо всем происходившем, следовательно, никто не мог достоверно сообщить тебе противоположных известий. Государя же, с приезда его, я видел на очень короткое время только два раза: 11 и 25 октября. Верь или не верь мне, – твоя воля, – я знаю, что теперь трудно тебе поверить. Авось-либо поверишь после, когда-нибудь, что я действовал относительно тебя вполне искренно. 6 ноября 1885 г. Прибавлю еще черту, чтобы показать тебе, что вечером в субботу я еще не был ни в чем уверен. Я поспешил тотчас же передать государю слова твои: «Что ты работаешь с утра до ночи к улучшению судебного ведомства и что тебе было бы больно, если бы все твои усилия не были признаны». Я поспешил сделать это именно в тех видах, чтобы заявить перед государем мысли твои и настроения. Но в эту минуту решение его было уже принято. 459 24 ноября 1885 г. Первым побуждением к сему послужила высокая патриотическая мысль принца П. Г. Ольденбургского, мысль достойная души благородной, – ввести в судебную службу новых, особо к ней приготовленных деятелей, благородных не по одному лишь сословному званию, но по чувству чести, по долгу присяги, по стремлению к законному порядку, на правде основанному. Осуществлению этой мысли посвятил усопший принц Петр не только значительную часть своего достояния, но и всю заботливость души своей, горячо преданный делу России и истинному ее просвещению. Бог благословил труды его. Под отеческим его попечением училище правоведения совершило предназначенное ему дело, воспитав и поставив на службу государственную многих полезных деятелей, просвещенных знанием и направленных к добру, обновив новыми силами застарелую практику судебных учреждений. 460 1885 г. Иеромонах Пимен из Сергиевской пустыни выпросил себе через велик, кн. Влад. Ал. орден. На докладе государь написал: «Согласен» и прибавил: «Но монахам уж вовсе не след получать кресты, а в особенности иностранные». 461 Управляющий министерством внутренних дел. Милостивый государь Константин Петрович. В дополнение к письму от 28 сего марта за № 333 имею честь препроводить при сем Вашему высокопревосходительству в печатных экземплярах список с журнала, высочайше учрежденного, под председательством статс-секретаря Танеева, особого совещания по вопросу об изменении существующих ныне условий приобретения потомственного дворянства, а также проекты всемилостивейшего рескрипта дворянству по случаю истекающего столетия со дня издания жалованной дворянству грамоты 21 апреля 1785 года и указа правительствующему сенату об обнародовании сего рескрипта. Примите, милостивый государь, уверение в совершенном моем почтении и преданности. № 345. 30 марта 1885 г. 462 Управляющий министерством внутренних дел. Милостивый государь Константин Петрович. Государь император, в 28-й день марта сего 1885 года, высочайше повелеть соизволил: образовать, под председательством его императорского высочества великого князя Михаила Николаевича, особое совещание из следующих лиц: действительного тайного советника А базы, статс-секретаря Островского, действительного тайного советника Бунге, статс-секретаря Половцова, Вашего высокопревосходительства и меня. Совещанию сему поручить: 1 . Подвергнуть новому рассмотрению, в целях дополнения и более подробной разработки, а в случае необходимости и некоторого изменения, заключения особого совещания, состоявшегося под председательством статс-секретаря Танеева, по вопросу об изменении ныне существующих условий приобретения прав потомственного дворянства. 2 . Рассмотреть составленный министерством внутренних дел проект всемилостивейшего рескрипта российскому дворянству по случаю истекающего столетия со дня издания жалованной дворянству грамоты 21 апреля 1785 г. 3 . Предположения свои вместе с окончательно разработанным проектом рескрипта российскому дворянству, а также с проектом высочайшего указа правительствующему сенату повергнуть на всемилостивей шее его императорского величества благовоззрение. О таком высочайшем повелении сообщая Вашему высокопревосходительству, имею честь уведомить, что копии журнала особого совещания под председательством статс-секретаря Танеева и проекта высочайшего рескрипта дворянству будут препровождены мною вслед за сим. Примите, милостивый государь, уверение в совершенном моем почтении и искренней преданности. № 333. 28 марта 1885 г. 463 Ныне исполнилось сто лет с того дня, как приснопамятная прабабка наша, императрица Екатерина II, жалованной грамотой 1785 года положила основание в ряду сословий Российского государства благородному сословию дворянства, приявшему начало свое от служилых издревле родов, кои, «обращая самую службу в достоинство, приобрели своему потомству нарицание благородное». При сем монархиня всенародно свидетельствовала свою признательность дворянству за услуги, ревность, усердие и непоколебимую верность самодержцам российским в наисмутнейшие времена как в войне, так и посреди мира. Следуя из рода в род завету предков – служить верой и правдой государеву службу, на утверждение государству и во благо отечеству, и полагать благородство в верности и честь свою в правде, благородное российское дворянство от древних времен и доныне служило и служит царям земли русской первой опорой в управлении государством и в обороне от врага внешнего. Имея сей завет перед собой начерченным, дворяне являлись первыми и в ратном бою, и в гражданском правлении, и суде, и в хозяйственном устройстве имений, за службу жалованных, и людей, вверенных власти их и попечению. В недавнее время, когда потребовалось по призыву монарха, незабвенного родителя нашего, приступить к отмене крепостного права, составлявшего особую нераздельную со службой принадлежность дворянства, оно отозвалось на сей призыв с готовностью и, понеся при сем немалые жертвы в достоянии своем, явило пример великодушия, редкий в истории всех стран и народов. В нынешний знаменательный день, останавливаясь признательной мыслью на истории благородного сословия, нераздельной с историей государства и народа российского, мы твердо уповаем, что потомки славных родов, послуживших государству, явят себя достойными членами сего сословия и верными сынами отечества на той же службе, которую служили их предки. И ныне, как и в прежнее время, потребно для блага государства, чтобы российские дворяне сохраняли первое место, указанное им историей и волей монархов, в предводительстве ратном, в службе государственной, в делах местного управления и суда, в бескорыстном попечении о нуждах местного населения, в распространении примером своим и руководством правил веры и верности, правых начал народного образования, добрых обычаев и доброго хозяйства. Во внимание к нуждам дворянского поместного землевладения, во многих местах расстроенного оскудением хозяйственных средств и оскудением кредита, мы повелели министру финансов приступить, на указанных нами началах, к учреждению особого дворянского поземельного банка для облегчения дворянству средств к поддержанию хозяйства, дабы тем более привлекались дворяне к постоянному пребыванию в своих имениях, где предстоит им преимущественно приложить свои силы к деятельности, требуемой от них долгом их звания. Свидетельство неизменного монаршего благоволения, на пределе наступающего столетия, да послужит россиянам, принадлежащим к благородному сословию, новым возбуждением к верному усердию в служении своем, коего не напрасно ожидало и ныне ожидает от них государство. Отцы и матери да потщатся воспитывать детей своих, будущий род российского дворянства, в духе веры, воспитавшей и утвердившей Россию, в правилах чести, в простых обычаях жизни, в неизменной преданности престолу и истинному благу Русского отечества. 464 21-го апреля 1785 года великая монархиня императрица Екатерина вторая, желая засвидетельствовать перед лицом всей России исторические заслуги ее дворянства на благо и славу государства и престола, а также призвать все дворянство к ближайшему участию в местном управлении, даровала ему дворянскую грамоту. С тех пор прошло сто лет. Мудрое предвидение и надежды, возложенные великой государыней на российское дворянство, получили отрадное оправдание. Под скипетром императоров: Павла I, Александра благословенного, Николая первого и Александра второго славная история русского народа на пути своего развития и в укреплении своего могущества была в то же время светлой летописью русского дворянства, из рода в род и по сей день служащего примером непоколебимой преданности престолу и святым заветам веры, чести, долга и любви к народу. Война и мир, година славы и дни народных испытаний, заботы правительства и нужды народа везде и всегда заставали дворянство первыми в исполнении долга, первыми в рядах доблестных живых и славных мертвых. Приснопамятный двенадцатый год, славная оборона Севастополя, зимний переход через Балканы красноречиво указали всему миру, что если в русском народе по-прежнему живы Минины, то в русском дворянстве не угасают Пожарские. Когда же в Бозе почивающий родитель наш подъял ниспосланное ему Богом и завещанное ему временем неизмеримо трудное бремя внутренних преобразований, российское дворянство, в утешение его родительского сердца и в облегчение его державных трудов, показало себя на высоте своего благолюбивого призвания. Оно не только с живейшим усердием исполнило все возложенные на него царским желанием работы и задачи, оно не только с благоговейной покорностью и в мудром понимании времени и народных нужд преклонилось перед необходимостью поступиться некоторым, и из дарованных ему прежними государями прав, во имя общего блага, но с беспримерным в истории образованных народов самоотвержением оно пожертвовало значительную часть своего состояния для исполнения воли царя-освободителя и для блага миллионов русского народа. Памятуя сие, возлюбленный родитель наш с гордостью именовал себя первым русским дворянином и в 1874 году признал за благо поручить российскому дворянству самую важную и священную заботу о народном образовании в духе тех заветов и предания, которых дворянство всегда было и носителем, и представителем. Когда же Господу Богу угодно было, посреди безутешной печали нашего сыновнего сердца и неизмеримой народной скорби, призвать нас на царство, в нелицемерных изъявлениях к нам преданности российского дворянства во главе всех наших верноподданных мы нашли облегчение и утоление в печали, и в дни священного коронования нашего, в почитании заслуг дворянства, мы признали долгом своим напомнить волостным старшинам, что руководителями народа должны быть те из дворян, которые дают собой пример неизменно честной службы престолу и отечеству и, живя посреди народа, во всем являются верными преданиям и заветам своих доблестных предков. Ныне, возобновляя в памяти народной славное прошедшее российского дворянства, мы с особенным удовольствием пользуемся настоящим днем юбилея, чтобы еще раз перед лицом всей России изъявить ему нашу искреннюю признательность и наше царское к нему доверие. В явном сознании необходимости более чем когда-либо в настоящее время видеть русское дворянство руководителями местной, общественной, народной и государственной жизни и в твердой надежде, что дворяне-землевладельцы найдут на местах службы своих отцов и дедов и в своих родовых имениях в губерниях по праву и по заслугам им принадлежащее руководительство, мы признаем за благо: для облегчения условий экономической жизни в их имениях повелеть: министру финансов изготовить проект государственного земельного банка на началах доступного и долгосрочного кредита. Призывая благословение Божие на дальнейшую ко благу народа деятельность российского дворянства как высокой основы самодержавного престола, мы уверены, что доблестное дворянство в воспоминании о великих подвигах славных своих предков почерпнет новые силы для продолжения в будущем своего беззаветного служения престолу и отечеству. 465 Мнение полтавского дворянина о том, какие ходатайства в пользу дворянства могли бы быть уместны и желательны по поводу столетнего юбилея дворянской грамоты: 1) Ни о каких преимуществах в пользу дворянства как особого народного состояния не должно быть речи, так как все дворянские преимущества должны приобретаться каждым дворянином лично, своим достоинством и заслугами государству. Но дворянству должен быть открыт свободный доступ к таким заслугам как народному классу, обязательно несущему на себе народное тягло. 2) Обязательность эту следует восстановить в полной ее силе как историческое условие дворянского состояния, а замену ее свободой служить или не служить по своему хотению отменить в дворянской грамоте. 3) На основании такой обязательности службы дворянство имеет законный повод просить об освобождении его от так называемой воинской повинности, присущей его званию по существу, а потому лишней, ненужной и по своему принудительному характеру для него несправедливой. 4) Как несущему обязательную служебную повинность дворянину должно быть предоставлено предпочтительное право на занятие служебных мест, при одинаковом образовательном цензе, над всеми другими народными классами. Это должно составлять дворянское юридическое право. 5) Зато каждый дворянин, уклонившийся от службы, как нарушивший свою прямую обязанность, должен быть лишен дворянских прав по участию в выборах и вообще в дворянских делах. А в случае такого же уклонения со стороны сына неслужившего отца он и его семейство лишаются дворянского звания и исключаются из родословных дворянских книг с обязательством причислиться к другому состоянию. 6) Срок для дворян обязательной коронной, т. е. государственной, службы должен быть не менее десятилетнего, а в случае государственной надобности каждый дворянин должен являться на службу по призыву. 7) Дворянство в настоящее время как передовой класс народа может быть поднято на высоту своего призвания только удовлетворительным развитием в духе этого призвания, т. е. умственным образованием и нравственным воспитанием. Умственное его образование не должно иметь профессионального характера, а должно иметь характер общего энциклопедического развития, расширяющего умозрительный горизонт понятий и приготовляющего людей к осмысленной деятельности на всех поприщах, избираемых себе каждым по своим наклонностям и способностям. В этом смысле среднее образование для дворянского юношества должно бы соответствовать программе, существовавшей у нас некогда в московском университетском благородном пансионе. Эго учебное заведение представляло прекрасный сколок с английской университетской коллегии и дало государству много замечательных людей как на службе, так и на литературном поприще. Высший же образовательный ценз приобретается дворянством в университетах и военных академиях, но не безразлично, а по родам службы, соответственно как факультетскому, так и военно-академическому распределению знаний. Вне этого условия высшее образование имеет для службы значение лишь относительное, а не абсолютное. Медицинские факультеты, как и медицинская академия, имеющие чисто профессиональный характер, дают для службы высший образовательный ценз только в кругу своей специальности; для других же служебных отраслей этот ценз никакого значения не имеет. То же самое разумеется о всех высших школах, имеющих целью практическое прикладное образование. Что же касается дворянского воспитания, то оно должно быть совершенно отделено от прочих народных классов и поставлено особняком, а не так, как при теперешних порядках, при которых дворянские дети, смешиваясь с детьми мещан, крестьян, вообще разночинцев и поглощаясь их большинством, усваивают себе нравы, понятия и привычки низшего разряда и не только грубеют, но и нравственно портятся. Для дворян желательны особые как учебные, так и воспитательные заведения, где бы самая жизненная обстановка развивала в детях чувство достоинства того состояния, к которому они принадлежат. Чувство это при хорошей воспитательной дисциплине не обратится в глупую гордость и не поведет к нравственному обособлению от народа, а лишь разбудит и оживит в дворянстве сознание своего высшего призвания. Демократизация дворянства не поднимет уровня народной массы, а лишь понизит его собственный уровень, отчего дворянство едва ли что выиграет, а народ много потеряет в смысле цивилизации, лишась самого лучшего, умственно и нравственно приготовленного на службу отечеству слуги. 8) Возведение в дворянство должно зависеть непосредственно от одной верховной власти, а не от чинов и орденов, зауряд получаемых. Дворянство должно быть венцом заслуг, оказанных государству, а не следствием полученных за службу отличий. Ценителем же заслуг, дающих право на дворянство, да будет один царь как полнейший представитель народа. 9) Дворянство должно иметь право судить своих членов за нарушение чести и достоинства своего звания и виновных исключать лично из своей среды. Вот все, о чем, по моему мнению, уместно, позволительно и полезно дворянству представить своему верховному вождю по случаю предстоящего дворянского юбилея. 466 Озабочиваясь скорейшим приведением к концу дела о построении в С.-П-ге храма во имя Воскресения Христова с соблюдением всевозможной при сем экономии для посильного отягощения государственной казны, поручаю вам произвести, через доверенное лицо под надзором вашим и его им. высоч-ва в. к. Вл. Ал. ревизию всех доныне произведенных по оному расходов и расчетов, равно как и предпринятых работ, и затем представить мне, совокупно с его высочеством, ваши по сему предмету заключения и соображения о дальнейшем направлении сего предприятия, дабы построение храма могло быть совершено в непродолжительное время. 467 Окт. 1885 г. Справка . О священнике Смирнове, осмелившемся прислать на высочайшее имя вашего императорского величества телеграмму, епископом Смоленским доставлены следующие сведения: священник Смирнов 23 лет, в 1883 году окончил курс наук в смоленской духовной семинарии. 9-го сентября 1884 г. рукоположен во священники; за время нахождения его на службе в священническом сане аттестовался: «поведения весьма хорошего и к должности способен». К сему преосвященный Нестор присовокупил, что ввиду дерзкого поступка Смирнова, доказывающего его малоумие и самомнение, он, преосвященный, сделал распоряжение о вызове его в архиерейский дом для личного вразумления и научения его должному смирению. 468 Проект памятника императору Александру II (в Москве). По задаче памятник этот должен выражать смысл царствования в Бозе почившего государя императора. К этому надо прибавить всеобщее желание, а именно: Он должен удовлетворять развитое чувство образованного человека и быть понятным народу без объяснений. Эта столь трудная задача разрешается, в пределах возможной человеческой изобретательности, моим проектом потому именно, что я памятника не изобретал, я взял его из действительности. В пользу моего проекта я ничего приводить не буду. Одна серьезность впечатления должна оправдывать ту реальную форму, которую я посмел дать своему проекту. Никаким аллегориям места в нем нет. Вот в чем заключается моя идея памятника. На указанной площади я устраиваю прежде всего площадку продолговатой четвероугольной формы высотою от земли приблизительно в 1 арш. (не выше 2), вымощенную гранитными плитами по известному рисунку вроде мозаики. Край площадки обносится перилами. На площадку ведут 4 лестницы. Величина площадки должна быть возможно большей (сколько место позволит). Она служит, так сказать, залом – местом собрания для народа. В этом зале устраивается площадка меньшая, в форме тоже продолговатого четырехугольника с полукружием к центру залы. Высота ее до двух аршин, по бокам невысокие перила. Три входа ведут на эту вторую площадку: первый от центра зала занимает все полукружие, второй же и третий близ короткой стороны по бокам. На эту последнюю площадку я ставлю тронное место того рисунка и архитектуры (приблизительно), которые обыкновенно устраиваются в Успенском соборе для торжества коронации, а наверху ставлю трон и место для регалий. Прилагаемый легкий план даст понятие об общем расположении. Фигура государя императора изображена стоящей в молитвенной позе. Обе опущенные руки чуть-чуть протянуты вперед, голова приподнята, и вся фигура, во всем величии самодержавия (порфире и короне), должна выражать краткую молитву: «Ты видишь, Господи, я сделал все, что мог, вот я и народ твой, вверенный мне, стоим здесь перед лицом твоим». От трона вниз идут 12 ступеней, прерываемых двумя площадками; на верхней два сановника с государственным знаменем и государственным мечом; на нижней два воина с саблями наголо. Со всех же остальных ступеней сошли те сановники, которых государь избирал исполнителями своей высочайшей воли, и остановились перед полукруглой лестницей лицом к предполагаемому народу. Впереди себя, непосредственно перед народом, они имеют митрополита московского Филарета, читающею манифест 19-го февраля и как бы произносящего слова: «Осени себя крестным знаменем, русский народ». Манифест держит перед митрополитом протодиакон, а у левой руки Филарета мальчик в стихаре держит посох. Митрополит стоит на орлике. В ряду сановников некоторые держат акты, имеющие быть прочитанными впоследствии, об отмене клейм и кнута, что есть самого главного в гласном судопроизводстве, а также и даровании земским людям права ведать свои местные нужды. Пока будет совершаться, таким образом, обнародование воли государя, узкие боковые места около тронного места наполняются: справа властителями покоренных народов, начиная с Шамиля, который одним из первых кладет к ногам главнокомандующего свое оружие; за ним следуют ханы Средней Азии. С другой стороны точно так же всходят к церемониймейстеру депутаты народа русского; несут хлеб-соль депутаты – крестьяне польские (наделенные землей), и в конце депутаты болгар с образом. У входов, по которым поднимаются депутаты и покоренные народы, стоят часовые, а по углам спинки тронного места по герольду. Всех фигур предполагается от 25 до 28. Тронное место снаружи украшается орнаментами в русском стиле и гербами губерний из бронзы; а на квадратной спинке тронного места помещена следующая мозаическая картина: изображение в Бозе почившего императора, как он находился в Петропавловском соборе при отдании ему последних почестей народом; когда он весь был усыпан цветами, и поверх всего на первом плане большой венок с надписью: «Царю-мученику». 25 марта 1885 г. 469 Ваше превосходительство. Прилагаю при сем письменное описание моего проекта памятника, о котором вы изволили сегодня милостиво отозваться и сочувственно встретить мою идею. Вручая Вам судьбу моей мысли, которая, как я уже говорил, не давала мне покою два года, я счастлив и глубоко покоен, что мне удалось вызвать хотя часть того волнения, которое я сам испытываю, когда подумаю и представляю себе эту идею в реализации. Мне бы хотелось, чтобы результатом памятника было крестное знамение у всякого простого русского народа. Слова «Осени себя...» было бы даже уместно вырезать на обратной стороне манифеста, обращенной к народу. Я обдумал форму памятника даже до деталей и готов отвечать на всякие практические замечания, начиная с влияния стихий и кончая вопросами эстетики. Думаю, что ни одно замечание не застанет меня врасплох, если только самая идея будет встречена благосклонно. Примите выражение моей глубокой почтительности и, если позволите, уважения. 24 марта 85. 470 Описание памятника императору Александру II (в Москве). Задачей памятника, как известно, служит выражение смысла всего царствования в Бозе почившего государя императора. Кроме того, желательно, чтобы этот памятник, удовлетворяя развитое чувство образованного человека, был бы понятен простому русскому народу без объяснений. Эта столь трудная задача разрешается в пределах возможной человеческой изобретательности, сравнительно легко, если обратиться к действительности и рассмотреть те формы, в которых самодержавная власть проявляется народу. Существует особый ритуал, необыкновенно величественный и красивый, для объявления народу высочайшей воли, для приема послов, депутаций и т. д. Словом, величавая и оригинальная форма существует, и форма в своем роде единственная; впечатление от нее необыкновенно могущественное. Я испытал это лично во время священного коронования. Там же возникла и самая идея памятника. Я надеюсь, что серьезность впечатления оправдает ту необычную форму, которую я даю своему проекту; никаким аллегориям места в нем не остается; но от этого лишения выигрывает только смысл, который и становится понятным для каждого, без посторонних указаний. Вот как я сочинил памятник. На указанную площадь я выношу тронный зал, лишая его стен и потолка и оставляя один мозаичный пол, и в нем к одной короткой стене ставлю тронное место вроде того, которое было в Успенском соборе. В этом тронном зале (предполагается наполненный народом) происходит следующее: на нижних ступенях трона, непосредственно перед зрителем, митрополит Филарет читает манифест 19 февраля. Манифест держит перед ним протодиакон, а возле мальчик с посохом; Филарет творит крестное знамение и произносит знаменательные слова: «Осени себя крестным знаменем, русский народ» (они и вырезаны на стороне обращенной к народу). За митрополитом на нижних же ступенях трона группы тех сановников, которых государь император избирал исполнителями своих предначертаний. Но выше, на первых площадках тронной лестницы, два воина с саблей наголо, еще выше два сановника с государственным знаменем и мечом, и еще выше вставший с трона государь император в торжественной и молитвенной позе, в короне и порфире, с глазами, устремленными несколько кверху, как бы произносит краткую молитву: «Ты видишь, Господи, я сделал все, что мог. Вот я и народ твой, вверенный мне, стоим здесь пред лицом твоим». Это главный акт. Лицевая сторона. По узким боковым местам трона: справа группа: к ногам главнокомандующего Шамиль кладет свою саблю, а за ним последуют и ханы Средней Азии. По другой стороне точно так же к обер-церемонимейстеру собираются депутаты народа русского, несут хлеб-соль крестьяне польские и, наконец, болгары с образами. По углам тронного места у спинки стоят два герольда. Таким образом, интерес со всех трех сторон не прерывается, а как бы возрастает. Остается четвертая сторона, самая трудная в этой форме, но мне кажется, что я вышел и из этого затруднения. Силуэт сам по себе красив, но этого одного мало. Я ставлю в квадратном основании трона мозаичную картину: внутренность Петропавловского собора, когда народ отдавал последние почести своему державному владыке, когда под цветами почти ничего не видно, и только можно догадываться, что под балдахином царь опять-таки в короне и порфире, а на первом плане большой венок с надписью «Царю и Мученику». Картина, известная всему народу. Это и надпись, и канонизация. 20 марта 1885 г. 471 Посылаю письмо князя Долгорукова о Рогожском кладбище. Если сегодня в начале четвертого часа Вы будете дома, многоуважаемый Константин Петрович, то позвольте приехать к Вам, чтобы переговорить об этом письме. Мне дозволено не далее Вашего выезжать днем, значит это нисколько меня не стеснит. 10 ноября 1885 г. 472 Весьма благодарен Вам, многоуважаемый Константин Петрович, за присылку Вашей книжки, на днях я ее прочту и конечно, сохраню в своей библиотеке. Здоровье мое по-видимому поправляется, но медленно; нервные припадки по ночам еще не прекратились, хотя сделались слабее. Рассчитываю на хорошее действие эмской воды, когда по состоянию здоровья возможно будет начать ее пить. Мы живем здесь семейно, в тихом уединении, сын приехал с нами, а на днях приехала и дочь, с мужем и со своей маленькой; вокруг меня полная тишина, что так нужно для моих расстроенных нервов. К сожалению, последние дни стало холодней, настоящей весны еще нет, но думаю, что скоро наступит. Еще раз очень благодарен Вам. Ливадия. 26 марта 1885 г. 473 Милостивый государь Константин Петрович. Газеты смутили меня и Грессера известием, будто кассационный департамент постановил, что в бесцензурных газетах объявления могут быть помещены без просмотра их цензурой. Но сегодня в Английском клубе встретил я сенатора Фукса, который принимал участие в рассмотрении этого дела, и он положительно меня уверил, что газеты врут. По его словам, кассационный департамент решил было против нас (т. е. главного управления) в том смысле, что признал ответственным за объявления не редактора (как мы настаивали), а издателя, и только. Вопрос же о бесцензурности он совершенно оставил в стороне. Вот что говорит Фукс. В понедельник пошлю достать подлинную резолюцию сената и не замедлю сообщить Вам. Суббота 16. 474 Милостивый государь Константин Петрович. Возвращаю Вашему высокопревосходительству письмо Н.К. Гирса. Авсеенко я позову к себе и поговорю с ним обстоятельно. Так как я с ним в хороших отношениях, то – надеюсь – мои внушения не останутся без следа, но все-таки позвольте мне направить его к Вам. Конечно, Ваше слово будет иметь еще гораздо более весу в его глазах. Удивительные, однако, у нас делаются дела. Бисмарк следит внимательно за нашей печатью, от него не ускользает даже какая-нибудь статейка «С.-Петербургских Ведомостей», а для русского министра иностранных дел печать эта как будто не существует. Почему же он не хочет пользоваться ею? Я знаю, что, за исключением одного или двух органов, печать эта не стоит ни гроша, но по крайней мере хоть этим немногим органам внушал бы он – даже не то, о чем им следует говорить, а о чем им надо молчать. Авсеенко человек крайне тщеславный; если бы г. Гирс призывал его иногда к себе, то он был бы вполне доволен этой честью и охотно слушался бы его. В прошлом году получил я подробную и в высшей степени интересную записку из Берлина о немецкой печати. Она содержит много поразительных указаний на то, как дисциплинированы в вопросах иностранной политики даже органы, враждебные германскому правительству. А у нас дадут Авсе-енке деньжонок и считают дело конченным, – пусть себе мелет какой ему угодно вздор. 12 марта 1885 года 475 Милостивый государь Константин Петрович. Вчера Никита Гиляров-Платонов обратился ко мне с слезным заявлением, что если не будет оказано ему пощады, то он пойдет в тюрьму, а сегодня, как изволите видеть из прилагаемого письма, ходатаем за него является кн. Долгоруков. Прибегаю к Вашему высокопревосходительству за советом, следует ли удовлетворить эту просьбу. 19 апреля 1885 г. 476 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Посылаю при этом подлинный журнал особого совещания, покорнейше прося Вас по прочтении возвратить мне его и вместе с тем дать совет по дальнейшей подробной разработке законопроекта об условиях возбуждения отдельными дворян ствами ходатайств по пожалованию прав потомственного дворянства местным землевладельцам за услуги, оказанные на поприще общественной деятельности. Исполнением просьбы очень обяжете. 5 марта 1885 г. 477 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Не откажите в Вашем добром совете. Если найдете мои соображения несоответственными, очень обяжете, сообщив мне Ваше мнение. 4 мая 1885 г. 478 Отв. 5 марта Товарищ главноуправляющего собственною е. и. в. канцелярией по учреждением императрицы Марии. Милостивый государь Константин Петрович. С предварительного разрешения государыни императрицы я входил с всеподданнейшим докладом о назначении Вашего высокопревосходительства членом высочайше утвержденной комиссии по пересмотру действующих в ведомстве императрицы Марии законоположений. На этом докладе его императорского величества собственной рукой начертано: «Согласен, если он может принять это назначение, несмотря на свои занятия». Вследствие сего имею честь покорнейше просить Ваше высокопревосходительство почтить меня уведомлением, находите ли Вы возможным принять участие в трудах означенной комиссии. Примите, милостивый государь, уверение в глубочайшем моем почтении и преданности 4 марта 1885 г. 479 26 января 1885 г. Многоуважаемый Константин Петрович. Не думайте, пожалуйста, что мы не обращаем серьезного внимания австрийского правительства на козни и безобразия, происходящие в Галиции. Об этом вели мы речь и в Скерне-вицах, как я Вам, помнится, говорил по возвращении в Петербург. Сам государь объяснялся по этому предмету, как с Каль-ноки, так и с самим императором Францем-Иосифом. Толковали мы об этом не раз и с Бисмарком, который приписывает это прискорбное положение немощи венского кабинета. Нет никакого сомнения, что и Лобанов, который присутствовал при моих разговорах с Кальноки, говорит с сим последним в том же духе, как и мы. Если он этого не высказал в конце своей депеши, то это еще не значит, что он оставляет без возражений жалобы австрийского министра на мнимую агитацию, приписываемую вашему славянскому обществу. Впрочем, я не премину указать ему на этот пробел – в ответе моем на его депешу, которая Вас так возмутила. Считаю нелишним прибавить, что Волькенштейн не передавал мне еще жалоб Кальноки, вероятно потому, что он вперед знает, что я ему отвечу. 480 18 апреля 1885 г. Многоуважаемый Константин Петрович. Не скрою от Вас, что Ваше письмо доставило мне истинное удовольствие не потому, чтобы я придавал веру слухам, о которых Вы говорите, но потому, что в трудные минуты, которые я переживаю, – весьма для меня отрадно слышать лестный отзыв о моей посильной деятельности от столь компетентного судьи, мнение которого я дорого ценю. От души благодарю Вас за доброе слово и прошу верить искренности чувств глубоко Вас уважающего и преданного Завтра отправлюсь в Гатчину на известное Вам совещание, дай Бог нам с честью выйти из настоящих затруднений. 481 Спешу Вас уведомить, многоуважаемый Константин Петрович, что государь согласился на пересмотр известного Вам дела и хотел об этом переговорить в четверг с И. Н. Дурново. К сожалению, Ив. Ник-ч сильно заболел, и не знаю, в состоянии ли будет в четверг поехать в Гатчину. 18 марта 1885 г. 482 Написанный Вами проект рескрипта, душевно уважаемый Константин Петрович, на мой взгляд, очень хорош, как и все, впрочем, что Вы пишете... Одно, что можно заметить, это то, что в заключительной своей части он несколько отступает от плана, предначертанного в нашем совещании. Совещание признавало нужным заявить от лица государя, что он имеет в виду не только дать дворянский банк, но и поставить дворянство на подобающее ему место в администрации и изменить правила о приобретении дворянского достоинства. На желание или, вернее, необходимость дать дворянству первое место в управлении и суде у Вас есть косвенные указания. О пересмотре же упомянутых правил вовсе не говорится (что, впрочем, я лично одобряю). Подумайте немного об этом. Я тоже подумаю и при свидании передам Вам свои мысли, а пока возвращаю Вам Ваш труд, оставляя у себя с него копию. 6 апреля 1885 г. Сейчас получил Вашу записку, благодарю за участие. Я все еще сильно кашляю и не поехал в собор, где сильно дует, чтобы не простудиться и не схватить, чего Боже сохрани, воспаления. Позволяю себе выезжать, но не иначе, как в карете. Завтра или послезавтра посещу Вас. 483 Душевно уважаемый Константин Петрович. Мысль кн. Цертелева, конечно, не лишена основания, но привести ее в исполнение по телеграфу совершенно невозможно. Она потребовала бы некоторой разработки и необходимого сношения с другими ведомствами... Итак, приходится от этой мысли отказаться, крайне сожалея, что наше министерство вн. дел не подумало заблаговременно о таком деле, как празднование юбилея дворянской грамоты. Письмо кн. Цертелева и записку при сем возвращаю. 17 апреля 1885 г. 484 Ваше высокопревосходительство. Вы, конечно, испытываете на себе силу той истины, что значение гражданина, чем оно больше, тем больше привлекает на него тягостей. В сознании этой истины я без укора совести решаюсь отяготить Вас покорнейшей просьбой прочесть прилагаемую записку. Если Вы найдете ее отвечающей делу, то Ваше гражданское чувство найдет путь для выполнения его; если же содержание записки Вы признаете не стоящим внимания, то – да не укорите Вы меня за неуместность обращения к Вам; это так естественно, в порядке нравственной жизни, когда сам бессилен, обращаться к тому, в ком считается много сил, кто может мысль обращать в дело. Киев. 12 апреля 1885 г. 485 Императрица Екатерина Великая установила грамотой 1785 г. государственное положение дворянства, вложила в законодательный акт свой не личные цели отдельного сословия, не регламентацию личных прав дворянства, а устройство государственного органа, необходимого для насущных государственных потребностей. И русское дворянство выполняло эти государственные требования, насколько указывал их закон, как выполняло задолго до того, во времена князя Пожарского, насколько требовал тогдашний закон; как выполняет и теперь, насколько требует современный закон. Поэтому, чествуя столетие законодательного акта Екатерины Великой, было бы нелогично и было бы недостойно государственных традиций – обратить чествование в какой-то праздник дворянства для самих себя. А чтобы со днем 21 апреля не соединился такой характер, казалось бы необходимым: 1 . В собор вместе с дворянством прибыть не только губернатору, но всем частям государственного управления, in согро-ге, не исключая и судебного персонала, который часто считает себя вне и выше общего состава государственной администрации. 2 . После молебствия, когда губернатор прибудет в зал собрания, для открытия его, вместе с губернатором прибыть начальникам всех ведомств, в полной форме. 3 . По открытии губернатором собрания всем начальникам ведомств, подойдя к губернаторскому столу, приветствовать дворянство как старейшее из государственных учреждений. Дворянство существовало прежде других органов царской и государственной власти; весь вопрос только в том – признается ли оно само государственным учреждением. Не говоря о том, до какой степени такой скромный церемониал дал бы охранительный государственный тон всему торжеству, он отвечал бы и тем примирительным началам, которые более всего желательны после тревожных периодов реформ, он отвечал бы и единению всех ведомств в одном, государственном начале, единению, которое в ущерб государству со всем забывается. Впечатление такого скромного, но серьезного торжества, отрезвляющим образом действуя на умы, упразднило бы желания тех, которые, считая дворянство забытым элементом, думают поправить дело путем верноподданнических ходатайств о том или другом. То или другое, решенное в один день, без согласования с целым, исторически сложившимся, всегда будет недостаточно основательно. У России – много дней впереди, и всегда есть время для солидного обсуждения государственных и общественных нужд: а день 21 апреля 1885 года – только один, и, празднуя его, лучше упразднить на этот день все частные, хотя и добрые, заявления, нежели дать место заявлениям наскоро и разногласно понимаемых потребностей. Для выполнения вышеуказанного в трех пунктах еще есть время; стоит только министерству внутренних дел предложить об этом, путем телеграфа, гг. губернаторам. 486 Многоуважаемый Константин Петрович. И Вы придаете веру газетам. Им не докажешь, что возвышение пошлины на чай в размере 10 к. на фунт даст 7 мил. рублей, тогда как с трюфелей, апельсинов, шерсти и шерстяных материй, если бы пошлину удвоить и даже утроить, то можно было бы получить, быть может, менее, чем прежде, а если и более, то на десятки, много на сотни тысяч. Смешно сказать, предлагают обложить вывоз сырой шерсти, которой за первые 11 месяцев 1884 г. вывезено всего 20 тысяч пудов. Если бы это не говорилось серьезно, то я бы принял это за злую шутку. Увеличение пошлины на чай 10-ю мет. копейками на фунт ни для кого не будет тяжело, потому что чай потребляется малыми количествами, но большой массой населения. Увеличение пошлины нисколько не увеличит пьянства (как пишут: в Англии, где более всего потребляют чай, более всего пьянствуют). Противники возвышения налога на чай, необходимого при настоящих обстоятельствах, не замечают, что их аргументация переходит в тон присяжного поверенного, который берет под свою защиту угнетенное человечество против жестокосердого правительства. Извините за длинное и откровенное объяснение. Я (кроме госуд. совета, где обязан вступать в прения) нигде не выступаю ни против словесной, ни против печатной хулы или даже осуждения. Эго мое правило. Даже печатные опровержения я не всегда делаю по своей воле. Вы вызвали меня на откровенность, потому-то считаю Вас человеком искренним. Да останутся и сетования мои между нами. Я мог бы посетовать на кое-что еще другое, но стерпел и не вижу пользы наскучать другим. Дело свое буду делать по совести, а с другими, которые мне солят, пусть рассудит меня Бог. 13 января 1885 г. 487 Многоуважаемый Константин Петрович. Извлечение из письма Вашего корреспондента я получил. Печальное положение нашей промышленности и торговли мне более, чем кому-либо, известно. При громадном производстве хлеба в Америке и в Индии наши хлебные цены, зависящие от заграничных, упали донельзя. В Лондоне платили за пшеницу 3 года тому назад 55 шил. за квартер, а теперь только 30 ½ шил. С понижением хлебных цен уменьшились до крайнего предела доходы наших помещиков и крестьян. Нет доходов у тех и у других, нет и денег у них для покупок на ярмарках фабричных изделий. Нет у фабрикантов покупателей – приходится сокращать производство, и некоторые фабрики сократили число рабочих дней на ⅓ или ½. При таком положении вещей петербургские фабриканты и многие из московских, в том числе Т. С. Морозов, просили об ограничении ночной работы женщин и детей – в целях сокращения производства, которое вследствие избытка товаров, не находивших покупателей, становилось убыточным. «Московские Ведомости» высказались очень определитель-но в пользу этой меры. Дело обсуждалось в присутствии фабрикантов в совещании из лиц от мин. вн. дел и финансов и составлен закон По издании закона поступили противоположные заявления, и в целях смягчения состоявшегося постановления, по соглашению с И. Н. Дурново, решено было считать ночную работу от Юч. вечера до 4 утра. Таким образом, фабрикант, располагая 18 часами в сутки, может, кажется, удобно распределить работу и женщин, и детей. Прежде большего и не просили, теперь, по-видимому, и этого мало. Мы походим на больного, которому кажется, что он страдает не от того, что его мучит болезнь, а от того, что ему неловко стелят. В письме Вашего корреспондента есть однако одна крупная неточность: «Детям отказали по недостаточности возраста и велели учиться, – замечает он, – но ведь тех, которым отказали, нельзя привлекать к учению...» То, чего не видит и, быть может, не мог видеть Ваш корреспондент и чего не видит огромное большинство людей, принадлежащих к образованным и правящим классам в России, – это процесс экономического разорения и нравственного растления, который происходит на наших глазах. Все требуют денег и денег из государственного казначейства, требуют их и для государственных нужд, и для промышленных предприятий, и для собственного благополучия, не справляясь с тем, во что обходятся деньги, поступающие в казну. Забывают, что казна может раздавать только то, что она собирает с народа, и что в такое тяжелое для народа время надо беречь каждый рубль. И войско, и флот, и школы, и суд, и пр. – все это блага большие и необходимые, но если мы берем на все государственные нужды с населения более, чем оно может дать, то понятно, что мы увеличиваем только число просящих милостыню и протягивающих руки. Одновременно с этим и промышленность хочет работать на счет государства, не заботясь о том, кто будет в состоянии покупать ее произведения, и не соображая, что бедняк покупать не будет, хоть бы предприятие работало на счет казны. Рвутся за деньгами и те, которым хочется весело пожить за счет казначейства. В последние пять лет на моих глазах обыкновенные госуд. расходы увеличились на 100 мил. рублей ежегодно. Если бы эти 100 мил. ежегодно оставались в руках народа, то понятно, что были бы покупщики на ярмарках. Но кроме обыкновенных расходов есть еще чрезвычайные и сверхсметные, которые сначала сдерживались (1881–1882 гг.), но потом приняли снова громадные размеры 3 . Вы, быть может, скажете, что чрезвычайные расходы можно бы сократить на 50 мил. рублей, расходуемых на сожжение кредитных билетов, но если бы Вы поверили наши счета, то Вы увидели бы, что мы израсходовали на сокращение кредитных билетов только сумму, назначенную на один 1881 год, а все остальное цело и составляет запас на случай могущей обрушиться на нас войны. – Позвольте просить Вас сохранить эти сведения в тайне. Я верю Вашей искренности, поверьте и Вы моей: я сочту счастливейшим днем в моей жизни тот день, когда министерство финансов перейдет из моих рук в руки лица, обладающего большей энергией, чем я, для того чтобы идти против течения, уносящего нас в пропасть, лица, которое сумело бы ограничить требования, обращенные со всех сторон к государственному казначейству, и притом нашел бы более широкую поддержку, необходимую не для министра лично, но для блага престола и отечества и для достоинства правительства. Четверг 14 ноября 1885 г. 488 26 ноября 1885 Смета мин. нар. просвещения будет слушаться в четверг. Сибирский университет предполагается открыть 1-го июля и на содержание его испрашивается 189 т. В этом случае Делянов напоминает мне Чичикова, который, торгуя мертвыми душами, считал нравственной обязанностью прочитать записки герцогини Лавальер. Я бы предложил вместо открытия сибирского университета построить ледяной дом на Неве, как при Анне Иоанновне. Прохладное шутовство было бы в этом случае и дешевле, и безвреднее. Я был нынче летом на границах Сибири и наслушался от всякого сколько-нибудь здравомыслящего человека выражений недоумения об этой выдумке либерального чиновничества, которую я лично считаю опасной политической ошибкой. Необходимо было бы сегодня, под предлогом разверзающегося на 86 г. дефицита, открытие университета отложить, а между тем – назначить высшее совещание, которое образумило бы Делянова и дало всему этому делу более разумный оборот. Отчего не открыть в построенном здании горную, инженерную, политехническую школу и т. п.? Все это можно устроить с весьма незначительной оборотливостью, а между тем очень опасаюсь, что все покатится по прямолинейным рельсам канцелярской рутины и равнодушия. До свидания. 489 Искренне уважаемый Константин Петрович. Душевно благодарю Вас за сообщение и считаю нелишним присовокупить, что вполне подчиняюсь Вашему воззрению и не буду возбуждать никаких ходатайств, ниже разговоров. Надеюсь на днях покончить и со сдачей дел. 13/V–85 г. 490 Секретно Виленский, . ковенский и гродненский генерал-губернатор 28 января 1885 года №4. г. Вильна. Милостивый государь Константин Петрович. Имею честь препроводить при сем как образец нелепостей, печатаемых в польских заграничных газетах, перевод статьи из номера «Познанского Дневника». Примите уверение в совершенном моем почтении и искренней преданности, с коими имею честь быть 491 Выписка из № 28 «Дневника Познанского» от 24 января (5 февраля) 1885 года. Отдел – Польские земли. (Из угнетенного края). Из Варшавы в «Газету Народов» пишут следующее: После назначения известного петроковского губернатора г. Каханова помощником Виленского генерал-губернатора и прибытия его в Вильну, г. Каханов, всмотревшись в положение дела, обратил внимание на то, что не только в правительственных учреждениях, но и вообще в целом крае, несмотря на существующие указы, находится много поляков на службе и владельцев земельной собственности (или по праву прямого владения, или по праву аренды, или по праву заставных владельцев, или по праву залогопринимателей), и, находя такое положение вредным и мешающим окончательному обрусению Литвы, Волыни и т. д., недолго думая, написал меморию в правительствующий сенат, в которой, описывая положение вещей и проектируя меры к устранению существующего порядка, вместе с тем подробно формулировал несколько параграфов, на основании которых поляки раз навсегда должны быть удалены из края и лишены права пользования земельной собственностью. Мемория эта, представленная председательствующему в правительствующем сенате великому князю Михаилу, по прочтении и рассмотрении ее великим князем была признана образцом нелогичности, злости и безрассудства, а издание требуемых г. Кахановым распоряжений признано весьма вредным в экономическом отношении не только для края, но и для целого государства. На этом основании указанная мемория была сдана в архив. Г. Каханов, ожидавший разрешения своего представления с величайшим нетерпением, когда узнал о судьбе, постигшей его меморию, все бумаги, относившиеся к этому делу, в полном составе отослал в Москву к г. Каткову, большому своему приятелю. Катков все это дело напечатал в «Московских Ведомостях», пополнив прибавлением, что сенат оттого отверг представление г. Каханова, что получил от поляков взятку, что члены правительствующего сената изменники России, люди без чести, веры и совести и т. д. Великий князь Михаил, прочитав это обвинение, оскорбительное не только для целого состава сената, но кроме этого для него как председательствующего в сенате, с этим номером «Московских Ведомостей» сейчас же отправился к государю Александру III, прочитал ему вышеуказанную статью и потребовал: 1) наказать г. Каткова за такой бессовестный и бесчестный поступок и 2) увольнения в отставку себя и всех членов сената, так как они при обвинении их в измене и взяточничестве далее служить не могут. Государь приказал оставить у него принесенную газету, объявив, что он рассмотрит и строго накажет виновного, тем более, что он сам признает, что правительствующий сенат поступил правильно. В заключение государь приказал великому князю явиться на другой день за получением решения. Тем временем обо всем происшедшем узнает г. Победоносцев и, не теряя времени, влетает к царю и после продолжительного разговора выходит с радостным лицом. На другой день приезжает к царю великий князь Михаил, но его не допускают, а вручают ему запечатанный конверт. Великий князь, вскрыв конверт, находит в нем отданную им вчера царю газету с собственной царской надписью карандашом: «строгий выговор делаю сенату за нерассмотрение мемории и за неслу-шание ее соответственным порядком». Затем правительствующий сенат получил приказание рассмотреть меморию и сделать соответственное представление. Последствием всего этого явился указ, объявленный 12 января 1885 года, относительно приобретения в собственность, отдачи в аренду и приема в залог земельной собственности, расположенной вне городов и местечек 9 западных губерний. 492 Многоуважаемый Константин Петрович. Очень и очень Вам благодарна за брошюру. Прочла с величайшим интересом, хотя и без удивления. Более или менее мне все было известно. В последнее время они зашли чересчур далеко. Истинно не ведают бо, что творят. Они крепки чистотою своих намерений и, может быть, чистотой жизни, но самомнение и невежество страшное. Я позволила себе кое-где делать карандашом пометки. Так бы хотелось с вами поговорить об этом деле in extenso, именно потому, что так близко знаю многих из них, хотя расходимся в мнениях все больше и больше. Думаете ли Вы, что строгость и преследование помогут искоренить это зло? Мне представляются слова Гамалиила: «Отстаньте от людей сих и оставьте их: ибо если сие предприятие от человеков, то оно разрушится». Жаль, очень жаль, что вы недосягаемы для разговора. Извините, что так долго задержала брошюру моего бедного Льва. Я подчас задыхалась, читая ее. Вот еще сумбур, но явно, что во многих душах совершается сильная работа, и более, чем когда-либо, настало время для церкви вступить в равносильную борьбу, а не дремать, чтобы не связали сильного . Дай Бог нам хоть дюжину Митрополовых. Простите, дорогой Константин Петрович. 493 Ваше высокопревосходительство, милостивый государь Константин Петрович. За бандеролью с надписью хорошо знакомой и симпатичнейшей руки получил я на днях следующие печатные бумаги: доклад господина министра народного просвещения в государственный совет от 4 декабря 1883 года № 15660, об учреждении при попечителе кавказского учебного округа должности третьего окружного инспектора, запрос господину министру н. пр. от государственного секретаря 20 марта 1884 года № 903 и сведения г. министра в ответ на тот запрос от 24 января 1885 года № 1758. Если паче чаяния ожидается мой отзыв, то я, не обинуясь, выскажу полное сочувствие к мерам заботливости министерства и местного учебного начальства об образовании горцев при помощи их родных языков. Мера эта в применении к инородцам волжского края оправдана опытом. Конечно, и в кавказском учебном округе родные языки учащегося городского юношества сильно помогут удобнейшему и основательнейшему их образованию. Мне представляется также счастливой та мысль, чтобы изучение горских языков, составление начальных учебников на оных и печатание этих книжек были сосредоточены в лице особого (третьего инспектора), который будет исключительно заведовать горскими школами и образованием горцев, – будет на месте видеть потребности училищ и в то же время поверять свои переводы среди учащегося юношества и населения горских местностей. При главном управлении кавказском всегда было много талантливых и научно образованных людей; найдется, конечно, и теперь способный продолжатель трудов барона Услара. Прежде всего нужно напечатать те книжки, которые уже сделаны Усларом, и их пустить в употребление по соответственным школам и местностям. Интересуясь изложенными в этих бумагах сведениями и соображениями, я решил завладеть ими, т. е. оставить у себя, но если прикажете, то возвращу. 18 мая 1885 г. С глубочайшим почтением и совершенной преданностью имею честь быть 1886 494 Пожалуйста, перешлите это письмо по назначению. 7 янв. 1886. 495 24 янв. 1886. Я узнал тоже только в понедельник от Островского, что записка о финансах написана вашим Смирновым, не знал даже, что он занимался прежде финансовыми вопросами. Д. Б. Рихтер, приносящий ко мне всегда массу записок по всем возможным вопросам, принес мне раз в Гатчине брошюру Смирнова, но я должен сознаться – не зная, кто этот Смирнов, не обратил вовсе внимания и не читал ее. На днях Бунге приносит мне свою записку в ответ Смирнову, но тоже ничего не говорил, кто этот Смирнов, и без всяких комментариев просил оставить ее у меня. Только после разговора с Островским я обратил внимание на эту брошюру и должен сознаться, что заключения Бунге меня удивили. – По-моему, это бестактно и глупо. У нас всегда так, все принимают за личности и спокойно не могут отнестись ни к какому вопросу. Впрочем, я не придаю никакой важности всему этому инциденту. 496 Вы получите от Танеева 3000 р. на холмское братство и 1000 р. для женской общины в посаде Десне. Янв. 1886. 497 Пожалуйста, любезный Константин Петрович, передайте кн. В. П. Мещерскому (он просил меня видеть), что я могу его принять на второй неделе поста в Гатчине, а теперь у меня решительно нет свободного времени. Пусть он напишет мне, тогда я и назначу день и час. 22 февр. 1886 г. 498 Пожалуйста, любезный Константин Петрович, передайте кн. В. П. Мещерскому, чтобы он приехал ко мне в субботу, 8 марта, в 12 ч. Простите, что надоедаю. Пон. 3 марта. 499 Принята с аппарата Телеграф из Ливадии 25/3 Телеграмма № 38. ПБГ Ливадии Н 38 19, 25, 11, Н. Благодарю от души за приветствие с нашей новорожденной. Рады быть снова в Ливадии. 500 Принята с аппарата Телеграф. из Ливадии . Телеграмма № 271 13/IV. ПТБГ Ливадии 271 Н, 31 8, 30, ДН. Воистину воскресе. Никогда не забуду эту чудную Страстную неделю, проведенную в Ливадии, и службы в нашей прелестной церкви. Поздравляю искренно с наступившим праздником. 501 Пон. 4 мая По вашей просьбе, любезный Константин Петрович, я послал через гр. Толстого 5000 р. в пользу погоревших Белого. На днях оставляем милую и тихую Ливадию и переходим в Севастополь. Погода нас не побаловала, хотя были и прелестные дни, а со вчерашнего дня наступила чудная летняя теплота, и все в зелени, и цветах, и благоухает. Прелестно. В Москве хочу провести день коронации и быть в Успенском Соборе. До свидания. 1 мая 1886 г. Ливадия. 502 Принята с аппарата 15/V 1886 Телеграф в ст. 32 из Москвы 15/V 1886. Телеграмма № 26. № 12 15/V 4 ч. 16 м. пополудни. Сердечно благодарим Вас за теплые пожелания. 503 Принята с аппарата 26/VII 1886 Телеграф в Кисловодске из Александрии 26/VTI 1886 г. Телеграмма № 518. № 41 26/VII 8 ч. пополудни. Очень благодарен за Ваши два письма, последнее получил сегодня, прочел с большим интересом. Надеюсь, что довольны лечением и что действительно поправитесь. У нас лето было замечательное теплое и погода отличная, дождей было мало. До свидания. 504 Принята с аппарата 10 1886 Телеграф в Ги. из Гатчино 10-го 1886 г. Телеграмма № 115. №15 10-го 2 ч. 50 м. пополудни. Как Ваше здоровье после вчерашнего? Надеюсь, что совершенно поправились. 505 Принята с аппарата 13/V1 1886 г. Телеграф в Гл. Ст. из Петергофа Телеграмма № 61. N° 27 3/V1 2 ч. 44: м. пополудни. Очень рад, что Вы поправляетесь, и надеюсь, что кавказские воды восстановят Ваше здоровье. В четверг в 12 ч. могу Вас принять. 506 Императорский телеграф в Тифлисе. Телеграмма № 606. 26 слов. Подана в Бресте город 1886 г. 5 ч. по п/д. Получена в Тифлисе 1886 г. 8 ч. по п.д. Обер-прокурору св. синода. Искренно благодарю Вас за поздравление и привет. Отпраздновали вместе с войсками сегодняшний день. Здесь в крепости жара сильная, чудная погода. 507 Эти дни я все думал, какой ответ дать Полякову насчет покупки акций балканских жел. дорог. Вопрос этот и политический, и финансовый, так что решить его лично я не берусь. Какой дать дальнейший ход этому делу– предоставляю Полякову самому решить, и потом пусть передает мне через Вас его решение. 14 дек. 1886 г. 508 Очень благодарен Вам за составленный рескрипт Рей-терну. Очень сожалею, что он уходит, но ничего не мог сделать и уговорить его остаться. Болезненное его положение действительно ухудшилось, и он, видимо, тяготится им и желает на покой. Надеюсь, что Бунге на месте председателя будет хорош и оправдает мой выбор, по крайней мере Рейтерн очень надеется, что Бунге будет на месте. 25 дек. 1886 г. 509 Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. Почитаю нелишним обратить внимание Ваше на следующее обстоятельство: С недавнего времени во всех бумажных лавках поступила в продажу почтовая бумага с конвертами отвратительного красного цвета. Посылаю вам образец. Посмотрите на свет, водяной знак изображает «красного петуха». Он держит какой-то щит с буквами в анаграмме. Мне кажется, что это нововведение неспроста, и стоит обратить на него внимание. Нетрудно, кажется, исследовать, какого происхождения эта бумага – иностранного или русской фабрикации, и в последнем случае, чьей. Мудреного нет, что она появилась первоначально за границей, – всего вероятнее, во Франции; из старых мемуаров видно, что еще в первую революцию появилась красная бумага и вошла в моду. «Петух» как будто указывает на русское происхождение (красный петух), а с другой стороны, напоминает и Францию (coq galois). Многие, ради курьеза, покупают такую бумагу, а иные рассылают и красные письма по почте. Разумеется, для большинства это забава , но стоит, кажется, обратить на нее внимание. 15 янв. 1886 г. 510 Действительно, потеря в своем роде незаменимая. – Человек он был истинно русский, с чистою душою, и хотя и маньяк в некоторых вопросах, но защищающий везде и всегда русские интересы. – Я узнал о смерти Аксакова еще вчера вечером и телеграфировал от себя и императрицы Анне Федоровне. Какая горькая весть пришла сейчас из Москвы, Ваше императорское величество. Аксаков скончался сегодня в 7 часов вечера, внезапно, от разрыва сердца. Вот еще утрата незаменимая: немного таких честных и чистых людей, с такою горячею любовью к России и ко всему русскому. Кроме того, с ним сходит в могилу целый ряд преданий, унаследованных от прошлых поколений, того же свойства. Место его будет пусто в Москве, и некем заменить его. Новые подрастающие силы – когда-то еще образуются и окрепнут и как-то еще образуются. Здоровье его сильно потрясено было в последние годы, но никто не ждал такого близкого и внезапного конца. 27 янв. 12 ч. ночи. 511 28 янв. 1886 г. Потрясены глубоко Вашим горем и всеобщею незаменимою утратой, весь язык славянский ее оплакивает, его горячая душа нашла себе успокоение и узрела в свете судеб Божиих – судьбы родной земли, о коих всю жизнь печаловалась, а мы осиротели, да помилует нас и да утешит вас Господь. 512 2 февр. 1886 г. Представляемый при сем ... составлен по соглашению с гр. Д. А. Толстым, который признает крайне желательным принятие предположенной меры. Присоединение гражданских похорон или проводов к церковной процессии мало-помалу распространилось у нас и заведено не без тайного намерения установить повод к демонстрациям, которые не раз уже и происходили (как, напр., при погреб. Дост., Тургенева и др.) и причиняли немало затруднений полиции. Между тем ношение венков становится как бы обычным уже делом даже при заурядных похоронах; при малейшем поводе между части, лицами, чиновниками, между военн. уч. зав., студентами и пр. затевается подписка на венок, причем и бедные люди невольно побуждаются к непосильным расходам из ложного стыда или тщеславия. Итак, смею думать, что желательно и необходимо по многим причинам прекращение этого обычая; а первой мысли о сем удобнее всего исходить от синода, так как погребение у нас всегда было и остается в ведении церкви. 513 Предполагалось, но по зрелом обсуждении не отправлено. Не погневайтесь, Ваше императорское величество, за настоящее писание, коим являюсь беспокоить Вас. В настоящее время даются здесь по субботам, в зале дворянского собрания, и приходят уже к концу исторические концерты Рубинштейна. Они составляют событие в музыкальном мире целой Европы. Прошлой осенью и зимой эти концерты происходили уже в Берлине и в Вене и возбудили всеобщий восторг и удивление И в Берлине, и в Вене все сословия общества, начиная с членов царствующего дома, принимали живое участие в этом деле. В Вене по окончании концертов устроен был Рубинштейну праздник, в коем приняли участие многие из эрцгерцогов и герцогинь Кумберландских. Несомненно, что в настоящую минуту Антон Рубинштейн есть первая величина и первый авторитет в музыке и после смерти Вагнера не имеет себе равного. В музыкальной технике, в совершенстве исполнения никто, по общему сознанию, не достигал такой полноты и такой силы. Имя его популярно в Европе и в Америке; где он ни появится, около него собираются первые таланты в музыке, в искусстве, в литературе, с сочувствием и с уважением к его таланту. Приятно думать, что этот художник, в своем роде господствующий, принадлежит России. По рождению своему, по воспитанию, по семейным и общественным связям и отношениям, по привычкам и образу жизни – Антон Рубинштейн русский и остается в России, несмотря на блестящие предложения, которые не раз делались ему за границей. Кроме того, он человек высокообразованный и благородного сердца, в чем все отдают ему справедливость. Во всех больших городах, где давал он свои концерты, немалое сочувствие привлекал он тем, что, несмотря на труд, которого стоит ему продолжительное и энергическое исполнение, он повторяет каждый из своих концертов даром для учеников и учениц консерваторий и музыкальных классов. То же делает он теперь и в Москве, и в Петербурге. Антон Рубинштейн уже стар, силы его ослабевают. По всей вероятности, и жить ему уже недолго, и настоящие концерты будут едва ли не лебединою для него песнью. Самого Рубинштейна я видаю очень редко и случайно, на концерты его не езжу (нет для того времени и сил) и не о нем теперь забочусь. Но мне кажется, что достойно и праведно было бы и вполне отвечало бы достоинству верховной власти, в смысле покровительства искусству, если бы Ваше императорское величество и государыня императрица удостоили Вашим присутствием один из этих концертов Рубинштейна, показав тем внимание к имени русского художника, знаменитому во всей Европе. Я знаю, что многие, коим дорого русское искусство, будут до глубины души обрадованы таким знаком Вашего внимания. В следующую субботу весь концерт будет занят исполнением Шопена, которого, как мне кажется, любит слушать государыня императрица, а следующий за тем, и последний субботний вечер 15 февраля, будет посвящен исключительно музыке русских композиторов Глинки, Чайковского и др. 6 февр. 1886 г. 514 Очень благодарен за это письмо. Позволяю себе представить на прочтение Вашему императорскому величеству некоторые (очерченные карандашом) места из письма совершенно частного, которое я получил вчера по оказии от графа А. П. Игнатьева. Думается мне, что это неофициальное известие о положении дел по Сибири может представить интерес для Вашего величества. 20 февраля 1886 г. 515 Получите от Танеева 700 р. Очень желательно хотя самых опасных послать в Париж к Пастеру, который очень интересуется именно укушением бешеного волка, так как eiye не имел у себя подобного больного. Брат Владимир был теперь проездом через Париж у Пастера и видел некоторых русских у него. В ночь с 16 на 17 февраля в городе Белом, Смоленской губ., случилось ужасное происшествие. В город ворвался бешеный волк и искусал 18 человек, в том числе священника Василия Ершова, когда он шел в церковь к утрени. Ершов – человек со средствами и, обменявшись телеграммами с Пастером, собирается уже ехать в Париж. Остальные все народ бедный и темный. Толкуют на месте: нельзя ли отправить и их в Париж, но это потребовало бы издержек непосильных, но помощь им во всяком случае нужна. Больница в городе переполнена и могла принять только осьмерых из числа пострадавших. Нужно нанять особое помещение и устроить особый надзор за этими несчастными, при правильном и человеколюбивом уходе была бы еще возможность спасти хотя некоторых. Я получил об этом известие с места и спешу представить этот случай благоволительному вниманию Вашего императорского величества. Не благоволите ли пожаловать на это доброе дело некоторую сумму (напр., 600–700 р.) – деньги можно отправить к председателю местной земской управы, который заботится о больных. Я попытаюсь еще попросить некоторого пособия у двух-трех богатых людей. 21 февраля 1886 г. 516 Занятия мои с его императорским высочеством великим князем цесаревичем начались 11 октября 1885 года и продолжаются в течение 2 часов каждую неделю. Для первого курса избран мною круг общих понятий и сведений, относящихся к так называемой энциклопедии законоведения, с применением к особливому положению слушателя. Так пройдены и разъяснены по возможности общие понятия о праве и отличительных ею свойствах и признаках, о законе и его значении, о системе и разделении прав и властей в государстве, с кратким обозрением общей истории законодательств и кодификаций. Затем пройдена в главных явлениях история русского законодательства с наглядным указанием на главнейшие его памятники, до издания свода законов. После того происходило последовательно обстоятельное обозрение всех томов и частей свода законов, дабы ознакомить великого князя со всеми главными предметами русского законодательства в современном его содержании и составе. По временам мы останавливались, возвращаясь к прежде пройденным предметам, дабы удостовериться, какое об них понятие осталось в уме у цесаревича. 27 февраля 1886 г. В течение следующего года предполагается еще пройти с его высочеством учение о лицах с их правами и обязанностями и о разных родах имуществ, а затем перейти к предметам государственного права, конечно, к изложению учреждений государственных. 517 6 мая 1886 г. Насл. цесарев. Радуюсь, что нынешняя годовщина Ваша соединяется с памятью старой и с надеждой на новую славу русского флота. Да хранит Вас Бог и да благословит ощутить сегодня новую любовь к отечеству и новую веру в грядущие судьбы его. 518 В первый раз в России предполагается положить запрещение на промышленность не только заводскую, но и на отрасль сельской промышленности. Исчисляется гадательно , сколько сахара потребно для потребления на рынке, и запрещается заводам производить более, ибо излишек производства облагается штрафом, очень высоким. В связи с заводскою промышленностью должно быть сокращено и возделывание свекловицы. И все это для того, чтобы искусственно поднять цену на сахар, в особое покровительство свеклосахарной промышленности. Никакая иная промышленность не пользовалась таким покровительством, хотя многие много важнее для государства этой. Не говорим уже о хлебной, но хлопчатобумажною кормятся у нас целые губернии, и в фабричной промышленности был и есть острый кризис от перепроизводства , но никто и не думал его ограничивать. Настоящее предложение основано, по мнению моему, на данных гадательных , указывающих на мнимую опасность от непринятия предлагаемой меры; напротив того, опасности от принятия этой меры представляются мне действительными. Указывают на избыток производства и запасы сахара вычисляют в 2 700 000 пуд. Но странно видеть опасность в этом избытке. Всякое производство ведется разумно с запасом. Всякий завод должен иметь запас, на случай хотя бы неурожая свекловицы в будущем году. Указывают, что в случае непринятия меры казна не получит ожидаемой суммы акциза. Позволительно усомниться в этом, потому что сахар непременно будет потребляться, следовательно, и производиться. Говорят, что многие заводы закроются или сократят производство. Сомнительно, чтобы закрылись солидные заводы, но закроются несолидные , т. е. рассчитывавшие на спекуляцию от повышения цен на товар и на акции. К несчастью, все свеклосахарное дело испорчено у нас акционерною горячкой 60-х годов. Основались акционерные общества с расчетом на большие дивиденды; сами они не сеют свекловицу и ведут дело нехозяйственно; многие из них держатся лишь благодаря покровительству и достигают значительных дивидендов на свои акции. Если и закроются такие заводы, не беда. Но правительству, издержавшему уже столько миллионов на это покровительство, пора остановиться. Говорят, что рабочее население потерпит от сокращения производства при падении заводов. Но разве не столько же (а я думаю, гораздо более) потерпит оно, когда сократится производство от искусственного возвышения цен? Притом сократятся и посевы. Главная же опасность, которую усматриваю в предлагаемой мере, – это поощрение спекуляции, которая ныне уже возбуждена одними слухами о нормировке. Цены и теперь уже поднялись чрезмерно. Лица, успевшие скупить, ввиду нормировки, большое количество сахара, наживут миллионы, ибо станут определять цену по своей воле и станут господами рынка. Спекуляции открывается широкое поле, когда заранее определено, сколько товара может быть допущено на рынок. Итак, предлагаемая мера в пользу промышленности обратится в сущности лишь в пользу некоторых заводчиков и спекулянтов. Какою же ценою приобретается ими такая выгода? Ценою налога , косвенно падающего на народ, т. е. на всех потребителей, налога, который по меньшей мере простирается до 30 миллионов. 519 14 ноября 1886 г. Я прочел с удовольствием представленный Вами адрес подольского училища для девиц дух. звания с выражением благодарности за дарованное училищу преобразование, мне приятно думать, что оно послужит не только к расширению сведений и к улучшению судьбы воспитанниц по выходе их из заведения, но и к усовершению их в том, что составляет главную цель их воспитания в вере и благочестии, в любви к церкви и отечеству, в чистоте нравов и добрых обычаях; в предстоящей им семейной жизни и деятельности они должны будут передать новому поколению то нравственное добро, которое приняли от воспитавшего их заведения. Прошу Вас передать училищу сердечные мои пожелания успеха в обновленной его жизни. 520 Многоуважаемый граф Дмитрий Андреевич. В воскресенье будет общее собрание славянского комитета. Невольно возникает опасение, как бы тут не вздумали произносить речи политического содержания, что крайне нежелательно при нынешних обстоятельствах. Наверное явится Орест Миллер, а от этого оратора можно ожидать самых непредвиденных выходок. Да и на. П. П. Дурново нельзя положиться. 20 ноября 1886 г. 521 Я не могу соглашаться со всеми доводами, приведенными в записке, тем более, что все сведения, которые я имею с самих местностей, вовсе не представляются такими тревожными. Конечно, если искать затруднений во всем, то трудно дело вести. Военный министр потребовал моего заключения по проекту присоединения Ростовского уезда и таганрогского градоначальства к Области Войска Донского. Рассмотрев этот проект во всей подробности в связи с предположениями особой комиссии, я пришел к убеждению в неисполнимости этой задачи без крайнего вреда для самых существенных интересов общего государственного управления. Каков бы ни был результат предстоящего рассмотрения этого дела в государственном совете, я счел долгом совести изъяснить военному министру со всею откровенностью свое мнение и свое крайнее опасение за последствия предполагаемого слияния совершенно разнородных учреждений. Зная, что Ваше императорское величество изволили обратить особое внимание на это дело, долгом почитаю представить на благоусмотрение Ваше копию с отзыва моего, данного на запрос военного министра. 20 ноября 1886 г. Петербург 522 Копия Отношением от 11 минувшего октября за № 1374 Ваше высокопревосходительство изволите требовать моего заключения по вопросу о присоединении Ростовского уезда и Таганрогского градоначальства к Области Войска Донского. Рассмотрев доставленные при том отношении проект, выработанный высочайше учрежденною для обсуждения означенного вопроса особою комиссией, равно и предположения войскового наказного атамана Войска Донского, я долгом почитаю изложить по сему предмету возникшие у меня при чтении этого проекта важные недоумения. Комиссии, высочайше утвержденной для обсуждения вопроса о присоединении к Области Войска Донского Ростовского уезда и Таганрогского градоначальства, предстояла задача величайшей трудности: начертать в краткий срок нынешнего лета проект слияния разнородных учреждений общего управления Ростовского и Таганрогского уездов с особыми учреждениями Области Войска Донского. Задача эта вообще едва ли разрешима при условии сохранения особых донских учреждений, но во всяком случае для разрешения ее требовалось предварительное и самое тщательное изучение тех коренных и существенных отличий, кои существуют по закону в том и другом учреждении. Лишь при таком условии возможно было начертать сколько-нибудь соответствующие практическим потребностям соображения и понадеяться, что при введении их в действие все отправления органов государственной и общественной администрации будут совершаться при предположенном слиянии разнородных областей, в стройном порядке, без смешения и путаницы. Для сего необходимо было привесть в явственное для себя сознание: каким порядком и на каком основании устроены и действуют по особому учреждению Области Войска Донского и по особым хозяйственным ее условиям органы государственного, общественного и местного управления. Ни по чему не видно, чтобы комиссия приступала к подобной работе, и в сообщенных мне бумагах не помещено, хотя бы в виде справки, сведений по сему предмету, существенно необходимых для разумного обсуждения таких преобразований, коих задача принадлежит к числу самых сложных и трудных для законодателя. Притом еще оказывается, что сведения о сем нелегко извлечь с надлежащею точностью и из свода законов, ибо помещенные во II и XII томах свода учреждения Войска Донского подверглись со времени издания свода значительным преобразованиям. С 1869 года прекращено помещение соответственных новых узаконений по сему предмету в продолжениях к своду, прекращено на том основании, что все эти учреждения пересматриваются в военном министерстве, от коего ожидается (но еще не последовало) новое издание общего положения. Довольно трудно предположить, что без предварительной работы сего рода, которая должна быть совершена при подготовлении дела к внесению в государственный совет, каждый член государственного совета может предпринять для себя затруднительное изыскание и исследование всех постановлений, относящихся к управлению Области Войска Донского. Работа комиссии ограничилась исключительно механическим совокуплением или переименованием должностей и учреждений для предполагаемого слияния, причем все приурочение сделано к должностям и учреждениям Области Войска Донского, а по некоторым предметам, требовавшим исследования и сношения с центральными ведомствами (как-то: по судебной части, по финансовому управлению, по земскому хозяйству), предоставлено еще подлежащим министрам или вступить в соглашение, или составить проекты особых положений. Очевидно, что такого механического, или, так сказать, канцелярского, соединения или переименования должностей и учреждений далеко еще недостаточно для полного их слияния. Оно могло бы еще считаться достаточным, когда бы дело шло о совокуплении или разделении отдельных частей, на одинаковых началах управляемых и состоящих под общим учреждением, наир, при отчислении уездов от одной губернии и причислении к другой. Но в настоящем случае дело представляется совсем иначе. Предполагается соединение частей самого разнородного состава и учреждения, притом с разнородностью самою характерною, основанною на коренном историческом, экономическом и политическом различии быта и учреждений. При таких условиях одно механическое соединение не только не достигает государственных целей, но угрожает последствиями, прямо противоположными сим целям, т. е. расстройством совершавшихся ныне в правильном порядке государственных отправлений. Почитая это дело крайне важным, по беспримерной его новости и по ожидаемым последствиям, я признаю долгом обратить внимание Вашего высокопревосходительства на совсем особливые условия предполагаемого слияния. Область (по прежнему, вполне верному наименованию, – «Земля» ) Войска Донского имеет совершенно особливое и происхождение, и государственное значение, и форму управления в ряду прочих территориальных частей, входящих в состав Российского государства. Так разумело ее до сих пор и законодательство, именуя донское казачье войско « особым государственным учреждением » (см. ук. 2 июля 1871 г. о войсковом капитале). Во всех прочих областях государства территория, входящая в географические их границы, почитается (за исключением собственности, присвоенной частным лицам и учреждениям) непосредственно государственною принадлежностью, входя в общий состав государственных имуществ. Напротив того здесь, по заселении края в течение веков вольными пришельцами, устроившими военный и хозяйственный быт свой в виде казачества донского, – государственная власть признала их особым военно-хозяйственным сословием и отдала им в совокупное, неприкосновенное и исключительное владение особо для них отграниченную территорию, которая вся составляет землю казачью (см. жалов. грамоту императрицы Екатерины II, 1789 года). Притом, по видам политики государственной, строго охраняема была законом и особливая исключительность казаков как сословия, и даже исключительность казачьего владения в Земле Войска Донского, и самое отравление должностей – гражданского даже управления – исключительно казаками. И ныне политика законодательной власти в существе держится тех же начал, – хотя в последнее время допущены частные владения иногородних в Земле Войска Донского, и должности, состоящие в непосредственной связи с центральным государственным управлением (как-то: по судебной, финансовой части и т. п.), занимаются не казаками, – но все местное управление, не только военное, но и гражданское, не только станичное, но и областное, находится в руках местных уроженцев казаков и состоит в общем ведении военного министерства, по части иррегулярных войск. Один уже беглый взгляд на учреждения донского войска показывает значительные, присвоенные казачеству, особенности областного управления. Власть атамана получила особое расширение и особое военно-гражданское значение в интересах исключительно казачества ; областное хозяйство на особых условиях орудует особливым войсковым капиталом, из коего удовлетворяются, при отдельном контроле, многоразличные потребности, отнесенные в других губерниях на счет государственной казны и специальных средств отдельных ведомств; земские учреждения имеют совершенно особое устройство, с сохранением приказа общественного призрения; дворянство подучило отдельное устройство, и сословие торговых казаков образовано совершенно на особых основаниях в связи со служебною повинностью тоже на особых основаниях, лежащею на всех казаках. Благодаря этой обособленности управления, землевладения и цельному – относительно – составу населения Донской области образовался и особый характер, с чертами – достойными, впрочем, всякого уважения – крепкой привязанности к своей земле и с сильным сознанием своего особливого положения и призвания в среде прочего населения. Жители берегов Дона привыкли сознавать себя как бы исключительными хозяевами в земле своей. При такой разнородности учреждений предполагаемое слияние могло бы быть успешно и способствовать правильному течению дел в таком только случае, когда бы особое и исключительное учреждение перерабатывалось в общую форму российских губернских учреждений, но реформа этого рода, т. е. преобразование на общий порядок учреждений донского казачества, не входит в виды правительства. Напротив того, имеется в виду: уездные и городские учреждения, ныне принадлежащие к общему порядку и на нем со времени учреждения о губерниях, т. е. с прошлого почти столетия, возникшие и получившие развитие, – перевесть на непривычные формы управления, соображенные с казачьим бытом и ему лишь свойственные. Эта задача представляется мне неразрешимою, а одно лишь механическое ее разрешение, как предположено комиссией, т. е. посредством приурочения и переименования мест и должностей, не только не принесет пользы, но, по крайнему моему убеждению, принесет вред – и притом не только присоединяемому краю, но и самому казачеству – усиленным разложением казачьего быта и обычая. Нынешняя, правда, причудливая чересполосность Ростовского и Таганрогского уездов с Землей Войска Донского представляет неудобства, с коими, впрочем, уживалось местное управление. Но едва ли желательно, чтобы с устранением этих неудобств установилась вместо географической чересполосности чересполосность административных отправлений и нравственных отношений, – не только неудобная, но, можно сказать, бедственная в смысле государственном. Два города, из коих один есть значительный торговый порт, приобретший важное в торговом мире значение и ставший центром многочисленных сложных торговых операций; другой – представляет единственный на юге пример самостоятельного торгового и промышленного развития и стал в короткое время одним из самых крупных торговых рынков; два узла гражданственности – передаются в ведение казачьего управления и военного министерства. Это явление само по себе представляется ненормальным. Возможно ли ожидать от него добрых последствий? Если б дело шло лишь о замене нынешнего губернатора атаманом с сохранением нынешних учреждений Ростовского и Таганрогского уездов – эта простая замена не возбуждала бы значительных опасений. Но при слиянии учреждений дело представляется в ином виде, и жителям присоединяемых уездов и местным административным и хозяйственным учреждениям придется войти в круг донских областных учреждений, особливого и чуждого устройства. На Дону городов не было, кроме Новочеркасска, состоящего в сущности из 4 станиц: и так города, впервые входящие в состав области, но уже привыкшие к дарованному им порядку городского управления по общему положению, должны будут подчиняться не губернскому по городским делам присутствию в составе, образованном для правильного обеспечения городских интересов, но канцелярии атамана. По исполнению воинской повинности, коей подлежит масса уездного населения, местные присутствия воинской повинности, образованные по общему положению, будут состоять в ведении не губернского присутствия, но канцелярии атамана . Слияние местных финансовых учреждений, орудующих денежными делами на основании общего учреждения, с подобными учреждениями Донской области, для коих издано в 1872 году (полн. собр. зак. № 50960) совершенно особливое положение, – представит множество затруднений. Слияние по уездам действующих земских учреждений с донским Положением тем менее понятно, что это последнее Положение находится в состоянии проекта, еще не рассмотренного законодательным порядком , а в правилах, ныне представленных, предполагается еще вновь пересмотреть этот проект. Нетрудно представить себе, какая путаница отношений произойдет от этой юридической неопределенности в важнейших отправлениях местного хозяйства, возложенных по закону на попечение земства. Чем более вникаю в предполагаемое переустройство, тем более нахожу оснований опасаться этой неопределенности. Ломка существующих учреждений и отношений повлечет за собою и смену деятелей, и значительные расходы. Но важнее всего то, что при неопределенности отношений всякая неисправность или упущение получают в этой неопределенности отговорку или извинение, так что и виновного не всегда легко найти и привлечь к ответственности. Наконец, и это, по мнению моему, всего важнее, – есть повод опасаться, что предложенным слиянием возбуждена будет в среде местного населения такая рознь, о коей доныне не было и помину. Донские казаки – русские люди, на особом положении состоящие, пользуясь своими привилегиями, жили в добром соседстве с русскими же людьми сопредельных уездов. Но они привыкли, более чем какое-либо иное население, считать себя хозяевами в земле своей. Теперь, когда Области Войска Донского, тождественной покуда с Землею Войска Донского, придано будет без изменения ее особых учреждений и без перемены названия значение губернии с присоединением к ней обширных уездов, не состоящих из казачьей земли, с населением, не имеющим ничего общего с казачеством, казачье население получает вид господствующего , а население присоединяемых уездов – вид подчиненного , и сие последнее почтет это конечно умалением прав своих и незаслуженным принижением. И трудно не быть сему последствию, ибо центральной в местном управлении власти трудно будет сохранить за собою то нейтральное положение, которое должно быть с государственной точки зрения необходимым условием всякой власти. Сам закон, и ныне нераздельно связывающий атамана с войском, ставит ему в главную обязанность «наблюдать, чтоб не были нарушаемы или ослабляемы дарованные войску привилегии и преимущества» (II т. св. учр. упр. Казаков, ст. 10). Это, несомненно, останется главною его обязанностью и по присоединении новых уездов. Естественно предполагать, что наказный атаман войска ближайшими к себе людьми в управлении будет иметь казаков, и в настоящем проекте не упоминается ни о каком ограничении власти его в назначении казаков на административные и прочие должности в присоединяемых уездах. Между тем в сем самом проекте самые названия как единиц управления, так и должностей изменяются в звания казачьи (так, исправники переименовываются в окружных начальников, а пристава – в участковых заседателей, земские управы, в распорядительные комитеты). Вышеизложенные соображения тем значительнее, что действие казачьей администрации будет простираться в богатых торговых местностях и в морском порте на предметы, вовсе до сих пор бывшие для нее чуждыми. Обязываюсь обратить внимание Вашего высокопревосходительства и еще на одно важное неудобство, сопряженное с предполагаемым слиянием. Известно, что в Области Войска Донского евреям воспрещено не только приобретать и содержать недвижимые имущества, но и иметь постоянное жительство. Напротив того, Екатеринославская губерния принадлежала к числу местностей, в коих евреям безусловно дозволялось постоянное жительство, и притом издавна разрешение это дано им императрицею Екатериною II сначала в 1709 г., потом подтверждено определительно для Екатеринославской губернии в 1791 году. И так в течение целого столетия селились и распложались в этом краю поколения евреев. Ныне предполагается необходимым запрещение, существующее для Донской области, распространить на всю присоединяемую местность давнего жительства евреев. Исключение допущено для владельцев или содержателей недвижимых имуществ и для записанных в купечество или мещанство. Затем вся остальная масса еврейского населения, конечно весьма значительная, должна быть принудительно выселена, а к этой массе принадлежит, конечно, большинство бедного и бездомного населения. Можно представить себе, сколько затруднений сопряжено будет с этим выселением, причем правительству несомненно придется нести расходы для вспоможения совершенно неимущим. Но вместе с сим Область Войска Донского, в новом ее составе, получает значительное количество оседлых и приписных евреев, да сверх того атаман еще ходатайствует (едва ли основательно), чтоб ему предоставлено было новое право, по усмотрению своему, разрешать вообще евреям и временное пребывание и в других городах области... Невыгода такого дара, приобретаемого казаками, едва ли не уравновешивает все имеющиеся у них в виду выгоды от присоединения к области двух уездов. Кроме вышесказанных неудобств, несомненно, что это преобразование соединено будет с новыми и, может быть, бесплодными для государственой казны расходами, коих меру и определить невозможно, и с запутанностью в расчетах. Хотя в проекте указано из формального расчета штатов выведенное сбережение на 18 т. р. но можно опасаться, что это будет только мнимое сбережение. Новое центральное управление очевидно не в состоянии будет удовольствоваться для своих целей войсковым капиталом и потребует дополнений к нему. Атаман и ныне уже заявляет, что при новом управлении необходимо отпустить « Войску Донскому » из сумм государственного казначейства 70 000 руб. и из доходов гор. Таганрога 44 т., Ростова 37 т., Нахичевани 14 т. и Азова 350 р., а всего до 166 т. руб. Затем несомненно, что при дальнейшем распределении дел между новыми учреждениями и при усложнении производства потребуются и новые расходы. Несомненны неудобства от топографической чересполосицы в границах Ростовского и Таганрогского уездов с Землей Войска Донского, но эти неудобства не столь настоятельны, чтобы следовало из-за них производить, и притом немедленно, столь несовершенное и соединенное с такою ломкою существующего порядка механическое слияние разнородных учреждений. Важнее, по мнению моему, неудобства, происходящие от того, что Ростовский уезд, содержащий так много разнохарактерного и разноплеменного, отчасти бродячего населения, во многих отношениях не удовлетворяющего условиям благонадежности, подчинен, относительно государственной охраны, ведению одесского генерал-губернатора, на дальнем расстоянии. Потому, для лучшего в сем отношении обеспечения, возможно было бы подчинить оный, по предметам государственной охраны, ведению вблизи находящейся власти, т. е. наказного атамана Войска Донского, с устройством в сем городе жандармского управления на общем основании. 523 Копия Приступая к исполнению возложенного на нее поручения, комиссия под председательством тайного советника Косаговского так определила свою задачу. Из разума приведенного высочайшего повеления явствует, что сущность возложенного на комиссию поручения сводится к разрешению трех следующих вопросов: «во-первых, уничтожение чересполосности в воссоединяемых местностях»; «во-вторых, слияние правительственных учреждений (однородных)»; «и в-третьих, возможное обобщение земских и сословных порядков на всем пространстве областной территории». Установление такой программы, вероятно, и побудило комиссию направить ее усилия к достижению возможно полного присоединения, даже слияния , как выражается комиссия. При подобном приеме, само собою, внутренняя сторона дела утратила свою важность, а от нее преимущественно зависит, как решить вопрос о пользе и необходимости мероприятий, поставленных высочайшею заботливостью непременным условием приведения меры в исполнение. Знакомясь с предложениями комиссии, я непрестанно нахожу доказательства того, что при заботливости об удобствах администрации (и то сомнительных) не обращено соответственного внимания на благосостояние и пользу администрируемых. Различные ведомства, за исключением тех, для которых переход Ростова и Таганрога к войску Донскому безразличен (например, министерства народного просвещения и государственных имуществ), вероятно, встретятся при исполнении присоединения в проектируемой комиссией форме с чрезвычайными затруднениями. Со своей стороны, я нахожу, что окончательные заключения комиссии не представляют наилучшего способа удовлетворить пользе и необходимости, на которую угодно было указать государю в попечении об общем благе подданных. Для присоединяемых местностей польза экономического и административного объединения по проекту комиссии будет пересиливаться вредом от потери или ограничения прав. Если для Области Войска Донского присоединение принесет некоторую материальную пользу, то не иначе как в ущерб другой стороне, а потому, до приступления к исполнению планов комиссии, следует убедиться, нет ли других мер, более отвечающих правильности государственного воззрения на равные по возможности права всех управляемых. Притом нужно ожидать многих препятствий, нежелательных столкновений и долгого несогласия между донским и присоединяемым населением, пока оба привыкнут к новым порядкам. Мне кажется, никак не должно быть опущено также мнение многих авторитетных лиц, что для казачества значительный прилив чуждых элементов окажется пагубным и поведет к быстрой утрате отличающих его военных особенностей. В 1867 году покойному государю угодно было обратить внимание на мой отчет по должности таганрогского градоначальника. На вопрос его, каким образом могла осуществиться административная неурядица, на которую я в отчете моем горько жаловался, я отвечал его величеству, что существовавшее административное деление дает повод предполагать, будто, учреждая его, заботились о труднейшем способе успешно выполнять назначение всякой власти хранить порядок между управляемыми и заботиться, чтобы ничто не препятствовало правильному развитию их благосостояния. И теперь я остаюсь сторонником тех, кто видит на месте всю несообразность настоящего административного устроения, но вместе с тем я и теперь не вижу причины изменять мнения о способе устранения вреда, которое неоднократно представлял тогдашним министерству внутренних дел и генерал-губернатору. Мнение мое клонилось к достижению той же цели, которой желательно достигнуть в настоящее время, не без ломки всех порядков и сопровождающих ее невыгод, именно в форме чисто административного объединения под властью войскового наказного атамана. Сама комиссия в выборе наилучшего способа осуществления предначертанной высочайшею волею меры, сколько мне известно, колебалась между полным органическим и собственно административным слиянием. Если бы в комиссии заседали лица, ближе знакомые с коренным отличием воссоединяемых местностей по характеру населения и по всему строю жизни, то она сознала бы всю трудность осуществления на самом деле (не на бумаге) избранной формы. Мнения представителей местных интересов, как видно из объяснительной записки, оставлены без внимания, например мнение председателя ростовской уездной земской управы, состоящего в то же время уездным предводителем дворянства, который предлагал признать ростовское земство самостоятельною земскою единицею. О мнении его в трудах комиссии (объяснительная записка, стр. 33) значится только, что его «нельзя признать уважительным». Благодаря этим приемам стало возможным, что из двух способов разрешения задачи комиссия отдала предпочтение наименее целесообразному и даже наименее удобоосуществимому. Внесение в государственный совет этого важного вопроса указывает, что способ исполнения высочайшей воли представлен на обсуждение государственного совета. В числе членов знакомые с местными условиями обязаны подать свой голос для разъяснения дела. Занимавши несколько лет назад должность таганрогского градоначальника, я позволяю себе высказать следующие соображения. Уже более сорока лет поставлен вопрос о преобразовании управления этим краем. Не касаясь долгой и сложной истории вопроса и обращаясь к нынешнему его положению, должно признать, что никогда не представлялось столь совершенного, как теперь, способа его разрешения благодаря именно предначертаниям высочайшей воли, впервые утвердившей то, что сознавалось на месте, – необходимость воссоединения разрозненных частей того края. Действительно, наилучший способ к необходимому усилению правительственной власти есть соединение родственных по климатическим и экономическим условиям, но существенно различных по истории, преданиям, нравам и обычаям земель войска Донского и соседних невойсковых под главным начальством войскового атамана, облеченного по отношению к не казачьей части властью генерал-губернатора. Такому совмещению должности атамана и генерал-губернатора или губернатора были и есть примеры в других казачьих войсках. Подобным разрешением вопроса не только выполнено было бы то, что государь император соизволил признать полезным и необходимым , но вместе с тем успешнее и более соответственно выражению высочайшей воли и намерений была бы разрешена задача, над которою трудились сорок лет, и такое разрешение не опрокидывало бы существующего строя управления. Для меня несомненно, что подобная мера будет иметь самые благотворные последствия для дальнейшего развития и преуспеяния края и что ее можно легко провести в жизнь, ибо, как справедливо замечает сама комиссия (объяснительная записка, стр. 4), войсковой наказной атаман пользуется в гражданском отношении полномочиями генерал-губернатора и вместе с тем соединяет в себе права и обязанности губернатора. Во всяком случае, если бы и встретилась необходимость в небольших отступлениях в порядке подчинения и вообще с формальной стороны, то, казалось бы, правительству удобнее согласиться на них, чем на предположенное теперь комиссией всестороннее перевершение, происходящее от стремления последовательно уложить все в предвзятую форму. Повторяю, наилучшее разрешение этого вопроса в совершенно новом взгляде, выраженном резолюцией государя императора, доселе не входившем в соображения правительства. Предоставляя себе, если будет на то высочайшее соизволение, войти в различные подробности вопроса, когда он будет обсуждаться в государственном совете, позволяю себе теперь же представить вниманию Вашего высокопревосходительства в немногих чертах некоторые мои общие взгляды. В Остзейском крае, в Царстве Польском и на Литве мы неуклонно преследуем цель ввести общие государственные учреждения, и подобная государственная мера встречает сочувствие русских подданных его величества. Между тем новым проектом на коренной русской земле легко решаются отступить от этого мудрого правила и, по моему мнению, без достаточных оснований, тогда как есть лучший способ осуществления предначертаний его величества административным объединением, указанным выше, и соединением Ростова и Таганрога в одно градоначальство под властью генерал-губернатора – наказного атамана, вместо генерал-губернатора Новороссийского края. Другая обязанность – попечителя азовского судоходства, соединенная со званием нынешнего таганрогского градоначальника и под высшим наблюдением атамана, вместо новороссийского генерал-губернатора, без сомнения поведет к действительному достижению цели, для которой попечительство было основано, ибо никто более казаков не заинтересован в том, что составляет главную задачу этого попечительства, т. е. гирла и Таганрогский залив. При этом, вероятно, понадобится подчинить полицейский надзор в Керченском проливе как единственном входе в Азовское море также власти атамана. При предлагаемом мною способе объединения власти правила охраны представят еще большую гарантию порядка и тем придадут более силы доводам моим против необходимости радикального изменения существующего. 524 Милостивый государь Петр Семенович. Ваше в. пр-во в письме ко мне от 2 дек. изволите сообщить мне, что по делу я высказал лишь мнение принципиально противу существа дела, и потому ввиду выс. пов. о сем присоединении Вы поставлены в невозможность включить. На сие почитаю долгом своего звания в дополнение к прежнему письму моему пояснить: 1 . Что одновременно с отсылкою означенного письма к Вашему пр-ву копия с моего отзыва представлена была мною его имп. в-ву. Государь император хотя не совсем с доводами моими согласился, но не изволил признать мнение моо по сему делу незаконным или противным воле его величества. 2 . Ген. адъютант Шестаков, от коего в. пр-во тоже требовали отзыва, подобно мне возражал противу предположенного комиссией способа слияния учреждений Таганрог, и Ростов, уездов с Областью В. Донского и также, как известно мне, представлял свое мнение на выс. воззрение, причем государь император не встретил препятствия к обсуждению такового мнения в госуд. совете. 3 . Не нахожу в существующем законе объяснения и потому не могу понять, на каком основании один член, госуд. управл. мог бы решительно отрицать как незаконное мнение другого, по долгу звания данное для обсуждения в законодательном порядке. Это предполагало бы некоторую власть одного министра над мнением другого с правом одно принимать, а другое отвергать решительно и исключать из обсуждения. Такого права госуд. учреждения наши не установляют. Итак, если, по мнению Вашего пр-ва, отзыв мой по содержанию своему есть незаконный и не должен подлежать даже никакому обсуждению в госуд. совете, а должен быть вовсе отринут, то не благоугодно ли будет Вам доложить о сем его имп-му величеству, и когда высоч. властью признано будет необходимым изъять из обсуждения все мои доводы и соображения, хотя и в видах госуд. блага представленные, тогда не останется ни для меня, ни для всех прочих мин-ров и членов гос. совета никакого недоумения о пределах власти министра в законодательном порядке. 525 К государю. 11 дек. 1886. Владеть железными дорогами на Востоке – значит владеть фактически страною. Итак, для нас было бы великою силой, когда бы жел. дороги в Турции, Болгарии, Сербии и пр. могли быть в русских руках. Жел. дороги в Европ. Турции и Болгарии, построенные турецким правительством, ныне состоят на 50 лет в аренде у компании австрийских капиталистов. Управляют ими люди, присланные из Австрии. Мне стало известно случайным образом, что есть план пересесть эти дороги в английские руки, при участии английского правительства. План этот может быть приведен в исполнение втихомолку, путями коммерческими (так как всякие акции представляют ценность, подлежащую вольной продаже), подобно тому как Англия втихомолку завладела Суэцким каналом. Это будет зло для России. Напротив, русское прав-во, когда бы решилось действовать подобным же образом, т. е. путем коммерческим, через посредство частных людей, могло бы тоже втихомолку перевесть эти дороги в русские руки. Имея это в виду, я вступил в это дело под видом своего частного комм, интереса и вошел в сношение, конечно, приватное и секретное, с людьми, у коих в руках пружины дела. Как эти дела суть обычные в комм, сфере, то мое участие и не могло возбудить подозрения, тем более, что ныне и подозрения нет на подобные планы русского пр-ва. Вначале оно было, потом сменилось удивлением, как это русское прав-во отклоняется от всех подобных предприятий ввиду явного политич. интереса, с ними сопряженного, а наконец уже на мысль не приходит, что подобная комбинация возможна. Для того чтобы устрани л» всякое подозрение, я выставил вперед посредничество в этом деле голландской биржи. Предположено составить синдикат для ведения всего этого дела, так что оно может получить вид исключительно частного интереса. Итак, я считаю вполне возможным, не горячась и не спеша, обыкнов. комм, путем приобресть акции жел. дорог турецких и болгарских. А затем, чрез некоторое время, с такою же осторожностью и втихомолку, русское прав-во могло бы перевесть эти акции в свои руки. Но для успеха в этом деле требуется совершенный секрет. Вы спрашиваете, отчего я не могу сделать его известным м-ву ин. дел. Оттого, что мы научены горьким опытом. Во-первых, м-во иностр, дел не может соблюсти секретов в этом деле: оно огласится в канцеляриях, оно войдет в переписку – и тогда все пропало. Во-вторых, м-во наверное станет возражать против этого плана, по своему обычаю. Во всех под. случаях мы слышали от него один только ответ: «У нас и без того забот много, а это доставит нам новую. Иностр, правит-ва станут возражать – и что мы им ответим, пойдет переписка – нет, оставьте нас в покое». Министерство во всех под. случаях только мешало устройству на иностранн. рынках тех важных для политики комм. операций, которые иностранцы, напротив того, совершают на нашем рынке свободно и беспрепятственно. Наша Донецкая дорога перешла вся в руки немцев, успевших скупить акции, и управляется из Берлина, а мы не могли устроить нигде подобной операции. Вот почему я не вижу в наст, случае иного способа, как обратиться к личному усмотрению гос. имп-ра. Если его в-ву угодно будет признать этот план полезным для России и подлежащим осуществлению, я с радостью стану устраивать это дело для русск. прав-ва и для пользы государственной, если же его в-во изволит признать почему-либо, что предприятие сего рода не входит ныне в виды прав-ва, я вовсе его оставлю и не стану хлопотать об нем. 526 Ваше высокопревосходительство милостивый государь Константин Петрович. Не желая тревожить вас личным свиданием, считаю, однако, своим долгом представить на благоусмотрение Вашего высокопревосходительства только что полученное мною письмо моего зятя барона Джемса Гирша. Из отмеченных мною красными чернилами нескольких строк этого письма Вы изволите усмотреть, что вопрос был поставлен мною на чисто личную и просто коммерческую почву и что никому и в мысли не пришло предполагать с моей стороны другую какую-либо цель. Я воздержусь от всякого ответа по этому вопросу до получения Вашего благосклонного извещения. Простите великодушно, что позволил себе отнять несколько дорогих минут Вашего времени. Покорнейше прошу принять уверения в глубочайшем моем уважении и безграничной преданности, с коими имею честь быть Вашего высокопревосходительства всеттреданнейшим слугою. 7 декабря 1886 г. 527 При таких условиях я ничего не имею, чтобы Поляков следил за этим делом и, изучивши, представил свои соображения, но, конечно, это ни к чему правительство не обязывает. Я имел сегодня объяснение с Поляковым по предмету, о коем Ваше императорское величество изволили писать мне вчера. Вот что говорит Поляков в объяснение своей мысли. «Заявляя ее, я совсем не имел в виду получить какое-либо решительное согласие его величества на предприятие финансовой операции на счет правительства. Я хорошо понимаю, что это невозможно, да и время для того не приспело, и что решение такого рода предполагает самое тщательное соображение и финансовое, и политическое, при непременном участии подлежащих министров. Цель моя была гораздо проще. Мне только желательно было знать, одобряет ли его величество в существе идею этого рода в интересах России. До сих пор всякий раз, когда подобная идея о приобретении железной дороги на Востоке высказывалась, мы слышали в министерстве один ответ: это невозможно, это не входит в нашу политику. Очевидно, что за этим ответом нечего было и прилагать заботу о деле. Если и теперь его величеству угодно будет отозваться, что дело это во всяком случае для нас неподходящее, я не стану и следить за судьбою той операции, которую имею в виду, ибо, повторяю, что не имею в ней ни малейшего личного интереса. Но если б его величеству угодно было одобрить эту идею в существе, я стану следить за делом . Это ни в чем не связывало бы волю и решение государя императора, равно как и меня не обязывало бы устроить это дело непременно. Я и теперь не могу поручиться, что оно непременно может устроиться, я считаю только это вероятным при известном терпении, искусстве и осторожности. Покуда я, как сказал прежде, успел затянуть дело, заявив, где следует, свое в нем участие, затянул только с той целью, чтобы следить за ним в интересах России. Но если при моем наблюдении и участии наступит в этом деле момент действительной, реальной возможности вступить в него, тогда только, и не ранее, предложение мое получит реальное значение, и тогда, конечно, вопрос о том, вступать ли в дело, потребует решения верховной власти и совещания с министрами». Спешу доложить Вашему величеству об этом объяснении Полякова. Им, кажется, проясняется совершенно естественно возникшее у Вашего величества недоумение, возможно ли немедленно решить вопрос, требующий важных политических и финансовых соображений. 15 декабря 1886 г. Петербург 528 В Моск. Унив. 15 мая 1886 г. ...После окончания последнего номера государь один подошел к эстраде, похвалил и поблагодарил Эрмансдерфера и студентов, выразив при этом желание, чтобы они успевали так же прекрасно в науках, как в музыке, расспрашивал об оркестре и сказал: «До свидания, господа». В актовой зале (где стоят профессора и выстроились по курсам с лишком 600 студентов) государь с императрицей подошел к студентам, остановился и сказал: «Очень рад, господа, что мог посетить университет, благодарю вас, до свидания». Громовое ура было ответом. Сошедши с лестницы в колоннаду (где было выстроено 150 студентов медиков 1 курса и всех курсов филологи), государь с императрицей были остановлены филологами, которые по собственной инициативе успели собрать деньги и купить корзину букетов ландышей, которые и стали бросать к ногам их величеств, а государыня попросила у первого из них дать ей несколько букетов и подавшему дала поцеловать руку, дала цветок, тогда все бросились целовать руки у обоих, ловя цветки, раздаваемые ее величеством. Пришлось попечителю расчистить дорогу. У подъезда хор студентов встретил гимном. Его величество, посадив императрицу, сам обошел коляску и, подойдя к хору, сам продирижировал рукою и сказал: довольно . Затем при наступившей тишине, стоя, окруженный студентами, сказал: «Благодарю вас, господа. Счастлив, что имел время быть у вас. Эго одна из лучших минут моей жизни». Затем расспрашивал о хоре и дирижерах. Затем, когда государь сел в коляску, раздалось ура, и толпа бросилась провожать коляску. Всех студентов было до 1500. 529 И потому предоставление сим наставникам с разрешения правительства права совершать на открытом алтаре таинства, права, принадлежащего исключительно законному священству в прав, церкви, не соответствовало бы достоинству правосл. власти, от коей произвольно отделяют себя раскольники, и служило бы к народному соблазну. Прихожане Рогожек, кладбища не имеют ни повода, ни надобности особливо свидетельствовать о своих верноподд. чувствах, составляющих драгоц. свойство всех русских людей, к коим нераздельно принадлежат и просители. Государь император сохранял и сохраняет неизменную уверенность в искренности их преданности, которая основывается не на принадлежности к тому или другому сословию или учреждению и не на особливых льготах и преимуществах – но на свойственном каждому русскому чувстве любви и верности к царю и отечеству. Просьба раскольников Рогожских в янв. 1886 г. Вас. Михайлов, Фед. Мусорин, К. Солдатенков, Тим. Морозов, Петр Мельников, Дм. Милованов, Тим. Назаров, Андр. Фомин, Наз. Строкопытов, Серг. Ви...канов, Мих. Тимашев, Григ. Клейменов, Федор Медведев, Алекс. Лотригин, Петр Трегубов, Дм. Баулин, Григ. Богомолов, Фед. Буланов, Александр Осипов, Ив. Шибаев, Пав. Рябушинский, Орест Морозов, Карп Рахманов, Ив. Демин, Тарас Соловьев, Серг. Мусорнн, Захар Зеленев, Дм. Винокуров, Мих. Рахманов, Тимоф. Бутин. Резол. государя: «Они совершенно неправы , и следует им объяснить это категорически». 5 января 1886 г. «Объявить выборным раскольникам Рогожск. кладб. Михайлову, Мусорину, Солдатенкову, Морозову, Шибаеву и другим, что принесенная ими просьба, как несогласная с выс. Пов. 12 июня 1856 г., остающимся в своей силе, удовлетворена быть не может. Вместе с тем ваше с-во не оставите разъяснить означенным выборным: 1 . Что хотя по закону 1883 г. раскольникам и разрешается творить обществ. молитву и совершать богослужение по их обрядам как в частных домах, так и в особо предназначенных для сего зданиях, но о дозволении устраивать в своих часовнях алтари и ставить престолы ни в самом законе, ни в журналах г. сов., обсуждавшего проект закона, никаких указаний нс имеется. 2 . Что устройство в Рогожск. часовнях, рядом с запечатанными, других алтарей представляет собою действие самопроизвольное, направленное к уничтожению всякого значения распоряжения о закрытии алтарей, сделанного по выс. воле. 3 . Что на устройство это ни выс. властью, ни м-вом вн. дел разрешение даваемо не было. 4 . Что закон не признавал и не признает за уставщиками, наставниками и др. людьми, совершающими у раскольников требы, никакого духовного сана или звания, а лица эти считаются в отношении к правам состояния принадлежащими к тем сословиям, в которых состоят. Предл. прибавить: «И потому предоставление всем наставникам, с разрешения правит-ства, права совершать таинства на открытом алтаре, права, принадлежащего лишь законному священству в правосл. церкви, нарушило бы достоинство православн. иерархии, от коей произвольно отделяют себя раскольники, ставя на место ее свою, самочинную, – и служило бы к народному соблазну». 5 . Что объявление в разное время рогожек, раскольникам всемилост. благодарности за выражение верноподд. чувств не может давать повода к к.-либо произвольным выводам относительно будто бы признания за лицами, совершающими обряды по расколу, священнического сана. Гос. император вполне уверен в вернопод. чувствах прихожан Рогожск. кладбища, равно как и всех русских подданных, преданность коих не может измеряться дарованием желаемых прав и льгот помимо соображений этих последних с интересами общегосударственными. Вместо сего предлагается: Прихожане Рогожск. кладбища не имеют ни повода, ни надобности особливо свидетельствовать о своих верноподданнических чувствах, составляющих драгоценное свойство всех русских людей, к коим нераздельно принадлежат и просители. Государь имп. сохранял и сохраняет уверенность в искренней их преданности, которая основывается не на принадлежности к тому или другому сословию или учреждению и не на особливых льготах и преимуществах, но на свойственном каждому русскому чувстве крепкой любви в отечеству и преданности Богом поставленному царю. 530 Выписка из письма великого князя Константина Николаевича к статс-секретарю Головнину из Ореанды от 11-го апреля 1886 г. «Сегодня страстная пятница, и в церковь придется ходить три раза: в 11 ч. к царским часам, в ½ 3-го к вечерне и в ½ 6-го к заутрени. Признаюсь, что я сперва несколько беспокоился, как у нас будут происходить службы церковные при нашей более чем скромной обстановке. В Петербурге великопостные службы, особенно в придворных церквах, чуть ли не самые торжественные во всем году. Тут поются самые грандиозные сочинения Бортнянского: «Ныне силы», «Вкусите и видите», «Да исправится», «Чертог твой» и проч., которые доступны только для таких музыкальных сил, которые находятся в придворной капелле, да разве еще в хоре митрополита, некоторых больших церквей – как в Исаакиевском соборе, да у нас в Мраморном, но и в Мраморном cela cloche souvent и не все гладко выходит. К этой торжественности, к этой музыке я привык с самого раннего детства, без нее я себе и представить не мог великопостной, особенно страстной службы. Поэтому я с большим опасением ожидал, как то у нас это будет происходить в Ореанде. Правда, я уже полюбил наши простые обыкновенные обедни, служимые одним священником и одним причетником. К моему великому удивлению и утешению, то же произошло и теперь, на страстной неделе. По-моему, и преждеосвященная обедня, можно сказать, выиграла от отсутствия торжественности, от своей полной простоты. Всю обедню пел один наш причетник Никифор Макаренко, который и отлично и явственно читает, и отлично поет. Он мещанин какого-то городка Курской губернии и посвятил себя церковному служению по внутренней действительной вере. «Да исправится молитва моя» он поет в алтаре вдвоем со священником, стоя все время на коленях, своим своеобразным напевом, ничего общего не имеющим с музыкой Бортнянского, и, разумеется, не по нотам, а эффект выходит превосходный, и в конце концов я нашел, что наша скромная, простая, незатейливая служба гораздо более располагает к молитве, к настроению для говения, чем торжественная с музыкой Бортнянского. Весьма многие здесь разделяют это впечатление. Можно сказать, что наша церковь делается как бы модною, и многие даже из Ялты в нее ездят, несмотря на целых 6 верст горной дороги, и в числе вчерашних причастников было несколько человек из Ялты. Думаю, что мне не нужно говорить тебе, как я был счастлив, говея в моей, мною самим сооруженной церкви. И молитва , и слезы являются тут легко, сами собой». 531 Будьте уверены, многоуважаемый Константин Петрович, что я всячески буду противодействовать проискам московских раскольников. Опасаюсь только, чтобы они не сунулись потихоньку, так что я не буду знать. Впрочем, я предупрежу государя и покажу ему напечатанную ими записку. 4 мая 1886 г. 532 Весьма был обрадован письмом вашим, многоуважаемый Константин Петрович, и тем, что Вы ничего не говорите в нем о Вашем здоровье, из чего заключаю, что оно хорошо, а все-таки жалею, что не посоветовались с Захарьиным. Мне советы и лечение его приносят очевидную пользу. По временам он присылает ко мне из Москвы своего ассистента, который пока остается доволен моею физикою, и главным ее инструментом – сердцем. В последнее время я очень утомился в Петербурге, но теперь не чувствую усталости. Курьеры приезжают ко мне каждую неделю, иногда даже два раза в неделю, но занятия неотяготительны, потому что никто не беспокоит и не отрывает от дела. Здесь в неделю сделаешь больше дельного, чем в Петербурге в продолжение нескольких месяцев. Я успел изучить в подробности весьма сложное дело о волостных судах. Вот уже 15 лет, как оно на очереди и все лежит и не двигается, а крестьяне безобразничают, без контроля и присмотра над этим безапелляционным судом. Занимаюсь также местным управлением, на днях ожидаю Пазухина и буду с ним работать. Государь очень озабочен скорейшим преобразованием местных органов управления и в последний мой доклад много говорил со мною об этом. Письма князя Дондукова о Кипиани я еще не получил, вероятно, пришлют со следующим курьером. Я знаю Кипиани по бестактному оглашению им в прошлом году частного его разговора с великим князем и по несправедливым обвинениям учебного ведомства. Искренно желаю, чтобы минеральные воды принесли Вам пользу, и надеюсь, что так и будет. 2 июня 1886 г. Маково. Потрудитесь напомнить обо мне Вашей супруге. 533 Не нахожу слов, чтобы благодарить Вас, многоуважаемый Константин Петрович, за присланный Вами любопытнейший документ. Тем драгоценнее он для меня, что прислан Вами собственноручно, за что много, премного Вас благодарю. 23 декабря 1886 г. 534 13 февр. 1886 г. Благодарю тебя за присылку катковского выговора, покамест без внесения в послужной список. Чем просто ругаться, он бы лучше сказал, что он считает нужным и полезным сделать, а то смысл его статей для меня по крайней мере непонятен. Порядки госуд. совета осуждаются: 1) За то, что члены критикуют представления министерств, так разве представления эти надо принимать совсем без критики? Она и теперь не отличается энергией. 2) Обвиняется совет в том, что членов мало. Да откуда же их взять? И какую пользу принесет новый наплыв? Кажется, ты сам мне говорил, обсуждая вопрос о назначении членов, что сила в том, чтобы работала канцелярия. 3) Члены совета не несут ответственности за свои мнения. Да такой порядок существует для совещательных учреждений целого света, гораздо хуже было бы, если бы была установлена ответственность за высказывание мнений. 4) В общем собрании не происходит более серьезного прения. Да почему же? Большей свободы обсуждения никогда не существовало, чем теперь. Едва ли найдется хоть кто-нибудь, кто бы решился обвинять настоящего председателя в малейшем стеснении или чем-либо похожем на недостаток самой утонченной вежливости. 5) Обвинение в том, что подчас журналы пишутся медленно, справедливо. Но, во-первых, эти журналы писать надо с большею обдуманностью, чем журнальные статьи, а, во-вторых, существует необходимость к каждому понедельнику что-либо изготовить, и этим иногда задерживаются обширные журналы. Для устранения этого мною заведены протоколы, излагаемые за каждое заседание. Я не отвергаю, что для более обстоятельного и разностороннего обсуждения полезно было бы шире пользоваться тем правом, которое предоставлено председателю, приглашать в думу всякого человека, ближе знакомого с делом, от которого можно получить полезные указания, но воображаю, что завопил бы Катков об ослаблении власти, если бы в совете приняли мой взгляд. В итоге и эта статья и другие на ту же тему имеют одну подкладку, французскую поговорку ôte-toi de là que je m’y mette, т.е. какой бы там ни был совет, хотя бы самый безобидный, а все будет лучше, если государь станет слушать не его, а меня, пишущего газетную или какую бы то ни было иную статью. Идеал для г. Каткова и ему подобных такой: на троне государь, а возле трона Катков и больше никого. Все это в порядке вещей, или, правильнее говоря, страстей, но я не назову этого ни самодержавными, ни консервативными порядками. Тут не оберегается существующий порядок с постепенным и разумным его улучшением, тут преследуется личная, направленная к достижению такого или другого блага цель, у Суворина эта цель деньги, у Каткова власть, а может быть – и то, и другое. Только иной раз это делается под соусом либерализма, иной раз... «под личиною усердия к царю». Все это в порядке человеческих вещей, но не следует разумному и претендующему на твердость правительству поддаваться таким избитым маневрам. Если признать авторитет, значение подобной силы, то декорации могут внезапно измениться, и правительство может оказаться в весьма двусмысленном положении. Всему этому, что касается государственного совета и государственной канцелярии, весьма легко было бы для меня положить конец, но если Бисмарк не пойдет в Каноссу, то еще вернее, что не пойдет кланяться на Страстной бульвар. 535 Секретно 4 июня 1886 г. Полугодовое расписание остается без изменения. Условлено, что с осени Перец будет долговременно председательствовать. Живя на свежем воздухе, нахожу, что на берегах Мойки воняет помоями. Сейчас вернулся из Петергофа, куда ездил откланиваться и куда был послан набросок указа с таким расчетом, чтобы ты его там видел вчера утром, но, как видно, эта моя комбинация не осуществилась потому, что государь остановился на следующих замечаниях: 1) На первой странице отмеченное красным карандашом место слишком напоминает указ 24 января 1885 г. 2) На второй странице слово деятельность представляется государю неуместным, и он полагал бы заменить его чем-либо иным. Все это его величеству угодно, чтобы было сделано тобою вместе с Манасеиным. Хотел было приехать и передать тебе все это словесно, но нашел дома такие мемории, что не знаю, когда отойду от стола, поэтому прошу тебя дать прямо от себя дальнейший ход этой бумаге. Продолжающееся с того времени, по милости Божьей, умножение императорского рода служит отечеству нашему в судьбах его надежным залогом к обеспечению законного преемства верховной власти. Навсегда утверждающие всем членам фамилии нашей принадлежащее каждому достоинство. 536 27 дек. 1886 г. Конечно, так. Кому может эта дрянь годиться? Если я об этом говорил, то потому, что хотел отворить эту дверь, не видя, чтобы другие открывались, говорил еще и потому, что мое безвыходное положение делается чересчур тягостным. Если удосужишься, посмотри выставку ученических работ нашего училища. Весело смотреть, какими шагами умеет подвигаться богатая русская природа. 537 28 дек. 1886 г. Никогда не приходило мне в голову обижаться твоими словами. Я верю твердо в доброе, дружеское ко мне чувство, в течение многих лет не имел никогда доказательств противного и не так глуп, чтобы развешивать каждое слово. Повторяю, мне это и в голову не приходило. Получив в руки одновременно с твоим ответом и письмо твое к моей жене и догадываясь о его содержании, я вскрыл его. Должен я тебе сказать, что размеры благотворительности жены моей и притом истинно христианской благотворительности, вполне сокровенной, доходят до невероятных размеров. Что касается, в частности, до женщины, о коей ты пишешь, то и для нее было сделано чрезвычайно много, и поведение ее было в отношении благотворивших ей далеко не безупречно. Что же должно служить ей оправданием и основанием новых требований? Твое вмешательство ли? Да ты сам говоришь, что ее не знаешь. Вообще «родственники и однофамильцы» входят в мои обязанности при обширности нашего министерства раздачи пособий, вследствие того я прошу у тебя извинения, если вовсе не передам твоего письма жене, которая все эти дни удручена преследованиями подобного рода, а получив твое письмо, сочтет обязанностью тебе пространно писать, потому что я знаю ее доброе к тебе расположение. Все это отнимет у вас обоих много времени, и потому я предпочитаю подвергнуться обвинению в неправильности действий. Дружески жму твою руку и прошу тебя верить отсутствию всякой обидчивости у меня с редкими друзьями и всегдашней готовности на бой с многочисленными врагами. 538 12 дек. 1886 г. Общество любителей российской словесности на основании своего устава наподобие прочих обществ имеет право устраивать публичные чтения. В этом отношении нельзя лишить его этого права, не распространив этого лишения на других; но, с другой стороны, каждое общество может только устраивать чтения по предметам своей специальности: математическое – о предметах математических, естественноисторическое – о предметах естественноисторических и т. д. Между тем общество любителей российской словесности вздумало коснуться предмета, вовсе не принадлежащего к его специальности, например о религиозных кружках. Какая же это словесность? Потому я намерен задеть общество с этой стороны и в конце концов постановить, что в случае, когда дело идет о чтении, не касающемся словесности, общество обязано испрашивать разрешения попечителя, а этому предписать, чтоб он в необходимых случаях сносился с кем следует, следовательно, и с духовным начальством, а при недоумении, как поступить, представлял министерству. Как бы Вы думали? 539 Очень хорошо об академистах, напишу попечителям. Сегодня поутру я чувствовал некоторое недомогание, но потом прошло. Грессер сказал сегодня кн. Волконскому, что курсисток, попавшихся 17 ноября, он выслал, но это только тех, которые в противность приказанию не разошлись, а было-то этих девок штук до 200. Они только вовремя разошлись. Бекетов, Андриевский и К-ния подали Волконскому толстейшую записку, панегирик женских курсов. В ней неимоверные натяжки и фальшь. 26 ноября 1886 г. 540 Милостивый государь Константин Петрович. Для меня более нежели отрадно было прочесть Ваш отзыв военному министру. Одно соображение умеряет овладевшее мною чувство – пожалуй, найдутся люди, которые скажут, что мы предварительно согласились. Соблаговолите принять копию моего ответа П.С. Банковскому как воздаяние за выказанное Вами ко мне внимание присылкою Вашего мнения. 8 декабря. 541 Совершенно секретно Записка для памяти. В дополнение к сообщенным сведениям о намерении злоумышленников произвести кражу сумм из Афонских монастырей ныне получены указания, что проживающий в монастыре Руссик под видом иконописца живописец – поляк, носит фамилию Иосифа Заржицкого . 18 ноября 1886 г. 542 Совершенно секретно. Все усилия партии социалистов направлены теперь к тому, чтобы заручиться средствами, и теперь, наконец, по мнению эмиграции, эти усилия должны увенчаться успехом. Из России в скором времени ожидаются две личности, которые отправятся в Константинополь, а оттуда на Афон, где под видом поступления в монашество водворятся в одном из монастырей и употребят все старания для того, чтобы завладеть громадным, до двух миллиардов достигающим денежным капиталом, накопившимся с давних лет в монастыре Руссике. В этом монастыре готовится подкоп, начатый несколько лет назад, которым имел намерение воспользоваться в 1884 г. известный анархист Колмыков, набравший шайку в Болгарии и с нею отправившийся для освобождения Македонии с целью затем пробраться на Афон, но так как он убит был в стычке с турецким отрядом, то это намерение не осуществилось. План подкопа, бывший у Колмыкова, доставлен кружку анархистов с сообщением, что в монастыре Руссике уже более года проживает анархист-поляк, по профессии живописец, специально занимающийся иконописанием, который пользуется там большим почетом и доверием и, не навлекая на себя никакого подозрения, работает над подкопом и обладает самыми точными сведениями о хранилище, где помещается сказанный капитал. Ожидается только прибытие двух упомянутых лиц из России для того, чтобы приступить к делу похищения. Лица эти могут быть снабжены болгарскими паспортами и рекомендацией к пребывающему в Константинополе болгарскому экзарху Иосифу, – для устранения препятствий к принятию их в один из Афонских монастырей. Оба воспитывались в семинарии, принадлежат к духовному званию и хорошо знакомы с церковными обрядами. 543 Конфиденциально Ваше высокопревосходительство высокочтимейший Константин Петрович. Имею честь почтительнейше донести Вашему высокопревосходительству, что путь мой на Афон был труден и медлен, с долгими остановками в ожидании пароходов, с болезнями от сильных морских волнений, а обратный путь пройден скоро, мирно, безболезненно, при попутном ветре. На Афон я прибыл 21 ноября, 22 и 23 молился в монастыре св. Пантелеймона, 24, 25, 26 и 27 путешествовал на муле по Афонской горе и посетил многие монастыри, скиты и келии (в том числе Иверский, болгарский и все русские), 28 и 29 говел и причастился, ночью с 1 на 2 декабря отплыл с Афона; 6 декабря вернулся в Одессу. В Константинополе был у посла, генерального консула, архимандрита Арсения и экзарха Иосифа. Больше всего я занялся монастырем св. Пантелеймона. Игумен монастыря, о. архимандрит Макарий, от всей души благодарен Вашему высокопревосходительству за сообщения, сделанные ему предусмотрительно и вовремя, и решил немедленно принять все необходимые меры предосторожности. Он рассуждает так: если задумано покушение на монастырскую казну, оно может быть проведено в исполнение двумя способами: или захватом в плен монастырского эконома или же игумена где-либо вне монастыря, на дороге, и требованием за них огромного выкупа (подобные факты случались на св. горе); или же поджогом части монастыря, чтобы в общем переполохе заняться грабежом. Но подкопа быть не может, так как монастырь и все его здания построены на каменистой почве, на мелких и крупных взаимно переплетающихся каменных глыбах, внутри толстой каменной ограды и на таком тесном пространстве, при густоте и тесноте населения, что всякое необычное действование было бы скоро замечено. Подкоп считается поэтому невозможным; но случаи появления в монастыре подозрительных людей бывали, и такие люди обыкновенно выпроваживались. Поляка-живописца в монастыре нет. В иконной мастерской занимаются только двое: монах, живущий 25 лет в монастыре, и при нем ученик, мальчик лет 17, грузин. В иконной лавке сидит монах лет 50 от роду. На паспорта вновь прибывающих всегда обращалось самое строгое внимание, а теперь оно усилено. Желающих поступить в число братии держат на испытании от 4 до 6 месяцев и потом уже принимают, назначая на долгие сроки в черные труды, под строгим присмотром и с обязательством ходить ко всем службам церковным. По заявлению о. Макария, Руссик не имеет не только 2 миллиардов, но и двух миллионов; монастырские суммы хранятся в Московском банке, а в монастыре имеется наличными не более 2000 лир (около 20 т. р. сер.), частью у самого о. Макария, частью у о. эконома Павла. В монастырской кладовой самые ценные и удобные для похищения вещи – церковные сосуды; их немало, но особенно дорогих нет. Руссик – лучший монастырь на Афоне по своему внутреннему строю и совершенно русский по духу. Монастырь общежительный. В основу его положены безусловное и полное послушание настоятелю, труд и молитва . Богослужения весьма продолжительны. В праздники они длятся от 14 до 18 часов в сутки; постом тоже. Бдение под праздник св. бл. кн. Александра Невского началось в 6 часов вечера и кончилось в 5-м часу утра. Один псалом «Благослови душе моя, Господа» пелся час с четвертью, пелись все стихи и каждый стих с припевом; пелись все полиелейные псалмы, избранные псалмы и 30 раз величания; 3 раза во время бдения читались поучения. Поют просто, но так сердечно и трогательно, что такое пение, полагаю, способно потрясти даже каменные сердца и неописуемою небесною радостию преисполняет души молящихся. Да, нигде не умеют так торжественно и достойно величия Божия славить Господа, как в монастыре св. Пантелеймона. Молятся на всех ектениях, где по уставу положено, «о благочестивейшем государе нашем»... (поминая при этом поименно августейших особ, что в России оставлено), «о св. прав, синоде», «о святой горе сей, о святой обители сей, об отечестве нашем и всяком граде и стране» (султана не поминают). Ваше имя, имя супруги Вашей Екатерины Александровны, Владимира Карловича поминались на всех великих и сугубых ектениях и при великом выходе на литургии. А сколько молебнов за Вас отслужили! В монастыре служится ежедневно, в разных церквах, не менее шести литургий, а в праздники от 12 до 18. Сам отец Макарий служит литургии ежедневно в течение почти 30 лет, исключая лишь случаев, когда бывает болен. Всех церквей в монастыре и его скитах свыше 40, больших и малых (параклисов). Сведения о других русских обителях, об отношениях к ним греческих монахов, о способах разрешить и удовлетворить просьбу грузин относительно Иверского монастыря, о необходимости и средствах устроить в Константинополе русскую школу позвольте мне представить уже по возвращении в Петербург. Вчера вечером, 7 декабря, пр. Никанор передал мне Ваше письмо и другие бумаги, касающиеся моей командировки в Могилев. Новое поручение приемлю с покорностью, с глубокою благодарностью за оказанное мне доверие и с упованием, что Господь не лишит меня своей помощи к благоуспешному исполнению возложенного на меня весьма нелегкого дела. Сегодня же выезжаю из Одессы. От всей души пожелав Вам крепкого здоровья и мощи духа к твердому и мужественному перенесению житейских скорбей, с безграничным уважением и искреннейшею преданностью имею честь быть Одесса. 8 декабря 1886 г. При сем прилагается письмо о. Макария. Владыка Одесский Никанор свидетельствует Вам глубочайшее почтение. Получено мною от его п-ства К. П. Победоносцева семьсот рублей в пособие для поездки на Афон – 5 ноября 1886 г. 544 Военный Министр. По главному управлению казачьих войск. 2 декабря 1886 г. № 1704. Милостивый государь Константин Петрович. Ваше высокопревосходительство в письме ко мне (20 ноября сего года, № 5341) по делу о присоединении к Области Войска Донского Ростовского уезда с Таганрогским градоначальством изволили лишь высказать мнение принципиально противу существа дела, т. е. противу самого присоединения означенных местностей к Донской области, не касаясь правил, проектированных по исполнению этого дела комиссией тайного советника Косаговского. Ввиду того, что на присоединение названных выше местностей к Донской Области, как уже известно Вашему высокопревосходительству, последовало высочайшее повеление, я, со своей стороны, поставлен в невозможность включить высказанное Вами в письме № 5341 мнение в то представление, которое мною будет внесено по означенному делу в государственный совет. Уведомляя об этом Ваше высокопревосходительство, имею честь просить принять уверение в совершенном моем почтении и преданности. 545 Милостивый государь Константин Петрович. Получил сейчас Ваше письмо от 9 декабря и узрел, хотя и поздно, что ответил Вашему высокопревосходительству не то, что хотел. Я резолюцию дал такую: «Так как обер-прокурор мне лично говорил, что при обсуждении сего вопроса не будет в государственном совете, и так как государь император уже высочайше решил вопрос о присоединении, то спросить его высокопревосходительство, желает ли он, чтобы я его отзыв приложил к представлению, или же нет». Несомненно, я виноват, что не прочел письма, мною подписанного, но прошу не ставить мне это в такую вину, будто я хотел уронить достоинство и власть министра. – Не делай другому, чего себе не желаешь. Заключая из письма Вашего, что Вам угодно, чтобы отзыв Ваш был приложен к представлению, я так и сделаю. Мне крайне совестно, что я, не желая того, провинился против Вас, и прошу забыть это. Пользуюсь случаем уверить Вас в чувствах отличного уважения, с коим имею честь быть 6 декабря 1886 г. 546 Милостивый государь Константин Петрович. Долго живя за границею и опасаясь прогневать государя, желаю сердечно изъяснить причины, против желания моего жить в С.-Петербурге задерживающие меня: во-первых, находиться вблизи высочайшего присутствия, во-вторых, посещать по обязанности своей государственный совет и, в-третьих, жить с родными и знакомыми, друзьями. Вследствие постигшего меня почти смертельного апоплексического удара я был лишен языка и с горестию полагал необходимым оставить службу, но мое прежнее сильное здоровье и постоянное лечение неожиданно помогли мне оправиться, но все же, чувствуя себя в необходимости продолжать лечение и ежегодно ездить на германские лечебные воды, желал быть уволенным от должности генерал-губернатора и командующего войсками в Финляндии и остался лишь по особенному желанию и приказанию всегда благодетельствующего мне покойного императора, но суровый климат и жестокие холода постоянно производили на меня дурное влияние; по восшествии на престол ныне царствующего государя, узнав из достоверного источника, что его величеству благоугодно заместить меня графом Гейденом, я считал, что я могу, без высочайшего гнева, подумать о своем здоровье и всеподданнейше просить моего увольнения и позволения отправиться за границу для необходимого лечения и посещения лечебных вод. Я избрал Баварию, место рождения и молодости моей жены, потому что я избегал Париж, Лондон, Вену и Берлин, где развлечения нам обоим не под пору, ибо жене моей 76-й год, а я по болезни моей должен жить тихо и скромно, вне всяких житейских треволнений. Я отбросил все визиты, никого почти не знаю, и живу совершенно по совету докторов, семейною, одиночною жизнью, устроил себе русскую церковь, приобрел достойного священника, из монахов, выучил четырех здешних певчих отлично петь обеденную, семидесятную и Пасхальную службы и молюся о будущей жизни, которая уже недалека, ибо я постоянно горячо прошу Бога не пережить моей жены, а так как ей 76-й год, то, вероятно, жизнь ее недолга, и надеюсь, что дни мои сочтены. Не найдете ли удобный случай представить эти обстоятельства мои на высочайшее воззрение и доложить государю, что я, хотя и вопреки моей воле нахожусь за границею, я душою и телом русский , и доказательством медицинского суда, я даже не мог проститься с моим отцом и присутствовать при отпевании его тела, и что я теперь ищу продать мою прекрасную дачу Аркадия , близ Варшавы, так как мне и жене моей очень трудно так далеко туда ездить. На все воля Божия . Мюнхен. 8/20 марта 1886 г. 547 26 мая 86. Как Ваше здоровье, душевно уважаемый Константин Петрович? Я мало-помалу поправляюсь, хотя и чувствую себя еще очень слабым. Сегодня я хотел посетить Вас, но поездка в Петергоф до того меня утомила, что я не в силах исполнить своего желания... Вы сообщили мне свой взгляд на предположение о присоединении Ростовского уезда и Таганрогского градоначальства к Области Войска Донского. Со взглядом Вашим я совершенно согласен, но все наши усилия (гр. Толстого, Манасеина и мои) воспрепятствовать осуществлению этого предположения оказались тщетными. Государь, которого всего более смущала крайняя чересполосность приазовской местности (полицейская цель была тут на заднем плане), решил в принципе вопрос в смысле присоединения. При этом постановлено учредить на месте комиссию из представителей различных министерств для составления проекта представления в государственный совет о порядке и подробностях осуществления этого присоединения. Чтобы иметь какой-нибудь шанс для спасения дела, о котором мы ныне судим при отсутствии всяких данных, я представил его величеству, что при разработке подробностей могут встретиться совершенно непредвиденные, чрезвычайные неудобства, и чтобы он позволил в подобном случае дело еще раз представить на его благоусмотрение для получения окончательных его указаний. Государь на это соизволил. Завтра надеюсь Вас посетить и сообщить кое-какие подробности, а пока заочно жму Вашу руку, от души желая Вам скорого выздоровления. 548 10-го октября 1886. Многоуважаемый Константин Петрович. Мне что-то не верится, что восстание в Сербии в пользу Карагеоргиевича так близко. Я сомневаюсь далее, чтобы он мог иметь какие-либо надежды на успех, потому что сербское прав, приняло все меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Впрочем, при настоящих обстоятельствах вещей нельзя ни за что ручаться, и я не премину представить государю присланные Вами бумаги. 549 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Еще в прошлом месяце, не прибегая на этот раз к циркулярам, я приглашал к себе некоторых редакторов и говорил им, чтобы они воздерживались повторять слухи о назначениях. Но что делать, кажется, их от этой болячки ничем не излечишь. Сколько, например, писано было о назначении Вышнеградского. Если ввиду этого упорства прибегнуть к строгим мерам, то ведь, пожалуй, зацепишь тех, кого не хотелось бы карать. «Гражданин» Мещерского, более чем какая-либо другая газета усердствует в распространении известий, которые оказываются неосновательными; в «Дневнике» каждого номера можно встретить что-либо подобное. Я уже и недоумеваю, как тут поступить. Помилуйте, в статье Суворина я не увидал намека на то, что драма Толстого может еще быть допущена на сцену. Напротив, это диатриба против меня, зачем мы дерзнули драму запретить. Или, быть может, автор так переделал свою пьесу, что черное сделается белым, но на этот счет мы не имеем никаких сведений. Я воздержался от всяких сношений с графом Толстым и ограничился лишь официальным извещением, что драме его нет места на сцене. Но вот ведь как у нас делаются дела! Князь Мещерский сам говорит, что не читал пьесы, но это не помешало ему вчера сказать о ней несколько сочувственных слов. 5 января 1886. 550 Милостивый государь Константин Петрович. С глубочайшею признательностью за благосклонное участие к этому делу, заслуживающему особенного внимания, спешу представить вашему высокопревосходительству совершенно секретную справку для личного Вашего сведения и семьсот рублей на поездку доверенного лица. Что же касается другого обстоятельства, по особо приложенной записке, то вопрос этот не только не получил еще официального направления, но, вероятно, затянулся надолго. Во всяком случае я буду иметь честь лично доложить Вам об этом при первой возможности. О получении прилагаемых 700 рублей не оставьте почтить уведомлением 5 ноября 1886 года. 551 Душевно уважаемый Константин Петрович. Если у Вас найдется часок времени, благоволите прочитать мое представление в государственный совет по вопросу о закрытии дверей заседания в новой редакции , изложенной значительно иначе ввиду сделанных Вами замечаний. Я желал бы как можно скорее внести это представление в госуд. совет, ибо не теряю надежды, что мне удастся уговорить А. Половцова устроить рассмотрение его хотя бы в самом конце засед. 30 апреля, 86. 552 Доверительно Поздно вечером 14 мая получена со станции «Волхов» Николаевской железной дороги телеграмма о задержании там двух подозрительных личностей (мужчины и женщины) с 16 пудами динамита; задержание последовало, кажется, в деревне, находящейся около моста через Волхов; предполагается, что означенные личности назвались чужими фамилиями и должны быть из террористической партии. В 4 часа утра, 15 мая, с экстренным поездом едут туда Оржевский, директор д-та полиции Дурново и товарищ прокурора палаты Котляревсвий. 3 часа ночи 553 Путешественники возвратились, тревога оказалась вздором, жандармский унтер-офицер по своей фантазии заменил слово «кладь» словом «динамит»; кроме того, два лица, о коих шла речь, задержаны в 100 верстах от железной дороги. 554 Душевно уважаемый Константин Петрович, если возможно для Вас, сделайте мне одолжение – приезжайте в субботу (25 октября, в час пополудни) в заседание соедин. д-та гражданских законов; будет слушаться мое представление об изменении 620–622 и 624 ст.ст. уст. угол, судопр. т. е. об изъятиях из правил о публичном рассмотрении дел. Мне передавали слухи (быть может, впрочем, и неверные), что представление это встретит сильную оппозицию, и для меня представлялась бы весьма желательною и существенно важною Ваша авторитетная поддержка. Ночь на 24 окт. 86. Не следует ли мне попросить приехать М. Н. Островского? 555 Душевно уважаемый Константин Петрович, я только что был у Никол. Ив. Стояновского (около 6 часов веч.) и вынес при беседе с ним убеждение, что оппозиция действительно будет сильная. Между прочим, он высказал мысль, что лучше было бы слушание моего представления отложить до понедельника или среды (27 или 29 окт.), потому что завтра слушается в соедин. департаментах (трех) дело о подъездных путях и только по разрешении оного можно будет начать заседание двух департаментов. До понедельника отложить было бы невредно, но в среду я присутствовать не могу, так как должен ехать с докладом к государю. Затем в субботу, 1 ноября, для меня день был бы также подходящий. 24 октября 86. Тороплюсь – пишу совсем голодный, до обеда. 556 Душевно уважаемый Константин Петрович, вчера, по возвращении из Гатчины, я поручил составить по моим заметкам кое-какие отрывочные соображения по сахарному вопросу. Только 10 минут тому назад их успели переписать, и я спешу эти «соображения» переслать Вам в том предположении, что, быть может, Вы найдете минутку их прочитать сегодня и, быть может, найдете в них кое-что заслуживающее внимания в подкрепление нашего мнения. Думаю, что его величество непременно будет говорить с Вами (он спрашивал и меня) по означенному вопросу. 30 окт. 86. 557 Многоуважаемый Константин Петрович. Дело действительно весьма важное, и мне на днях приходила мысль о желательности Вашего участия, но для приглашения нужен был повод и Ваше согласие, а между тем я полагаю, что первое заседание будет предварительное, справочное. Притом оказывается, что завтра в соединении трех деп. будет слушаться дело о подъездных путях и едва ли останется время на доклад дела о гласности, которое я поспешил назначить только по желанию Никол. Авксентьевича. Посылая Вам записку министра, прошу уведомить, не лучше ли перенести доклад на среду, 29 октября, так как в понедельник, 27, Вы, кажется, не свободны. 24 октября 1886 г. 558 Многоуважаемый Константин Петрович. Я виделся с Н. А. Манасеиным. Дело о гласности будет доложено 27 октября в понедельник, так как мне сказали, что Вы обыкновенно свободны в этот день. 24 октября 1886 г. 559 Многоуважаемый Константин Петрович. Очень Вам благодарен за присланную записку. Сообщу ее Ивану Давидовичу, в руках которого все ремесленное образование. Что же касается Вашей заметки о бумажных деньгах, то она меня обрадовала, потому что Вы расходитесь во мнениях с Н. П. Смирновым , который на 51 стр. своей записки говорит: «Кредитный рубль не деньги» и т. д., с чем я согласиться не могу. 6 января 86. 560 Министр финансов. Милостивый государь Константин Петрович. Имею честь сообщить Вашему высокопревосходительству, что государь император, как уведомил меня статс-секретарь Островский, изволил одобрить мою мысль о совместном обсуждении с членами меньшинства – Вашим высокопревосходительством, министром внутренних дел и управляющим министерством юстиции – вопроса о способах оказания помощи свеклосахарной промышленности в настоящем тяжелом ее положении. Не изволите ли Ваше высокопревосходительство признать возможным завтра, после заседания комитета министров, иметь по этому делу совещание в одном из помещений государственного совета? Покорнейше прошу Ваше высокопревосходительство принять уверение в отличном уважении и совершенной преданности. №3123. 10 ноября 1886 г. 561 Вчера, искренно уважаемый Константин Петрович, я надеялся видеть Вас в комитете министров и переговорить о Вашей записке по сахарному делу. Она меня очень заинтересовала. Правда, в ней возлагается на казну очень трудная и рискованная операция хранения и продажи сахара за свой счет, на что министерство финансов едва ли согласится. Но, видоизмененная в этой части, комбинация Ваша, по моему мнению, принесла бы сахарному рынку облегчение не меньшее, в сравнении с тем, что предполагалось большинством, и потому могла бы служить хорошею почвою для дальнейших соображений и соглашения. Но научите меня, что мне делать с Вашей запиской. Дело не в моих руках, а у Николая Христиановича. Могу ли я передать ему записку как Ваше мнение? По просьбе М.Н. Островского, я сообщил ему изложение той мысли, которую я заявлял в нашем совещании. Ваш проект делает для сахарозаводчиков больше, чем мой, но вовлекает казну в весьма трудную операцию. Может быть, из соединения обоих вышло бы что-либо подходящее. 19 ноября 1886. 562 Посылаю ответ Рихтера. За Боткиным действительно посылали, но, слава Богу, цесаревичу не хуже. Течение болезни нормальное, не нравится мне только температура, которой пора бы дойти до нормы. Боткин советует переехать в Гатчину. Цесаревича я видел сегодня утром: он весел, но бледен и похудел. Письмо Ваше относительно... Вам, вероятно, об этом скажут слово. Дело слишком серьезное, чтобы о нем молчать. 27 сентября. 563 Пол. 9 июня и отвечено. Многоуважаемый Константин Петрович. Пользуясь правом, данным мне Вами, обращаться за советом в минуты сомнения, решаюсь Вам надоедать даже во время лечения, дело не спешное, имеет значение принципиальное, так что волноваться Вам не придется, хотя в конце проекта доклада Вы прямо названы. Дело в том, что, докладывая государю прошение Граббе и испрашивая соизволения его направить в департамент государственной экономии для рассмотрения его совместно с представлением К. П. Поссьета, я полагал и, признаюсь, остался при своем мнении, что я поступаю правильно; по толкованию А. А. Половцова выходит, что я как бы подвел государя, испросив резолюцию, которую нельзя привести в исполнение, а дело государственной важности осталось не разъясненным. Согласитесь, дяинька, что оказываются две весьма веские причины желать узнать, кто прав, кто виноват и чем мне руководствоваться в будущем. Не браните, а подумайте и сообщите Ваше решающее мнение. Прилагаю, кстати, письмо ко мне Граббе, раскрывающее некоторые dessous de cartes; подробности эти доказывают совершенно частный характер этого письма, не знаю, насколько они верны. Там, на Кавказе, Вам, может быть, легче их проверить. Еще раз усердно прося Вас на меня не сердиться за то, что не даю покоя даже в Кисловодске, крепко-накрепко жму Вашу руку. 2 июня. 564 Конфиденциально Милостивый государь Константин Петрович. Государь император, желая пожаловать к 1 января председателю комитета министров, статс-секретарю Рейтерну, свой портрет, алмазами украшенный, высочайше повелеть мне изволил просить Ваше высокопревосходительство заняться составлением рескрипта по случаю сего пожалования и затем проект такового рескрипта препроводить к его величеству на утверждение. Означенную монаршую волю я предполагал передать вам лично, немедленно по получении мною сегодня вечером высочайшего по этому предмету повеления. Но, не застав Вас дома и узнав, что Вы уехали в Гатчину, спешу письменно исполнить возложенное на меня государем императором поручение при засвидетельствовании Вам, милостивый государь, истинного моего почтения и преданности. Р. S. Могу ли просить Вас известить меня парою строк о получении сего письма. 18 декабря 1886 г. 10 ½ час. вечера. 565 Милостивый государь Константин Петрович. Исполнив любезное поручение Ваше, я позволяю себе обратить особенное Ваше внимание на помещенное мною обстоятельство о понижении концессионной цены железных дорог. В начале большого труда стоило вызвать предпринимателей, и множество предприятий расходились, не приступив к делу. В возможность доходности наших дорог никто не верил – гарантированные акции Московско-Рязанской дороги стоили около 60 руб. за 100– я отлично помню это время. После быстрой наживы фон Дервиза, Мекка и Полякова, напротив того, сделался ужасный наплыв. Некоторые высокопоставленные лица воспользовались этим и почти гласно стали раздавать концессии. Я помню заседание комитета (одно из первых после назначения меня начальн. отд.), когда Рейтерн приехал с проектом правил о раздаче концессий не иначе как по конкуренции в запечатанных конвертах. Я помню сенсацию, произведенную этим актом, глухую оппозицию некоторых членов. Последствием было падение концессионной цены с 80 т. р. на 40 т. за версту. Я также недаром упомянул о Чевкине и Татаринове. Полезно напомнить об этих бескорыстных деятелях, подобных которым теперь слишком мало. Кроме того, эти три человека шли в общей неразрывной связи к одной цели. Нельзя приписать Рейтерну то, что делалось сообща. Что кредит был поднят – тому свидетелями котировки; при вступлении им в управление финансами государственные пятипроцентные бумаги стоили около 65 р. за 100, а в конце почти al pari. Кроме того, мало кто знает, что месяца за 4 до его назначения директор кредита, канцелярии Гагемейстер, во время поездки за границею, выразился, что месяца через четыре Россия сделается несостоятельною, за что чуть было не был уволен от службы. Покойный же Милютин серьезно это предполагал. Вообще мне кажется, что неправды я не сказал, ибо о значении сведения росписей с остатком упоминалось и в рескриптах. Везде говорится о болезни глаз потому, что еще при временном назначении гр. Палена председатель очень хлопотал, чтобы в указе было говорено о болезни глаз (а не головы). Наконец, позвольте обратить Ваше внимание на то, что необходимо, чтобы Вы (или кому угодно будет поручить) написали м-ру двора о доставлении портрета, ибо граф Воронцов предварительно испросит указания государя, какой цены угодно его величеству пожаловать портрет. Крайне было бы желательно, мне кажется, чтобы рескрипт был послан через меня утром 30-го. Он мог бы быть прочтен в заседании комитета. А что председатель новый будет назначен лишь 1-го, это не беда. Прежние председатели все умирали в должности, и новые не назначались раньше дня похорон. Для переписки рескрипта, само собою разумеется, в распоряжении Вашем состоит канцелярия комитета. 21 декабря 1886 года. 566 Управляющий делами комитета министров. 23 октября 1886 г. № 1951. Милостивый государь Константин Петрович. Имею честь уведомить Ваше высокопревосходительство, что сообщенное Вам, в печатном экземпляре, дело о мерах к улучшению положения свеклосахарной промышленности, по высочайшему повелению, назначается к слушанию в заседании комитета 28 сего октября. К сему считаю долгом присовокупить, что его императорскому величеству благоугодно было выразить высочайшую волю о том, чтобы пересмотр означенного дела был произведен в личном присутствии г. г. министров. Примите уверение в отличном уважении и совершенной преданности. 567 Глубоко тронутый участием Вашим, достойный не почтения, а почитания и любви, Константин Петрович, я позволю себе сказать, что правильным исходом дела доставится: 1) Польза правительству скорейшим, противу казенного способа, переустройством Сурамского перевала, что при нынешнем политическом горизонте имеет особое значение. 2) Обеспечится несчастная государственная казна от передержек, сопровождающих все дороги, строящиеся правительством. 3) Исчезнут без следа из архива частной конторы бумаги, известные Вам в копиях. 4) Спасет от незаслуженного по совести разорения Палаш-ковского и Бунге. 5) Будет иметь немедленным последствием постройку моей железной дороги, а следовательно, устроит мое и моей семьи благосостояние. 28 сентября. 568 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Я передал Рихтеру слова Ваши о том, что предстоит ему сделать для того, чтобы прошение Граббе (находящееся теперь у государственного секретаря) было по высочайшему повелению передано в комитет г.г. министров. Но Вы сами знаете и благонамеренность Рихтера, и его незнание всех тонкостей канцелярских приемов, и я боюсь, чтобы при очевидном нежелании г. Половцова отослать прошение графа Граббе в комитет г.г. министров г. Мамонтов со своей стороны не посодействовал ему в этом. Ведь сами же вы заметили, что Рихтер мог испросить высочайшее повеление в конце июня, по получении от Вас письма из Кисловодска. Ввиду всего этого не посетуйте на меня за то, что я прибегаю к Вам и неотступно прошу Вас не дать испортиться несчастному делу в то время, когда столько уже сделано Вами для торжества правды. 10 октября. 569 Глубокочтимый Константин Петрович. Окончить наш разговор так, как он окончился, было бы лицемерием, ибо Вы меня не убедили, а я Вас. При взаимном же уважении нашем это указывает, что я Вам не представил убедительных доводов в том, что не следует назначать в высшее правительство такого человека, в котором не существует чувства, называемого совестью, по единогласному отзыву всех, имевших с ним дело, что далеко не равносильно с репутациею взяточника. Вы же не могли убедить меня в том, что у него есть русская жилка, выразившаяся поддержанием русского банка в Галиции, так как пожертвование это показывает, что группа лиц, проводивших его в министры, верно сообразила способ сделать его симпатичным Вам, воспользовавшись счастливою случайностью отношений к славянскому обществу и к Вам – почтенного Владимира Карловича. Не могу же я уйти от Вас с мыслью, что между нами есть недоразумение. Я Вас почитаю и дорожу Вами не только как единственным государственным человеком и честным и богато одаренным от Бога, но и смотрю на Вас, как на подвижника, работающего до изнеможения на пользу родины и сердечно привязанного к государю; не могу не сказать, что удручал Вас разговорами о В. потому, что публика, даже близкая к престолу, сохраняет убеждение, что Вы одни могли бы остановить его назначение. Горячо желаю, чтобы последствия оправдали Ваши соображения, а не мои убеждения. 23 декабря. 570 Н. А. Новосельский принес этот проект в 1886 г. Болгарскому народу император всероссийский. По отречении от престола князя Александра Баттенбергского я послал в Болгарию генерала Каульбарса, поручив ему узнать истинное положение вещей и настроение умов в стране. Вместе с тем я уполномочил его удерживать фактическое правительство от поспешных решений и излишеств, возможных в смутное время. Благо народа и справедливость требовали, чтобы созываемое для избрания законного правителя великое народное собрание могло служить вполне свободным и полным выражением народной воли. Для этого надо было дать время успокоиться умам, возбужденным недавним государственным переворотом и событиями, быстро за ним следовавшими, равно забыть домашнюю распрю и приготовиться к великому делу избрания верховного вождя, как готовятся к жертве Богу, – примирившись прежде с братом своим. Сожалею, что выборы в великое народное собрание состоялись без предварительного замирения партий и с поспешностью, которую я желал предотвратить для блага болгарского народа. Удостоверившись, что время и обстоятельства, при которых выборы были произведены, не дают им права считаться всенародными и свободными, объявляю их недействительными. Никогда не признаю решений великого народного собрания, в нынешнем его составе, имеющими государственное значение, в каком бы смысле они ни состоялись и по каким бы предметам ни были поставлены. Генерал Каульбарс мною отозван, как окончивший свою миссию. Все еще надеюсь на водворение в Болгарии внутреннего мира, порядка и законности без помощи внешней силы, чем только народ болгарский и будет в состоянии доказать свою зрелость к самоуправлению. Я ценю искренний патриотизм болгар, на котором зиждется братская любовь к ним православного русского народа, но отвращаюсь от двоедушия и, неизменно сочувственно относясь к делу болгарской независимости, не перестану противиться царству интриги под личиною народной воли. 571 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Совершенно неожиданно выдвинулась кандидатура принца Вольдемара на болгарское княжение. Есть опасность, что кандидатура эта окажется не неугодною нашему двору. Говорю: опасность, потому что худшего исхода из теперешних наших затруднений невозможно было бы придумать. Датский король, судя по телеграммам, отклонил выбор Тырновского собрания, не признаваемого Россией законным. Это весьма естественно, но он сказал, что не принимает кандидатуры своего сына «при нынешних обстоятельствах». Значит, при перемене обстоятельства он примет ее. Каково бы ни было личное достоинство принца Вольдемара, прошу принять в рассуждение только то, что он протестант, женат на Орлеанской принцессе римско-католического вероисповедания и что папская диспенсация, как всегда в подобных случаях, дана была лишь под условием, что дети будут воспитываться в римско-католическом законе. Итак, мы водворим в освобожденной нами православной стране на востоке, где Россия есть Богом поставленная охранительница православной церкви, что единственно дает там России значение и силу, – водворим католическую династию. В Румынии, где мы это допустили, королевская чета, по крайней мере, бездетна. Это хуже, чем принц Александр Баттенбергский. То зло временное и случайное, а это в самом корне подрывает значение России на востоке, и это не может быть искуплено никакими другими выгодами. Кандидатура принца Вольдемара есть самая коварная махинация наших врагов и так называемых «друзей». Эта самая пригодная кандидатура для Англии и Австрии, и нет сомнения, что она была выдвинута вследствие соглашения меж ними с участием Бисмарка. Это так заботит и мучит меня, что я ни о чем другом думать не могу, но прежде всего хотел излить перед Вами мою душу – the ageny of my soul. Москва. 2 ноября 1886 г. 572 Глубокоуважаемый Константин Петрович. До меня дошел ошеломляющий слух из источника, заслуживающего доверия, что председателем комитета министров назначается Бунге. Событие это произведет одуряющее впечатление на весь крещеный мир. Неспособный министр, причинивший столько вреда стране, не просто удаляется, или хотя бы с заурядным почетом, но возводится на высоту, далее которой идти некуда. Не знаю, в какой мере может быть полезен или вреден признанный неспособным министр в должности председателя комитета министров. Но Бунге, при всем его ничтожестве, имеет некоторое принципиальное значение. Известная лжелиберальная партия считает его своим. Самый дурной по духу орган – «Русские Ведомости» – прямо высказывал это. Да он и сам не скрывал этого. В его полемике со Смирновым он довольно ясно выставился в этом смысле. Я не говорю уже о симпатиях его в правительственных и профессорских сферах. С его возвышением не поднимется ли снова дух этой партии, не оживятся ли их надежды, не чувствуют ли они себя некоторым образом во власти или близкими к ней? Как же хотеть, чтоб дела наши шли хорошо? Да что толковать о наших делах! Сообщаемое мною известие, по всему вероятию, для Вас уже не новость. Но так как это решение и для самого Бунге, сколько мне известно, неожиданно, то могло родиться внезапно. Повторяю, я получил его из хорошего источника. Воскресенье, поздний вечер. 573 Многоуважаемый Константин Петрович. Надеюсь, что Вы не приняли за обиду несколько резкие мои слова во вчерашнем заседании в защиту гласности суда. Будучи непоколебим и вполне искренен в своих убеждениях, я выше всего ценю эти качества и в других, а потому глубоко уважаю и Вашу стойкость в отстаивании Ваших убеждений, хотя они в данном случае оказались диаметрально противоположными моим. Правда, я вовсе не был приготовлен встретить в Вас противника гласности по принципу, полагая, что Вы стремитесь только оградить суд от всякого рода скандалов, как политического так религиозного, нравственного и семейного характера, и в этом отношении вполне Вам сочувствовал. Но, признаюсь, я не думал, что Вы так решительно признаете гласность суда вредною, особливо в наше тяжелое время, когда Вам лучше, чем кому-либо, известно, что своекорыстие все наглее поднимается по ступеням общественной лестницы выше и выше и встречает беззастенчивую, сильную поддержку в таких сферах, где это наименее желательно. Чем же обуздать это зло, как не страхом перед публичным его опозорением? Знаю, что Вы, лично, боретесь против этого зла, и дай Вам Бог в том успеха. Да ведь один в поле не воин, а гласность является Вам в этом мощным союзником, и слава Богу. Еще раз прошу Вас не сетовать на душевно Вам преданного и глубоко уважающего Вас Воскресенье 2 ноября 1886 г. 574 23 февраля 1886 г. Спешу уведомить Вас, Константин Петрович, что Евтушев-скому гораздо лучше: он начал говорить, хотя и с трудом, и лучше владеет правою рукою. Вообще первая тяжкая опасность, видимо, миновала. Завтра его перевезут домой, уступая настойчивым его просьбам. Не могу достаточно выразить, как тронут я тем добрым участием, которое оказали несчастному больному императрица, государь и их милые дети. 575 Милостивый государь Константин Петрович. В наступающем учебном году предполагается назначить Ваши лекции у государя наследника цесаревича по пятницам от 9 ½ до 10 ½ и от 10 ¾ до 11 ¾, если Вы дозволите сделать эту перемену. Последний урок от 12 до часу желает удержать Николай Христианович, так как у него в пятницу от 11–12 бывает доклад его величеству, и ему желательно воспользоваться приездом этим и для урока. Совесть моя спокойна будет в том только случае, если на эту перестановку урока последует Ваше разрешение. Пятница 6 июня. 576 Неутешительная картина. Копия с письма преосв. экзарха Павла из Тифлиса Только теперь собрался я писать Вам. Все это время я был сам не свой, не по малодушию, от которого Господь меня избавил, а от тяжкой невозградимой потери, мною понесенной, от скорби и негодования по случаю совершившегося злодейства. Негодяй мальчишка (Лагиев по фамилии), уволенный из семинарии по прошению, тогда как его следовало бы исключить из семинарии за вредное направление, очевидно, подкупленный здешними социалистами, убил чрез два месяца по увольнении из семинарии о. ректора, протоиерея Павла Ивановича Чудиецкого , 24 мая, самым зверским образом. В то время, когда о. ректор читал какое-то, поданное ему Лагиевым, прошение, нигде не найденное, негодяй вонзил кинжал сначала в пах, а потом в живот, и, перевернув кинжал, изрезал кишки, и когда смертельно раненый ректор закричал и побежал, он бросился за ним, поранил кинжалом руку жены ректора, старавшейся удержать злодея и взявшейся за кинжал, настиг вновь свою жертву и нанес новую жестокую рану, в шею. На балконе он схвачен одним наставником и помощником инспектора; последнему удалось отнять кинжал и остановить дальнейшее злодейство. Преступник 19-ти лет и очевидно подкуплен здешними коноводами социализма и грузинофильства, хорошо понявшими, что замечательно умный и энергичный ректор, начинавший с корнем вырывать зло из семинарии, – опаснейший их враг, и порешившими избавиться от него. Негодяй убийца, за три дня до убийства, являлся ко мне с просьбой о возведении его в сан диакона, и все думают – с целью убить меня. Он был взволнован, но так близко стоял ко мне, что очевидно не решился на преступление, опасаясь, что при первом подозрительном действии я остановил бы и скрутил бы его. Я сказал ему, что 19-летнего юношу, ничем не зарекомендовавшего себя, я не могу возвести в сан диакона и что для получения даже должности причетника он должен сдать причетнический экзамен. С тем проситель и ушел, и я сдал его прошение с резолюциею о необходимости сдать причетнический экзамен. В самый день убийства убийца шлялся часа два по моему двору и заходил в церковь, очевидно не для молитвы, потому что во время херувимской песни сидел на стуле, с которого согнал его диакон. Думаю, что он, изучивши порядок нашей жизни (он целый месяц шлялся в нашем дворе в качестве искателя причетнической должности, хотя просьбы не подавал), намеревался пробраться ко мне из церкви чрез отпертую дверь, около которой я слушаю службу, и, внезапно напавши на меня, положить на месте. Все это, впрочем, догадки, а не истина несомненная. Но несомненно, что моя смерть от руки злодея обрадовала бы здесь многих, начиная с тех сиятельных подлецов, которые подали Вам докладную записку известного рода. Думаю, что Господь спас меня от смерти по своему неизреченному долготерпению и милосердию, а почил мой достойный ректор. В 11-м часу утра 24 мая инспектор Степанов (мужественный человек) явился ко мне с донесением о совершенном злодеянии. Минут через 10 я уже был в квартире ректора, встретил там докторов, ухаживающих за раненым, узнал от них об опасности ран (они скрыли, что рана в живот была безусловно смертельна и что было изумительно, что ректор не пал замертво на месте, а прожил 2 часа) и поехал к князю Дондукову с сообщением о злодействе. Не нахожу слов для выражения благодарности князю и больной княгине за их теплое участие к нам в этом ужасном деле. И князь, и княгиня отлично знали покойного и глубоко его уважали за выдающийся ум, такт, полную достоинства и назидания жизнь. Князь был потрясен и возмущен злодейством и при мне написал Вам телеграмму о том, чтобы судить убийцу военным судом. Я послал Вам мою телеграмму уже после смерти почившего, из его квартиры, где я остался и для утешения пришедших в отчаяние жены и родных покойного, и для присутствия при первой панихиде по нем. До 12 часов воскресенья 25 мая покойник оставался в закрытом ящике, наполненном льдом. Около 12-ти часов, после особого медицинского (следственного) осмотра его, он был одет, и я, равно наши все присутствующие, были поражены выражением лица, мирным, покойным, озаренным самою доброю улыбкою. Ничего подобного не случалось встречать на лицах умерших. Умер покойный со словами прощения убийцы и врагов. Несмотря на страшные раны, он до последней минуты сохранил сознание. В 5 ½ часов вечера 25 мая был вынос тела из семинарии в Александро-Невскую церковь. Масса народа была при церемонии. Князь главноначальствующий, попечитель округа и все русские представители власти были при проводах тела. Князь Дондуков вел под руку вдову. При погребении 26 мая также все представители власти были в церкви. А 27-го ко мне явилась депутация с выражением соболезнования по случаю понесенной мною потери и негодования против совершенного злодейства. При погребении я сказал краткую речь, которая произвела сильное впечатление, понравилась русским и не понравилась грузинам известного сорта; семинария и грузинская интеллигенция показали себя в самом омерзительном виде. Из учеников едва ли и половина возмущена преступлением, на многих лицах написано злорадство или совершенное безучастие. Грузинская интеллигенция всячески старается обелить негодяя-убийцу, придумывая самые нелепые оправдания злодеянию. Обвиняют покойного в грубости, в жестокости, к которым он по своему характеру был неспособен: русские наставники готовы были обвинять его в излишней мягкости, чуть не в потворстве ученикам. Почивший стоял на средине между этими двумя крайностями: он был мягок к людям, но непреклонно боролся с людским злом, старался исторгать зло в семинарии с корнем. Несколько лет подобной умной и энергичной работы – и он переделал бы семинарию, совершенно испорченную и развращенную его предместниками. Но этого именно и не хотели заправилы нигилизма грузинофильского; они почуяли в ректоре сокрушительную для них силу, и рукою этого нафанатизированного убийцы прекратили эту в высшей степени полезную жизнь. Князь главноначальствующий просил Вас о назначении вдове почившего усиленной пенсии не менее 1500 р. Я присоединяюсь к его ходатайству. Подобная пенсия должна быть назначена не столько для обеспечения вдовы, которая при своем уме и воспитании найдет кусок хлеба себе, сколько для оценки выдающихся заслуг и мученической смерти почившего за благо отечества. О, сколько он работал и как работал! И за эту-то именно работу он и убит негодяями. Все мои поручения он исполнял с умом и трудолюбием замечательными. Русские наставники деморализованы; грузины-наставники смотрят зверями. Особенно негодяем оказался Мекапаров, о котором Вас просил С. В. Керский и о котором Вы просили меня. Это глупец и подлец. Он осмеливается если не прямо оправдывать, то извинять убийцу. Почти всех грузин придется прогнать, если мы не желаем полной деморализации семинарии. По соглашению с князем Дондуковым я положил немедленно распустить семинарию и испытание семинаристов произвесть во второй половине августа. К этой мере побуждает меня, с одной стороны, подъем, быть может, и призрачный духа семинаристов, а с другой стороны, упадок духа русских наставников. Ученики с наглостью, с видом победителя-триумфатора, смотрят на русских наставников и страстно желают немедленных испытаний, надеясь, что наставники не осмелятся оценивать слабые ответы их дурными баллами. Наставники думают, что ректор был только первой жертвой ненависти грузин к русским и что ученики расправятся кроваво и с остальными наставниками, если они будут испытывать строго. И некоторые справедливо замечают, что если семинаристам теперь же произвести слабые экзамены, то и в следующие годы они будут пред экзаменами убивать кого-либо из наставников или начальников, чтобы вновь вызвать слабые экзамены. Между тем ожидание в течение двух месяцев с лишком испытаний будет для них порядочным наказанием и вразумлением. А князь Дондуков думает, что это может содействовать и раскрытию зла: в негодовании на виновников отсрочки испытаний они могут так или иначе выдать их. Во всяком случае в настоящее время экзамены невозможны. Затем нужно принять меры к очищению, к оздоровлению духа семинарии. Во-первых, нужен хороший ректор, и назначение его должно состояться как можно скорее. Я указываю на о. Николая Налимова. Я знаю его за прекрасного человека. Неохотно, конечно, пойдет он в разбойничью семинарию, но что же делать. И я охотно отдал бы свой экзархат за последнюю русскую епархию; но бежать отсюда, когда мне грозит серьезная опасность, было бы трусостью, низостью. Нужно стоять здесь на страже так же самоотверженно, как стоит солдат во время войны на передовых постах. А мне грозит несомненная опасность. Вот какие речи подслушаны между грузинскими негодяями: «Испанцы начали лучше, с епископа, а у нас начали с попа, нужно бы с экзарха». Серьезно или нет сказано это, но во всяком случае характеризуется этим настроение. Но я не думаю оставлять свой опасный пост. Разве нельзя назначить и ректора и не по его желанию? Не всех же будут убивать. Если нельзя будет назначить Налимова, то пусть назначат другого, но непременно умного и твердого. И непременно – монаха. Если такого не окажется, то лучше остаться на временном положении, без ректора. С глупым ректором здесь окончательно можно все расстроить. Во-вторых, во второй половине августа необходимо назначить особую ревизионную комиссию из дельных, энергичных людей разных ведомств. Хорошо было бы, если бы во главе комиссии стал С. В. Керский. Он здесь встретился бы со старыми знакомыми, которые не провели бы его. Из здешних хорошо было бы просить в комиссию полковника (жандармского) Федорова из Эривани. Во время нынешнего путешествия я хорошо познакомился с ним: это дельный, умный, честный деятель, раскрывший уфимские безобразия и армянскую измену. Эта комиссия должна расследовать всю подноготную о семинарии, содействовать удалению из нее вредных элементов и вообще обновлению семинарии. В настоящем своем состоянии семинария не может быть оставлена. Что Вам сказать о моем собственном настроении? Благодаря Бога, я нимало не растерялся и не испугался. Скорбел, но не унывал и смело смотрел в глаза опасности, как и почивший ректор. Со всех сторон слышу благожелательный призыв к осторожности, некоторые меры предосторожности я принимаю, но духом бодр. Знаю, что без воли Божией не падет ни одного волоса с головы и что, с другой стороны, никакая охрана не спасет от смерти в назначенный Богом час. Помышляю о часе смертном, посильно готовлюсь к нему, но без уныния и страха. За святое служение церкви, царю и отечеству – славно умереть. На случай насильственной смерти моей прошу Вас чрез И.Ф. Нильского узнать наиболее беспомощных моих родных и оказать им помощь, которой они лишатся в случае моей смерти. На Вас, а не на другого кого-либо в этом случае моя надежда. Поездкой в Эривань, Александрополь, Карс я в некоторых отношениях доволен. Думаю, что она была не бесплодна. Здесь я встретился с массою сектантов: молоканов, субботников, прыгунов, духоборцев и со всеми ими вел оживленные беседы, которые их очень заинтересовали. После моих бесед они очень задумались о своих заблуждениях, хотя и упорствуют в них. Особенно были смущены субботники моими доказательствами, что Мессия пришел. В с. Еленивке я был на их службе вечерней и после службы часа два беседовал с ними. Постараюсь, если будет время, записать и напечатать свои беседы и распространить между сектантами. Жаль, что у нас нет лица для миссионерской деятельности; по местам мог бы быть успех. А какие люди – трудолюбивые, трезвые. В Эчмиадзине был я весьма приветливо принят католикосом Макарием. Осмотрел эчмиадзинские достопримечательности. В Александрополе освятил храм св. Архистратига Михаила на «Холме Чести», на могилах русских героев. Везде встречали меня с большими почестями, не православные только, но и армяне, сектанты, турки, персы. Всех заинтересовали мои беседы и речи. Спустя немного времени вновь напишу Вам о наших делах. 577 Москва, Остоженка, д. Молчановой 5 окт. 1886 г. Многоуважаемый Константин Петрович. Сердечно рад, что наконец свиделся с Вами, хотя короткое время и не успел с Вами ни о чем переговорить. Увидев меня, Вы как будто удивились, что еще раз мне доказало, как Вы мало меня знаете. Хотя Вы далеко меня не балуете, но я искренно и душевно Вам предан за то громадное добро, которое Вы сделали России высочайшим манифестом 19 мая 1881-го года. Его не простят Вам наши доморощенные либералы, но истинные русские люди будут всегда благодарны Вам за этот манифест, как бы железным кольцом вновь связавший наше расшатанное и разваливавшееся отечество. После тяжкой моей болезни мне следовало бы, казалось, жить себе мирно и покойно в ожидании предстоящего недалекого уже конца. Но имею ли право на такое спокойное и мирное житье и не был бы ли я рабом неключимым, зарывшим в землю талант своего господина, когда, за 9 дней до кончины незабвенного святителя нашего Филарета, удостоился принять его благословение и быть им осененным большим крестом со словами: «Да благославит вас Господь на все полезное, что Вы предпримете на благо России». И тяжелое время, переживаемое теперь нами, таково ли, чтобы можно было покойно, сложа руки, предаваться... Нет, святая наша родина всегда, а теперь, может быть, более, чем когда-либо, нуждается в молитвах и трудах всех своих сынов. Итак, решаюсь вновь обратиться к Вам, дражайший Константин Петрович, с уже раз некогда высказанной Вам просьбой: помочь мне сделаться членом государственного совета. Признаюсь Вам, что я этого всего более бы желал, но если почему-либо этого никак нельзя будет сделать, то ввиду неизбежных, крайне необходимых преобразований в нашем министерстве иностранных дел и в представителях наших за границей полагаю, что при знании иностранных языков и обстоятельств и лиц в Германии и Австрии, специально мной с 1866 года изучаемых, я мог бы принести пользу на дипломатическом поприще, и особенно в Вене. Но так как я не военный и, подобно обоим братьям Шуваловым, не считаю себя способным без всякой подготовки, сразу занять важное место посла, то для первого начала желал бы получить место в Дрездене, которое считаю аванпостом Варшавы и гораздо более важным, чем у нас об нем, вообще думают. Как дорого бы дали теперь французы, если бы они могли иметь там, как и прежде, своего представителя. У нас же есть, и мы этим вовсе не пользуемся... Теперь у нас в Дрездене не посланник, как было прежде, а резидент (что очень огорчало всегда сочувствовавшего нам короля саксонского). После Нелидова, по рекомендации покойного Орлова, представителем России там балтиец, старик барон Менгден, ничего ровно не делающий и никому и чашки чая не предлагающий. Сын его от первой жены-саксонки служил некогда в саксонском гвардейском конном полку, наделал долгов, которые отец его не платил, и товарищами принужден выйти из полка. Можете себе представить, насколько было приятно королю саксонскому назначение к нему Менгдена, да еще не посланником, а резидентом... Умоляю Вас, многоуважаемый Константин Петрович, для пользы России, и чем скорее, тем лучше, убрать Менгдена из Дрездена, и кто бы ни был назначен туда на его место, но непременно по-прежнему посланником, а не резидентом. Жена моя, рожденная баронесса Пирх, происходит от древней саксонской фамилии. Дед ее, инженерный капитан саксонской службы, был закадычным другом графа Ангальт, принявшего предложение Екатерины приехать в Россию и устроить 1-й кадетский корпус, с условием чтобы и друг его был бы принят на русскую службу. Граф Ангальт был первым директором, а барон Пирх первым инспектором классов 1-го кадетского корпуса. У него было 2 сына: старший, Карл Карлович, был генералом свиты и командиром Преображенского полка, а младший, тесть мой, Альберт Карлович, жестоко раненый при Бородине, был комендантом и губернатором в Казани. Примите уверение в совершенном моем к Вам почтении и преданности. 578 Копия Ваше императорское величество всемилостивейший государь. Вследствие многочисленных заявлений биржевого купечества о необходимости в неотложном принятии мер к отвращению того тревожного положения, в которое поставлено торговое сословие Москвы неожиданными распоряжениями московского генерал-губернатора о спешном закрытии городских рядов, и к устранению гибельных от такого закрытия последствий, возбужденный этим вопрос был подвергнут всестороннему обсуждению в созванном для того экстренном собрании выборных московского биржевого общества. По выслушании сообщения о последовавших со стороны генерал-губернатора распоряжениях и объяснения о положении дела по предположенной перестройке городских рядов, данного старшиной московского купеческого сословия как председателем учрежденного по таковой перестройке комитета, – собрание выборных приняло в соображение: во 1-х, что, согласно состоявшимся распоряжениям московского генерал-губернатора, закрытию к 1-му октября, под предлогом ветхости рядов, должно подвергнуться до 2/3 всех торговых помещений, находящихся между Ильинской и Никольской улицами, и до 1/3 состоящих между улицами Ильинской и Варварской; во 2-х, что в числе первых к закрытию назначены, между прочим, такие ряды, которые исправлены до известной степени в самое последнее время, и даже лавки, выходящие на Ильинку, недавно отделанные заново; в 3-х, что число закрываемых помещений в рядах между Ильинкой и Никольской (но приблизительному расчету на основании общего числа всех помещений) должно составлять до 400, а в рядах между Ильинкой и Варваркой – от 150 до 200, в особенности если здесь принять во внимание, что к закрытию предназначены проходы, служащие сообщению между другими рядами, и что чрез разъединение таковых находящиеся в сих последних помещения утратят их способность быть пригодными для торговли; в 4-х, что для перенесения такого числа торговых помещений никаких приготовленных мест в Москве не существует; в 5-х, что если и имелись еще в черте Китая-города некоторые оставшиеся свободными торговые помещения, то все они, ввиду обнаружившейся паники, уже сняты в самое последнее время имеющими помещения в закрываемых рядах оптовыми торговцами; притом же помещения эти представляются, по их наемной плате, весьма ценными и потому большинству торговцев недоступными и, наконец, для торговли мелких промышленников непригодными; в 6-х, что предположенные к устройству на Красной площади железные лавки, не говоря о крайней недостаточности их, как по числу, так и размеру, для удовлетворения потребности всех предназначенных в закрытию во многих случаях помещений, чрезвычайно неудобны вследствие присущей им в летнее время высокой температуры, вредно влияющей на предметы торговли; в 7-х, что при таком положении дела назначение для закрытия рядов краткого срока, едва достаточного для перевода торговли в приготовленные помещения, является равносильным совершенному запрещению производств дел для большинства помещающихся в тех рядах торговцев; в 8-х, что если до сего времени и существовал в течение многих лет вопрос о перестройке рядов, находящихся между Ильинкой и Никольской, то никогда еще не возбуждалось такового относительно рядов, состоящих между Ильинкой и Варваркой, и потому закрытие сих последних для помещающихся в них торговцев было совершенной неожиданностью; в 9-х, что состояние, в котором находятся ряды, по всей вероятности, не ухудшится значительно до будущего года, и хотя они вообще представляются ветхими, тем не менее небезопасными в них могут быть признаны лишь незначительные части их, не более двух рядов и нескольких отдельных торговых помещений, в которых торговля могла бы быть приостановлена немедленно без ущерба торговцам, помещающимся в прочих частях рядов; в 10-х, что проект оснований для перестройки рядов составлен уже окончательно и передан на рассмотрение думы; в 11-х, что перестройка такого рынка, как городские ряды, по общемц плану может неоспоримо быть произведена без ущерба для торговцев не иначе, как по частям, так как разрознение однородной торговли может безусловно влечь за собой разорение мелких торговцев, составляющих большинство в настоящем случае; в 12-х, что помянутое распоряжение, появившись перед самой Нижегородской ярмаркой, неизбежно должно было произвести крайне тревожное влияние в среде торгового сословия, не приготовленного заблаговременно к перенесению занимаемых им помещений; в 13-х, что тяжелые последствия, которые предпринятое закрытие рядов должно оказать на помещающихся в них промышленников, отзовутся неминуемо с крайней тяжестью и на оптовых торговцах, вследствие существования взаимных отношений, и нанесут значительный вред торговле и кредиту вообще, и в 14-х, что такая мера представляется еще более стеснительной при том затруднительном положении, в котором торговля и промышленность находятся в настоящее время. Исходя из сих соображений, собрание выборных положило: от имени московского биржевого общества всеподданнейше ходатайствовать пред Вашим императорским величеством о всемилостивейшем соизволении на отмену вышеозначенного стеснительного для торговли распоряжения московского генерал-губернатора и на отсрочку закрытия городских рядов до утверждения проекта об их перестройке, каковое ходатайство биржевого общества, по уполномочию собрания выборных, я приемлю верноподданническую смелость повергнуть к стопам Вашего императорского величества. (На подлинном подписано) 23 августа 1886 г. 579 Воскресенье Любезный друг, Константин Петрович, мне вчера прислали новую редакцию положения по рабочему вопросу, – как результат происходившего особого совещания. Может ли быть, что эта новая форма принята и тобою? Дело не только не улучшилось, но даже ухудшилось, с точки зрения здравого смысла: если новое положение не распространяется ни на поденные , ни на сдельные , ни на испольные работы, то что же остается? Разве кучера, садовники, сторожа и т. п. прислуга. Правда, остаются годовые и летние рабочие, нанимающиеся на долгие сроки, но ведь из всех данных госуд. совета видно, что не эти рабочие бегают, не на этих были жалобы и не об этих плачутся. За сим еще: в чем же заключаются преимущества договорных листов, те обещаемые приманки, на которых основана надежда? Для рабочего – что он в догов, листе увидит формальности при совершении, стеснение в своей свободе, строгость взысканий и арест после процесса. Это ли будет привлекать рабочего к новой форме, когда есть факультативность и свобода выбора другой формы договора? Для нанимателя – опять формальности, а в случае нарушения – процесс и утешение, что, может быть , рабочего посадят под арест чрез 6 месяцев, когда весь оборот хозяйства закончен. Поистине недоумеваю: неужели нельзя предвидеть, что если утвердить такое положение, то чрез три месяца все газеты и журналы разберут его по косточкам и поднимут на смех? Я – и член госуд. совета, и помещик, 20 лет лично занимающийся хозяйством, ведущий правильную семипольную экономию; первое, что я должен буду сделать, это дать себе и моему управляющему самый положительный зарок никогда, ни под каким видом не брать договорных листов и нанимать рабочих не иначе, как словесно. К несчастью, наши рабочие вообще так плохи, что единственная гарантия для нанимателя – это свобода развязаться сейчас и рассчитать немедленно. Это важнее всего, – это и составляет полезную узду и для рабочего. Догов, листы создадут новые узы, никого не обеспечат, а крестьян наших научат тому, чего они еще не делают, – кляузничать и тягаться. Надеюсь, что ты завтра будешь и поможешь устранить проект, явно несостоятельный. 580 29 мая 1886 Знаменская, 10 Ваше высокопревосходительство! С чувством глубочайшей благодарности имею честь возвратить доставленное мне донесение о движении православия в Прибалтийском крае. Переданное мною, по извлечении материалов, Н. И. Бобрикову, оно удостоилось быть в руках великого князя Владимира Александровича. Трудно изобразить Вашему высокопревосходительству ту робость, с которою приступаю я к корреспонденциям. Только при полном ознакомлении о том, что было и есть в крае, постигаешь впервые печальные судьбы эстов и латышей, не знавших с XII века по 40-е годы нынешнего столетия, т. е. до времени всполоха, произведенного в лютеранстве обращениями в православие, не знавших в полном смысле этого слова, что значит проповедь , и видавших только насильственное крещение. Только при подробном ознакомлении с общим характером действий первенствующего сословия (уже в XVI веке имелись налицо подтасовки документов, напр.: акт подчинения Эстляндии Эрику XIV шведскому, в латинском тексте которого нет и помину о подтверждении дворянских привилегий, имеющемся в немецком ), только при сопоставлении цифр (напр., официального издания ландратской коллегии, гласящего, что в Лифляндии 64% крестьян уже собственники, тогда как на самом деле, согласно исследованию, ныне управл. мин. юстиции, сенатора Манасеина, таковых нет почти совсем ), только при правильной оценке тактики лютеранского духовенства – возникает во всем спокойном величии своем значение мероприятий нынешнего царствования. Да благословит Господь государевы начинания. Да укажет Он великому князю истинное положение дела. Нет и не может быть у нас, в настоящей России, ничего без царского почина. С одной стороны могущественный царь православной державы, с другой – фантасма (потому что всякая фантасма отличается отсутствием плоти) прибалтийского благоденствия – двух человек на счет двадцати , так говорит статистика, и неужели же могут сделаться искренними люди, не бывшие искренними в течение 7 столетий? Но – соблазн велик, обстановка подкупает, дворяне держат под уздцы лошадей экипажа особы царствующего дома, дерптская ярмарка, приходившаяся как раз ко времени великокняжеского прибытия, ярмарка, притягивающая к себе русских с западного берега Псковского озера, эстов и латышей издалека, говорят, отсрочена. Ведь это удаление народа от очей государева брата. Но, даст Бог , эти расчеты окажутся неверными. Великий князь смотрит зорко, очень зорко. Я позволил себе затруднить Ваше высокопревосходительство чтением этого письма только во внимание к Вашему благорасположению. Я доложил о страхе, который меня обуяет, о возможности принести пользы менее, чем бы хотелось – святому делу, стоящему на очереди. Боюсь и того, сумею ли остаться настолько сдержанным, насколько следует, не проскочит ли слово более резкое, чем бы следовало. Кто ознакомился с тем, что делалось и делается в Балтийском крае, едва ли может отвечать за себя вполне. Но государем намечена сторона движения, и, благословясь, надо идти. В расчете на вескую защиту, в случае надобности, со стороны Вашего высокопревосходительства смею уверить в глубочайшем почтении и искреннейшей преданности Вашего покорнейшего слуги 581 От М. М. Манасеиной 15 нояб. 86 Ваше высокопревосходительство душевно уважаемый Константин Петрович. Извините за смелость, с которою я позволяю себе обратиться к Вам, но, зная Вашу любовь к России, я надеюсь, что Вы снисходительно отнесетесь к тому, что я позволяю себе обратиться к Вам с настоящим, из ряда вон выходящим, письмом. Сознавая всю исключительность настоящего моего обращения к Вам, я несколько раз бралась за перо и снова откладывала его в сторону; но ввиду важности дела я не могла примириться с молчанием и согласна лучше показаться странной, нежели промолчать о том, о чем сказать мне велит моя совесть. Приходя в близкое соприкосновение с учащейся молодежью и любя и уважая в ней будущность нашего отечества, я не могу оставаться хладнокровной зрительницей той деморализации, которой ее подвергают, конечно, бессознательно в настоящую минуту. Я имею в виду те нецелесообразные и необдуманные овации, которыми в настоящее время окружают самоубийство проф. Коломнина как пресса, так и представители ученых корпораций и власти. Голый факт, как он был известен в медицинских кружках Академии, состоял из следующего: покойный Коломнин отравил больную, впрыснув ей слишком большую дозу кокаина, и затем застрелился сам под влиянием ли раскаяния или страха пред судом и скандалом – о том судить не нам. Его самоубийство профессора-товарищи считают рыцарским поступком, потому что этим самоубийством он, как они говорят, спас Академию от скандала, поднял положение русского медика, окружил его ореолом и т. д. В результате этого являются натяжки, искажения фактов с целью оправдания покойника и поднятия его на высоту какого-то подвижника, героя и т. д. В результате этого являются овации и даже министр Банковский счел необходимым быть на панихиде... Одним словом, не ведают, что творят. Молодежь ведь была на роковой операции и знает правду. Молодежь теперь жадно вслушивается, вглядывается во все, что творится, и выводит логически то заключение, что самоубийство может быть подвигом, достойным всеобщего уважения. И это делается в то время, когда у нас и без того уже самоубийство стало заурядным фактом, когда имеются уже ясные признаки эпидемического увлечения самоубийством. Что же это такое? Неужели наши братья и сыновья, поступая в стены высшего образовательного заведения, должны выносить убеждение, что одно преступление может быть смыто другим и что религия, запрещающая самоубийство, есть нечто отсталое и несущественное? Неужели молодежь должна усвоить, что интересы известной корпорации, хотя бы, напр., врачебной, стоят выше требований истины, выше требований справедливости? Человек, который считался заурядным хирургом, неудачным профессором при жизни, возвеличивается теперь в героя, чуть ли не в гения – только потому, что он вопреки законам религии и нравственности поднял на себя руку. Противодействовать всему этому надо; но, конечно, задача эта не по силам мне, так как я не имею никакого влияния, никакого авторитета, и потому я решилась обратиться к Вам, Константин Петрович. Вы при Вашем положении, при Вашей опытности и при Вашем авторитете найдете, быть может, какое-нибудь средство для того, чтобы парализовать это пагубное увлечение общества самоубийством проф. Коломнина. Ведь если раз распространится убеждение, что самоубийство все смывает, все заглаживает и даже возвеличивает преступника, то в результате этого должны, конечно, получиться самые пагубные последствия. В русском обществе уже приходилось не раз слышать мнение, по которому убийца, умирающий рядом со своей жертвой, не есть преступник. «Умри проф. Коломнин своей смертью – и военный министр не стал бы посещать панихиды по нем, а теперь даже он, представитель высшей власти, преклонился перед геройством самоубийства». Эти слова были сказаны мне часа два тому назад молодым врачом, недавно окончившим курс. Больше писать нечего, так как цель моего письма сводилась на то только, чтобы обратить Ваше внимание на известные явления нашей общественной жизни, которые могли пройти для Вас не замеченными ввиду Ваших многочисленных занятий. 582 Милостивый государь Константин Петрович. Обстоятельства чрезвычайной важности заставили меня прибыть в С.-Петербург из-за границы, где я нахожусь с 1885 года. Эти обстоятельства побудили меня обратиться здесь к некоторым высокопоставленным лицам с просьбами, которые, однако, не имели успеха. Ввиду сего решилась я писать Вашему высокопревосходительству и покорнейше и убедительнейше просить вас не отказать принять меня и выслушать то ходатайство, которое заключает в себе для меня вопрос выше жизни моей. Оно ни в каком отношении не обременит Вас. Исполнение его не будет сопряжено с каким-либо материальным затруднением. Прошу Вас всей душою, не откажите мне в просьбе моей. Примите уверение чувств отличного уважения и совершенной преданности С.-Петербург. 13 марта 1886 г. Европейская гостиница, 31. 583 Милостивый государь Константин Петрович. Всею душою благодарю ваше высокопревосходительство за ответ. В воскресенье в 1 час буду к Вам с полной надеждой, что выслушаете меня и по крайней мере посоветуете мне. Примите уверение в глубоком уважении и совершенной преданности. С.-Петербург. 14/26 марта 1886. 584 В продолжение 30 лет я нахожусь под тягостью несправедливых обвинений со стороны света; с 1857 года я уже и не протестовала, так как тогда мои обращения к моему августейшему покровителю перестали доходить до него. Я жила вдали от света, все стараясь уклоняться от нападок моих недоброжелателей, поддерживаемая верою в Бога и моею невинностью. Господь и сжалился надо мною – мое замужество вознаградило меня за прежние страдания, и я жила спокойно – для мужа и дочери, которая составляет все счастье жизни моей. Мне не приходило на мысль напоминать о себе августейшей семье, особенно после рокового дня –1 марта 1881 года, так как я стала почти неизвестною их императорским величествам. Но обстоятельства изменились. В 1884 году осенью, когда я находилась в Штейне у герцога Лейхтенбергского, Николай Максимилианович получил известное его величеству письмо с подписью «Chevalier du Lys». Первое мое чувство было желание отправиться тотчас же в Петербург, обратиться лично к их величествам и сделать все зависящее от меня, чтобы избавить так свято любимого монарха от могущих возникнуть недоразумений; но, к моему несчастью, я встретила тогда энергическое сопротивление со стороны окружающих и была вынуждена уступить мнению большинства, тем более, что и мой муж не придавал особенного значения этим письмам, имевшим характер шантажа. Все, казалось, затихло, когда в декабре прошлого года я получила письмо от сестры, в котором она предупреждает меня, что узнала из самого достоверного источника, что его императорское величество возмущен против меня из-за писем «Chevalier du Lys», подозревая невинность мою и мое полное неведение. Незапятнанная честь выше жизни для мужа моего и для меня, поэтому моим мужем тотчас же была решена моя поездка в Петербург, и я приехала сюда с теми же искренними чувствами, которые побуждали меня в 1884 году обратиться лично к его величеству, повергнуть к его стопам мои верноподданические чувства и полный отказ от какой-то денежной претензии, коей побудительные причины вовсе мне неизвестны; это для меня единственная возможность доказать мою невинность и вместе с тем подавить в самом начале могущие произойти усложнения и требования. Приехав сюда, я просила аудиенцию у ее императорского величества, затем я писала вторично государыне императрице, но оба раза моя просьба была отклонена. Это совершенно подавило меня, так как эти отказы доказывают, что прежние клевета и ложь не забыты светом и дают повод заподазривать меня. Прошу ваше высокопревосходительство войти в положение мужа моего, который всеми силами старается защищать честь невинной жены и своего имени. Нельзя оставить тяготеть над нами подозрение в моем участии в деле бесчестном, одна мысль ужасна. Чувства же мои к его императорскому величеству совершенно верноподданнические и глубоко искренние. Каким образом убедить его в этом? Что делать? Желаю избегнуть всякой огласки, не быть причиною малейшей неприятности их императорским величествам, но я боюсь мужа моего, боюсь чего-то, что самой неясно. Ради Бога, дайте мне добрый совет, как помочь несчастью невинной и чести ближнего. 16 марта 1886. С.-Петербург. 585 Милостивый государь Константин Петрович. Пользуясь благосклонным разрешением вашего высокопревосходительства, имею честь препроводить при сем записку и письмо мое к его величеству, судьбу которых бестрепетно вверяю Вашему великодушию и благосклонности. С чувством глубочайшего уважения и вечной благодарности преданная Вам 16 марта 1886 г. С.-Петербург. Европейская гостиница, 31. 586 Милостивый государь Константин Петрович. Вследствие благосклонного приема, который Вы оказали мне, я решаюсь снова обратиться к Вашему высокопревосходительству; неутешительные вести о здоровье дочери моей заставляют меня торопиться отъездом из Петербурга, между тем я не могу уехать отсюда в полном неведении относительно моего ходатайства. Глубоко веря в Вас, в Ваше сердце и желание добра ближнему, я прошу Вас позволить мне еще раз переговорить с Вами и приехать для этого к Вам завтра в воскресенье, в час пополудни. Простите меня, что так беспокою Вас, будьте милостивы, войдите в мое положение – я ужасно мучаюсь под тяжестью неизвестности. С чувством отличного уважения и совершенной преданности имею честь быть Вашему высокопревосходительству глубоко преданная 22 марта 1886 г. Европейская гостиница, 31. 587 Милостивый государь Константин Петрович. Муж вызывает меня, и боюсь не иметь возможности дождаться приезда Дмитрия Кладищева. Позволяю себе приложить полученную сегодня депешу. Оставляя Россию и не зная, когда и как я вернусь в нее, прошу позволить мне в последний раз быть у Вас, чтобы поблагодарить Вас за все, что Вы для меня сделали, и проститься с Вами. Будьте так милостивы и добры, назначьте мне завтра в субботу или в воскресенье час, в котором я могу видеть Вас. С чувством глубокого уважения остаюсь искренне преданная Вам 28 марта 1886 г. Гостиница Европа, 31. 588 Милостивый государь Константин Петрович. Простите, пожалуйста, что опять беспокою Вас. После нашего вчерашнего разговора я переговорила с некоторыми знакомыми о том официальном отказе, который я желаю оставить Вашему высокопревосходительству для государя императора. Мне посоветовали написать следующее письмо № 1, которое сюда прилагаю. Мне кажется, что такого рода документ не вполне соответствует тому, о котором мы говорили; что касается до меня лично, то я бы написала бумагу как № 2. Прошу, Ваше высокопревосходительство, научить меня, как поступить, смею ли я выставить имя его императорского величества. И вообще сказать мне, который документ лучше; если оба нехороши, то я буду Вам сердечно благодарна за указание того текста, который Вы считаете наиболее подходящим в настоящем случае. Я уезжаю во вторник в 2 часа, и очень хотелось бы покончить завтра это дело, для которого я приехала в Россию. Надо ли свидетельствовать мою подпись или нет? Простите, вновь прошу Вас, что так беспокою Ваше высокопревосходительство, но я совершенно не знаю, что делать, что лучше сделать. С чувством сердечной благодарности и глубочайшего уважения остаюсь Вам искренно преданная 29 марта 1886 г. С.-Петербург. 589 Милостивый государь Константин Петрович. Прошу Ваше высокопревосходительство простить меня, что не отвечала Вам вчера вечером, как обещала, никак не могла приготовить раньше. Сердечно благодарю Вас за все, что вы уже сделали для меня и что я никогда не забуду. Прошу Вашу помощь, я вполне верю Вам, Вы так добры, так справедливы, что не оставите меня в том горестном положении, в котором я нахожусь теперь, под тяжестью ужасного подозрения и неизвестности. Помогите мне доказать мою невинность для чести имени моего, которое для меня так свято. Вы тем мне вернете спокойствие жить мирно, вдали света, для дочери и мужа моего – вот единственное мое желание. Митя Кладищев вернулся и был у меня, но я еще не знаю, будет ли он в состоянии помочь мне. Посылаю здесь обе подписанные мною бумаги, будьте так милостивы переслать отречение от моего завещания в Мюнхен – я не знаю, будет ли мне возможно быть там, и потому отречение здесь сделала. Что же касается до второй бумаги, то я написала ее от всего сердца, как хотела уже сделать в 1884 году, и я уезжаю спокойно, оставляя ее в Ваших руках. Как Вы советовали, в первом городе за границей я напишу его величеству и при возвращении домой воспользуюсь Вашим позволением и напишу Вам, что скажет и что думает делать муж мой. Доверяю это письмо передать Вам лично сыну академика Кокшарова, которого я очень хорошо и давно знаю, так как оно для меня так важно. С чувством глубочайшего уважения остаюсь навсегда Вам горячо благодарная, всею душою преданная 1 апреля 1886 г. С.-Петербург. 590 Горный инженер Николай Кокшаров-сын почтительнейше просит его высокопревосходительство принять его для передачи лично письма с документами от герцогини Марии Сергеевны де Феррари. 591 Копия Ваше императорское величество всемилостивейший государь. Во второй раз в моей жизни и, вероятно, навсегда я оставляю дорогую мою родину. Уезжаю под гнетом тяжелого, горького чувства, так как я не могла достигнуть единственного счастья, о котором молила Бога, – видеть моих августейших повелителей. Тяжелая скорбь делается невыносимой при мысли, что мой всемилостивейший император сомневается во мне. Не могу выразить словами всю глубину сердечного горя моего, оно дает мне силу еще в последний раз и до возвращения в мою 2-ю родину горячо просить не верить в те клеветы, которые распространяли обо мне, и принять искреннее уверение в моей священной, глубокой преданности престолу; это чувство выросло со мною, никогда не изменялось и навсегда останется непоколебимым. Ваше величество, поверьте, что я не знаю «les chevaliers du Lys» и даже никого, кто бы был в каком-либо отношении с ними, что я осуждаю их и их действия и останусь, в продолжение всей моей жизни, глубоко, безгранично преданной священной особе Вашей за все благодеяния августейшей императорской фамилии. Не знаю, что меня ожидает дома, боюсь всего и всех, но тем не менее не перестану, как в счастьи, так и в несчастьи, молиться за Ваше императорское величество, за государыню императрицу, которую так преданно любит душа моя, и за весь августейший дом и всегда буду, как была 7 апреля 1886 г. Вена. 592 Милостивый государь Константин Петрович. После возвращения моего в семью прошло почти 2 недели, дни горя, слез и забот. Не писала прежде Вашему высокопревосходительству, все надеялась успокоить мужа. Чего страшилась, то и нашла: муж ужасно расстроен и огорчен тем, что их величества не приняли меня, он берет этот отказ, как собственное для него оскорбление и как обвинение меня в chantage chevaliers du Lys! Мучение мое невыразимо, никак не убедить, не вразумить его; он говорит, что я дитя, ничего не понимаю и всем верю. Не зная, что делать, и чтобы немного его успокоить, я ему обещала еще раз просить аудиенции. Помогите, Ваше высокопревосходительство, посоветуйте и простите меня, что я Вам, может, в тягость, будьте снисходительны: я Вам пишу все, как говорю на исповеди перед Богом. Представьте себе состояние души моей, мужа я очень люблю и я же ему горе приношу, хоть невольно и невинно, а все-таки из-за меня он так раздражен и волнуется. А доктора приказывают избегать всякого душевного потрясения, которое, говорят, ему не только вредит, но может быть смертельным. Помогите, попросите его величество, да помилует и сжалится он со мною. Я уверена, что если их величества решились бы принять меня, муж вновь бы отпустил меня в Россию, и все бы было хорошо. Из Вены я писала государю императору, прилагаю здесь копию. Дошло ли оно? Читал ли его государь? Я послала его заказным, как Вы советовали, прямо в Ливадию. Проездом была у герцога Лейхтенбергского, отдавать отчет в материнском нашем наследстве сестрам. Я прямо им сказала, что уничтожила завещание, и повторяю Вашему высокопревосходительству еще раз святую правду, что я не знала и еще не хорошо знаю, что Николай Максимилианович писал государю в январе 1885 года; на мой вопрос герцог мне сказал, что он сказал его величеству, что я ни при чем в этой истории, и что он сообщил государю все, что узнал по собственным своим справкам. Прошу, Ваше высокопревосходительство, не оставляйте меня, помогите. Ваше доброе хорошее сердце сочувствует несчастью, я так много невинно страдаю. Ваша душа верит в Бога, я только на него всемогущего и на Вас надеюсь, не оставляйте меня. Правда, Вы меня мало знаете, но я стараюсь и буду стараться всеми силами и совершенною откровенностью доказать Вам, что не недостойной Вы оказали участие. Жаль мне невыразимо мужа, он так оскорблен, огорчен, задумчив. Неужели мне, невинной, не достигнуть справедливости на земле, что делать? Не оставляйте меня в горе моем и верьте, Ваше высокопревосходительство, в неограниченную благодарность, с которою остаюсь навсегда преданная Вам 22 апреля 1886 г. Isola Lac de Garde Solò Italie. 593 Милостивый государь Константин Петрович. Писала я Вашему высокопревосходительству две недели назад, не знаю, дошло ли письмо мое, так как я, может быть, ошиблась адресом; позволяю себе послать эти строки через Валериана Александровича Половцова, который был так добр заняться делами наследства моего, во время моего пребывания в Петербурге, и которому я очень обязана за многое, что он для меня сделал и хлопотал сердечно и радушно. Простите, всею душою прошу, Ваше высокопревосходительство, простите, что вновь беспокою Вас, но положение мое так ужасно тяжело, почти невыносимо. Со всех сторон все только горе. Настроение духа моего мужа все делается хуже. Он подозревает меня, что я из преданности к императорской семье жертвую честью имени его и даже не понимаю важность, силу подозрения, под гнетом которого нахожусь и буду находиться, пока их величества меня не примут. Не знаю, что делать, как ему отвечать. Голова томительно болит от всех этих сцен, и душа невыразимо страдает. Посоветуйте мне, Ваше высокопревосходительство, помогите ради Христа. Вы имеете такое доброе, славное сердце, сочувствуете несчастью, верите в Бога, – повторяю Вам как перед Всевышним, что я невинна во всем, в чем свет обвиняет меня, нет существа несчастнее меня теперь на свете. Ужасно подозрение государя императора моего, ужасны горе, подозрение, упреки мужа моего, – а тут еще история денежная, о которой я Вам говорила, притесняют меня; как мне просить помощь мужа при настроении его души, страшно боюсь еще повредить и здоровью его. А я невинна, во всем невинна. Митя Кладищев обещал помочь мне, я 2 раза ему писала, но все нет ответа, – я боюсь, что письма мои не доходят до него, и прошу Ваше высокопревосходительство быть столь милостивым передать Мите мою, здесь прилагаемую, записку и, если возможно, сказать ему несколько слов в пользу мою. Простите, прошу всею душою, что прибегаю к Вам, помогите, не оставляйте меня в горе моем и верьте, Ваше высокопревосходительство, в неограниченную сердечную благодарность Вам так искренне преданной 5/17 мая 1886 г. Адрес мой: Italie Solò Lac de Garde. P. S. Жду помощи Мити, чтобы заплатить долг сестры и Николаю Максимилиановичу; посылаю пока Вашему высокопревосходительству свидетельство миссии в Мюнхене об уничтожении завещания. Еще прошу всею душою, не оставьте меня. 594 Министерство иностранных дел. Императорская Российская миссия в Мюнхене. Апреля 7/19 дня 1886 г. № 71. Свидетельство. Императорская Российская миссия в Мюнхене сим свидетельствует, что, согласно желанию, выраженному нотариальным заявлением, собственноручно подписанным герцогинею Мариею Сергеевною де Феррари, урожденной Анненковой, под духовным завещанием ее светлости, внесенном в шнуровую книгу миссии 8/20 декабря 1884 года за № 1, помечено было о его уничтожении. 595 Милостивый государь Константин Петрович. Всею душою и сердцем благодарю Вас, благодетеля моего, за письмо Ваше, которое только что получила. Сейчас же отправляю его мужу в Геную, куда он в субботу уехал. В первый раз я вздохнула полегче, Бог да вознаградит Вас во всем, что Вы для меня, несчастной, делаете. Надеюсь и душевно желаю, чтобы герцог успокоился, он видимо страдает под гнетом царского подозрения горем моим. Со своей стороны я буду продолжать успокаивать его, просить ничего не предпринимать, что может быть неприятным его величеству. Очень жаль мне, что Вы были больны, с дочерью мы, не переставая, молимся и будем молиться за Вас, которому я так много уже обязана и к которому искренне благодарно привязалась душа моя. Дай Бог , чтобы испытания наши имели конец и чтобы Вашею помощью возвратился мир в семью мою. Не оставляйте еще меня. Уверьте его величество в искренности чувств моих, я умоляю августейшего повелителя моего не верить клеветам обо мне, столь зло в свете распространенным. Трудна, тяжела жизнь моя, но все еще не так ужасна, если император мой не сомневается во мне, которая так глубоко, свято любит его. Много горя досталось в жизни на долю мою, но так ужасна, как прошлые 4 месяца, еще не была жизнь моя. Поставьте себя в мое положение на минуту – подозрение, обвинение в шантаже, компрометированная честь славного имени мужа моего, через меня, которая во всем невинна, страх, что через меня муж, желая защищать, оградить меня, сделает огласку, неприятную государю императору, и еще многое другое, тяжелое, я не знаю, как я все это перенесла. Богу, который поддержал меня, и Вам, который помогает мне, вечно остаюсь благодарной и прошу Ваше высокопревосходительство верить, рассчитывать на мою глубокую привязанность, с которою я остаюсь Вам навсегда искренно преданная 10/22 июня 1886 г. Озеро Гарда. Если возможно, будьте милостивы, Ваше высокопревосходительство, скажите, отдали ли Вы письмо мое Дмитрию Кладищеву и где он теперь находится. 596 Милостивый государь Константин Петрович. Пользуясь Вашим позволением, опять прибегаю к Вам, прошу, умоляю, помогите мне или, если нет помощи, посоветуйте, что мне делать. Жизнь моя, с возвращения моего из родины, вся – мучения и заботы. Ваше и министра императорского двора письма, которые еще летом принесли мне уверение о том, что его императорское величество меня более не подозревает участницею в письмах Chevaliers du Lys, и так отрадно успокоили сердце мое, – к несчастью нисколько не утешили мужа моего, который до сих пор страдает душою, оскорбленный, что государь император и государыня императрица не приняли меня, не изволили выслушать оправдания моего. Он упрямо остается при своем мнении, повторяя мне, что я дитя, всем верящее и всем довольное, что два письма не могут изгладить позора его чести и что его величество и Ваше высокопревосходительство сами понимают, что это дело так оставить он не может. Я до сих пор просьбою и убеждением удерживала его от всякого шага, но чувствую, что недолго еще это мне удастся; со страхом думаю, что опять я буду причиной неприятностей для так свято и глубоко любимого моего государя, для которого я радостно дала бы жизнь мою, – и что ничем не могу успокоить, утешить мужа моего, которого перед алтарем свято обещала осчастливить. А тут еще дело денежное, о котором я Вам говорила, грозит мне. Кладищев так дружески обещал помочь мне, но с тех пор, как я уехала, даже не отвечает на письма мои, обещал мне быть у Вашего высокопревосходительства и обо мне переговорить, даже не знаю, был ли он у Вас, и не могу понять ни его, ни его молчания. А положение мое ужасное, если 31 декабря здешнего стиля я не заплачу или не дам garantie sure, что в январе буду платить, то с меня будут требовать судом. А если дело пойдет судом, то муж узнает об ней, страшно, ужасно мне об этом подумать – горе мужа и все последствия. Преклоняю голову и стараюсь, хоть с убитой душой, но столь же покорно, как покойный отец мой, повторять его последние слова: «да будет его снятая воля», не знаю почему мне суждено все страдать в жизни. Но и он, бедный мученик, дорогой, всю жизнь свою невинно пострадал гонением врагов его и несправедливостью света. Больно, ужасно, тяжело так много невинно страдать, я к Вам прибегаю, в Вас веря, и умоляю Ваше высокопревосходительство: помогите мне, если возможно, а Вам многое возможно. Поручитесь за меня и с помощью этого поручительства достаньте мне к зиме 180 тысяч рублей, что составляет 480 тысяч франков на 4 года, я свято обещаю капитал тогда возвратить, а покуда на проценты оставляю пенсию мою в 24 тысячи франков. Если умру в эти годы, то дочь моя – дитя, разумная девочка, ей 12 1 ½ лет – обещает свято заплатить долг мой, она знает мучения и скорби мои. Спасите меня, Ваше высокопревосходительство, если возможно. Не будь писем... я бы просила его величество спасти, помочь мне, а так не могу после ужасного подозрения. Помогите, не оставьте меня в горе моем, и умоляю: посоветуйте, что делать мне, или, если возможно, скажите его величеству, что я на коленях у престола его умоляю его удостоить меня лицезреть их императорских величеств и для того вызвать меня в любимую родину. Я уверена, что это совершенно успокоит и осчастливит мужа моего – и его величество вновь даст мир и отраду семье моей. С невыразимым чувством и мучением ожидаю ответа, прося еще раз Ваше высокопревосходительство, помочь спасти Вашу искренне преданную Вам и сердечно благодарную Вам герцогиню 4/16 Decembre 1886 г. 597 Частное и конфиденциальное. Париж, 21 2/14 октября 1886 г. Высокоуважаемый Константин Петрович. Всепокорнейше прошу Вас дозволить мне высказать Вам, что тяжко и горько лежит на душе. С самого юношества, т. е. почти полвека, я привык смотреть на Вас как на примерного христианина и на благороднейшего человека. Имя Ваше записано золотыми буквами не только на мраморной доске правоведения, но и в сердцах всех, знающих Вас с молодости. Как государственный деятель Вы пользуетесь, даже между врагами и завистниками Вашими, всеобщею молвою правдивости, беспристрастия и справедливости. Вообразите же себе мое горестное удивление, когда дошел до меня слух, что некоторые особы министерства иностранных дел утверждают, будто бы Вы почли за благо помешать моему назначению посланником в Бельгию, выразив, даже письменно, самое обидное обо мне мнение. Личной неприязни ко мне Вы не можете иметь, так как никогда и ни в чем я не заслужил оной. В неоднократно заискиваемых мною с Вами сношениях, в пользу вверенного мне дела, Вы всегда и в высшей степени были со мною милостивым, любезным и даже откровенным. О дипломатической же деятельности моей Вы достоверно ничего не знаете. Вам только известно, что миссия моя в Америке оказалась неудачною и что я был уволен в Бозе почившим государем. Но какие были причины этой неудачи, мои ли ошибки, моя ли дипломатическая негодность, или интриги и неурядицы горчаковщины – это Вам положительно неизвестно. В одном только Вы не можете сомневаться – это в том, что со дня моего увольнения, как прежде, так и после восприятия меня на службу, т. е. в продолжении 15-ти лет бесплодного ожидания и домогательства о справедливости, я оказался непоколебимо верным и неутомимо деятельным. Муж правдивый, да притом же такой юрист, как Вы, Константин Петрович, может ли осуждать человека и окончательно погубить его участь единственно на том основании, что 15 лет тому назад его постигла неудача, или же потому, что какой-нибудь «ловкий господин», продолжающий стремоуховские уловки и эксплуатирующий добродушие начальника своего, – очернил меня в глазах Ваших. Вот отчего, невзирая на то, что «ловкие господа» эти гласят во все четыре стороны, что Вы письменно выразились «о решительной негодности моей для какого-либо дипломатического поста», – я не могу и не хочу этому верить. Однако же сомнение печально терзает меня, и я решился откровенно, безо всяких обиняков, высказать Вам, что у меня на душе. Снимите с нее это тяжелое бремя сомнения. Соизвольте поддержать желанное мною убеждение, что Вашим высоким авторитетом во зло употребили и что крушение самых законных моих надежд и ожиданий не есть Ваше, ничем не заслуженное дело. Простите, Константин Петрович, дерзновенность такового излияния чувств, оно доказывает, как высоко я Вас уважаю. 1887 598 По поводу избрания Конст. патриарха. Грустная и гнусная картина. – Что за печальное племя мы, православные. Не можем соединиться и действовать в одном духе и идти к одной цели. Все интриги, подкупы, недоверие друг к другу. 6 февр. 1887 г. 599 19 февраля 1887 г. Аничков дворец Благодарю Вас, любезный Константин Петрович, за Ваше письмо о драме Л. Толстого, которое я прочел с большим интересом. Драму я читал, и она на меня сделала сильное впечатление, но и отвращение. Все, что Вы пишете, совершенно справедливо, и могу вас успокоить, что давать ее на императорск. театрах не собирались, а были толки о пробном представлении без публики, чтобы решить, возможно ли ее давать, или совершенно запретить. Мое мнение и убеждение, что эту драму на сцене давать невозможно, она слишком реальна и ужасна по сюжету. Грустно очень, что столь талантливый Толстой ничего лучшего не мог выбрать для своей драмы, как этот отвратительный сюжет, но написана вся пьеса мастерски и интересно. 600 Вчера в 3 ч. мы были с женой в Александровской лавре и у мощей св. Александра Н. не застали дежурного монаха, который, несмотря на то, что мы провели некоторое время в храме, не явился вовсе. Это непростительный беспорядок. Прикажите расследовать и мне донести. 21 февраля 1887 г. 601 Мне кажется, что это не совсем верно. Я бывал в лавре тогда, когда не могли меня ждать, и заставал всегда иеромонаха у мощей. Милостивый государь Константин Петрович. По случаю высочайшего посещения Александро-Невской лавры их императорскими величествами 2-го февраля в 21 ½ час. дня, при котором высочайше замечено, что дежурный иеромонах не находился при св. мощах св. благоверного великого князя Александра Невского, имею честь донести до сведения Вашего высокопревосходительства, что для совершения молебствий при раке св. мощей всегда назначается чередной иеромонах, который и является по требованию, постоянного же дежурства, со времени учреждения лавры, установлено не было, и доселе оно соблюдается только при открытых св. мощах, где таковые находятся, – и что на будущее время сделано распоряжение, чтобы и при раке мощей св. Александра Невского постоянно находился иеромонах. 602 12 марта 1887 г. Гатчина Любезный Константин Петрович. Прочтя Ваше письмо по поводу статей Каткова и подумав обо всем, что Вы мне пишете, я пришел к убеждению, что Вы правы и что я сгоряча недостаточно обдумал, отдавши приказание о предостережении «Моск. Ведом.». Я приказал Феоктистову прочесть Каткову мои замечания на его статью и кроме того сделать ему словесное внушение, и уверен, что это будет достаточно. 603 Действительно, в деле о присоединении Ростовского и Таганрогского уездов вышло недоразумение. Я сказал Мих. Ник. что в принципе я считаю этот вопрос решенным, но можно обсудить, что лучше: прямо присоединить уезды к области Донской или подчинить их наказному атаману на правах ген.-губернатора. Не понимаю, почему Мих. Ник. понял иначе. 20 марта 1887 г. 604 Посылаю Вам на прочтение оригинальное анонимное письмо, но написанное человеком, верующим и хорошо изучившим святое писание и историю. 24 марта 1887 г. 605 Прочтите это письмо бедной Зарудной и пришлите ко мне обратно. Действительно положение родителей ужасно, а кто виноват, кого винить, что дети идут по кривой дороге, становятся в тупик. Одно верно, что родителям, имеющим детей в настоящую пору, тяжело и страшно, и ответственность их громадна. 27 апреля 1887 г. 606 Я до крайности возмущен этим постыдным эпизодом. Владимир Алекс, тоже мне передавал об этом вчера вечером и тоже поражен этим. – Гирса увижу сегодня. Вот, Ваше императорское величество, как трудна стала борьба с ложными началами, положенными в основание наших учреждений. Дело об ограничении публичности в судах, казалось, близкое уже к окончанию, внезапно получило отсрочку: попытались внести в него мотив международного права , и эта попытка удалась. В прошлом заседании граф Пален затронул уже эту ноту – ноту доверия общественного мнения за границей к нашим судам. Эти слова его не прошли бесследно. Сегодня произошло следующее. В государственном совете надлежало читать журнал прошлого заседания с разными мнениями по известному делу. Но прежде чтения выступил Н.К. Гире со своим заявлением. Он заявил письмо, полученное им при самом выезде из дому, от юрисконсульта м. ин. дел профессора Мартенса. В этом письме Мартенс объявляет, что предоставление министру юстиции в некоторых случаях воспрещать допущение публики в суд возбудит за границей сомнение и недоверие к нашим судебным учреждениям и помешает будто бы нам впредь заключать с иностранными правительствами договоры о взаимной выдаче преступников. Гире, предъявив это письмо, сказал, что, получив его внезапно, он не приготовлен объяснить свое мнение по этому делу. Тогда председатель предложил: возвратить дело в соединенные департаменты для нового обсуждения. Итак, мы будем обсуждать с международной точки зрения – свое домашнее дело преобразования и улучшения своих существеннейших учреждений. Это прецедент небезопасный. Конечно, те, кои опасались, что мнение меньшинства возьмет верх, будут довольны. А между тем весть о том, что дело отложено ради утверждения за границей доверия к нашим судебным учреждениям, перейдет сегодня же во все иностранные журналы и огласится в Европе. Ни одно государство не справляется с чужими формами, когда приступает к обсуждению своих внутренних дел, и когда нужно, исправляет свои учреждения круче нашего. Весною Бисмарк внес в рейхстаг свой проект о мерах к ограничению гласности в судах. После этого, если бы понадобилось нам приступить к ограничению учреждения присяжных в судах, Мартенс возопиет еще решительнее о международном праве, – которое тут, кажется, совсем не у места. 26 января 1887 г. 607 Я вчера говорил об этом деле с в. к. Михаилом Ник. и, несмотря на все его доводы за их мнение, я не соглашался и сказал ему, что весьма огорчен и удивлен выходкой Гирса с письмом Мартенса и желаю, чтобы журнал был бы представлен на будущей неделе. – Оппозиция сильная, и М. Н. настроили ловко, а говорит вздор. Несчастное дело об ограничении судебной публичности обречено еще на странствование по департаментам, где его ожидают новые подводные камни. Может случиться, что некоторыми канцелярскими приемами протянут его и за пределы нынешней сессии, тем более, что председательствующий в департаментах расположен к нему неблагоприятно. Конечно, многое зависит от председателя государственного совета, и было бы желательно расположить его к сему. К сожалению, на великого князя успели уже подействовать в противоположном смысле. В прошлую субботу 24-го числа великий князь приглашал меня к себе и очень долго и настойчиво убеждал отступиться от моего мнения. Я отвечал его высочеству, что признаю это решительно невозможным; а затем в понедельник последовало неожиданное крушение дела в общем собрании. 30 января 1887 г. 608 Очень благодарю за икону, которая доставила мне большое удовольствие и прелестно написана, а вдобавок я страсть как люблю получать образа. Сейчас получил из Костромы и спешу представить Вашему императорскому величеству икону – приношение Богоявленского монастыря и игумении Марии. Вот и подлинное письмо ее. 17 февраля 1887 г. 609 Я только что прочел новую драму гр. Т. и не могу прийти в себя от ужаса. Его усиливает еще слух, будто бы готовятся давать ее на имп. театрах и уже разучивают роли. Не знаю, известна ли эта книга Вашему в-ву. Я не знаю ничего подобного ни в какой литературе. Едва ли сам Золя дошел до такой степени грубого реализма, какой здесь достиг Толстой. Искусство писателя замечательное, но какое унижение искусства. Какое отсутствие идеала, – больше того, отрицание идеала, какое унижение нравственного чувства, какое оскорбление вкуса. Больно думать, что женщины с восторгом слушают чтение этой вещи и потом говорят об ней с восторгом. Скажу еще: прямое чувство доброго русского человека должно глубоко оскорбиться при чтении этой вещи – что ж будет при представлении? Неужели наш народ таков, каким его изображает Толстой? Но это изображение согласуется со всей тенденцией новейших его произведений, – и народ-де наш весь во тьме сидит, и первый он, Толстой, приносит ему новое свое евангелие. Всякая драма, достойная этого имени, предполагает борьбу, в основании которой лежит идеальное чувство. Разве есть борьба в драме Толстого? Все действующие лица – скоты, животные, совершающие ужаснейшие преступления просто из животного инстинкта, так же, как они едят и пьянствуют, – ни о какой борьбе нет и помину. На виду у зрителя, можно сказать, проходят по сцене, одно за другим, отравление мужа, несколько кровосмешений, подговор матерью сына и жены к преступлению, наконец, страшное детоубийство, с хрустением костей младенца – и все это без борьбы, без протеста, в самой грубой форме, в невозможных выражениях мужицкой речи, с развратом и пьянством. И живого лица не видать человеческого. Разве бледная Марина и старик Аким, и тот – какое-то расслабленное создание без воли. Говорят, что конец нравственный. И этого я не нахожу: покаяние Никиты в конце представляется каким-то случайным явлением, которое ничего не закрепляет в этой развратной среде, ничего не решает, – так что этот момент пропадает, можно сказать, в сплошном впечатлении безотрадного ужаса в течение всех 5 актов драмы. В том же роде есть музыкальная драма Серова «Вражья сила», но какая разница! Там глубоко потрясен зритель, но совсем иначе; там – форма чистая, там есть борьба во имя идеала, и покаяние преступника, увлеченного страстью, действительно венчает драму. А у Толстого даже страсти нет, нет увлечения, как нет борьбы, а есть только тупое, бессмысленное действие животного инстинкта – и вот почему она так противна. В Преступлении и наказании Достоевского, при всем реализме художника, через все действие происходит борьба – и какая еще, – и идеал ни на минуту не пропадает из действия. А это – что такое? Боже мой, до чего мы дожили в области искусства. День, в который драма Толстого будет представлена на имп. театрах, будет днем решительного падения нашей сцены, которая и без того уже упала очень низко. Нравственное падение сцены – немалое бедствие, потому что театр имеет великое влияние на правы, в ту или другую сторону. Воображаю первое представление. Ложи будут наполнены кавалерами и дамами высшего общества, любителями и любительницами сильных ощущений днем и ночью. Дамы в роскошных туалетах станут смотреть на представление из чуждого им «мужичьего» мира, в котором живут и двигаются тоже люди, похожие на животных. В каждом акте станут ощущать приятный «ужао. В 5-м акте, по случаю детоубийства, хрустения косточек и писка, матери будут плакать, но какие фальшивые слезы! Похоже будет на то, как в старину собирались нарядные дамы смотреть на публичную казнь преступников, – и тоже плакали, между конфетами и мороженым. Но это не все. Пьеса станет модною. Вся петерб. публика, от мала до велика, потянется в театр. Нравственный уровень нашей публики очень низок. Ложи наполнятся девицами и малолетними детьми. Это наверное. Какова будет в нравственн. отношении привычка – смотреть в течение неск. часов живую картину преступлений, разврата и дикого быта. Дети, вернувшись из театра, станут повторять, со смехом, слышанные фразы и слова: однова дыхнуть, скуреха, острожная шкура, в рот тебе пирог бы гороховый и т. п. Но и это далеко не все. Петерб. увеселения дают тон увеселениям во всей России. Ныне в каждом сколько-нибудь значительном городе есть театры, на которые переходит, развращая нравы праздной публики, всякая нечисть петербургских сцен. Завелись уже театры и в селах. В Москве заведен под именем народного театра «Скоморох», где толпится, по ценам от 5 до 60 коп., публика в рубахах и тулупах, слушая пьесы общего театр, репертуара, и в антрактах развлекается буфетом с водкой . Драма Толстого облетит все эти уездные и деревенские сцены. Представим себе крестьянскую и рабочую публику этого представления. Что она из него вынесет? Картина преступлений, возмущающих душу, является как обыденное явление дикого быта, без малейшего возвышения духа, без всякой борьбы. Тут люди, живущие инстинктом, без идеи, увидят воочию, как просто и с какою легкостью совершаются преступления. Сказывают, что, когда Толстой собрал крестьян и дворовых и читал им свою драму, чтобы дознать производимое ею впечатление, один из лакеев отвечал на вопрос о Никите: «все хорошо шло, да под конец сплоховал ». Не мудрено, что подобное впечатление вынесет масса зрителей, погруженная, подобно действ, лицам, тоже в тьму одних материальных инстинктов и интересов. А что почувствуют лучшие , честные представители народа? Они несомненно будут оскорблены в лучших своих ощущениях. Они подумают: «Вот чем вздумали забавляться баре. Вот как они понимают народ. Неужели все мы, простые русские люди, в нашем быту такие скоты и мерзавцы? Стыдно. А что если бы кто вздумал так выставить графов, да князей, да больших бояр – небось, не позволили бы, запретили бы пьесу. Это не то, что наш брат». Нехорошо, если так заговорят честные и нравственные русские люди. Стоит подумать еще и о том, как отзовется такое публичное представление русского сельского быта у иностранцев и за границей, где вся печать, дышащая злобой против России, хватается жадно за всякое сомнительное явление в России и раздувает ничтожные или вымышленные факты в картину русского безобразия. Вот, станут говорить, как сами русские изображают быт своего народа. И то уже нехорошо, что эта драма Толстого, напечатанная в виде народного издания, в громадном количестве экземпляров, продается теперь по 10 коп. разносчиками на всех перекрестках и скоро обойдет всю Россию и будет в руках у каждого от мала до велика. Хотя на ней поставлено «для взрослых», но это самое объявление привлекает к ней всех малолетних и несовершеннолетних, и конечно во всех учебных заведениях она уже и теперь читается с жадностью. Что же будет, когда ее поставят на театрах? 610 4 марта 1887 Эти последние дни я провожу в каком-то тяжелом отупении от того, что случилось 1-го марта. Весь этот день я испытывал тревожное волнение по какому-то безотчетному чувству: случилось, что ко мне зашел утром в тот же час тот же самый человек, кто у меня был в самый час катастрофы 1 марта 1881 года, почти не бывав с тех пор. Случилось, что 1-го марта через 6 лет пришлось опять в воскресенье. Всего больше тревожит мысль о том ощущении, которое это событие возбудило в душе у Вашего величества; вот о чем всего больнее думать. Я хотел тотчас писать Вам, но удержался – и Вас не решался тревожить, и у самого в голове было так смутно, смутно. Тяжело теперь жить всем людям русским, горячо любящим свое отечество и серьезно разумеющим правду. Тяжело было и есть, – горько сказать – и еще будет. У меня тягота не спадает с души, потому что вижу и чувствую ежечасно, каков дух времени, и каковы люди стали. На крапиве не родится виноград; из лжи не выведешь правды, из смешения лени и невежества с безумием и развратом сам собою не возникает порядок. Что мы посеяли, то и должны пожинать. И так всем неравнодушным к правде людям очень тяжело и темно, ибо, сравнивая настоящее с давно прошедшим, чувствуем, что живем в каком-то ином мире, где все идет вспять к первобытному хаосу, – и мы, посреди всего этого брожения, чувствуем себя бессильными. Но из всех крестов, которые лежат на нас, всех тяжелее тот крест, на который Провидение обрекло Вас, Ваше величество. Я видел, как Вам было тяжело принимать его на плечи свои. И силы недостало бы нести его, когда бы не было в душе сознания и веры, что это великая жертва, на которую Богу угодно было обречь Вас, и что уклониться от этой жертвы – значит обречь весь народ свой, всю Россию – на полный хаос, на конечную гибель. Вспомните пророчество Каиафы: оно относилось ко Христу, но оно истинно для всякого, особенно для того, кто принял призвание и помазание власти от Бога. Я знаю , что в Вас есть это сознание и эта вера. Она, и только она одна даст Вам силу – не поникнуть головой посреди смятения жизни, даст спокойствие духа, необходимое для того, чтобы возможно было удержать в себе дух жизни, и крепость воли, и державу правления. Положение наше особенное. В Западной Европе повсюду заговоры социалистов и взрывы адских снарядов – чуть не ежедневные явления. В Германии готовы были взорвать императора со всей семьей и свитой при открытии памятника, но не удалось случайно. Про это там немного и говорили. Там это стало обычным явлением. Оттуда все это пришло к нам по грехам нашим; но всякое этого рода явление у нас подхватывается нашими врагами как явление, свойственное одной России. Правда, что у нас оно значит гораздо более, нежели там, и враги наши хорошо это знают. Но нечего обольщать себя – ныне развелись эпидемически люди без разума и совести, одержимые диким инстинктом разрушения, выродки лживой цивилизации. Нельзя выследить всех их, нельзя вылечить всех обезумевших. Но надо бы допросить себя, отчего их так много, обезумевших юношей, не оттого ли, что мы ввели у себя ложную, совсем не свойственную нам систему образования, которая, отрывая каждого от среды своей, увлекает его в среду фантазий, мечтаний и несоответственных претензий и потом бросает его на большой рынок жизни без определенного дела, без связи с действительностью и с народною жизнью, но с непомерным и уродливым самолюбием, которое требует всего от жизни, ничего само не внося в нее. Боже, помилуй нас, грешных, и спаси бедную Россию от своих и or чужих. Да подаст он Вашему величеству силу не только терпеть, но и действовать посреди тяжких испытаний. Веруем мы, простые русские люди, что он не оставит Вас и с Вами бедную, страдающую и верующую Россию. 611 Официальный ответ принц получит на днях. – Я ничего не имею, чтоб он проживал в России, где он желает. Записку его прочел с любопытством, и конечно когда-нибудь он нам пригодится для наших дел в Индии с англичанами. В прошлом марте м-це я имел честь представить Вашему величеству, по просьбе Каткова, письмо индийского принца, о котором сам ничего не знаю, но о котором Катков, если не ошибаюсь, лично докладывал Вашему величеству. Оказывается, что этот индийский принц проживает до сего времени в Москве и ожидает себе решения по упомянутому письму. Сегодня Катков усиленно просит моего посредства для разрешения его недоумений. Осмеливаюсь это письмо Каткова представить на воззрение Вашего императорского величества. 15 мая 1887 г. Петербург. 612 Чрезвычайно грустно. Надеюсь, что скоро снова игуменья Мария приведет все в порядок, и если ей понадобится помощь, то конечно я ей не откажу. А. Зная, с каким участием Ваше величество относились всегда костромскому Богоявленскому монастырю и его учреждениям, спешу представить Вам письма, сегодня полученные мною от матери Марии и от губернатора. Трогательно читать, с каким чувством добрый народ соболезнует бедствию, постигшему монастырь. Я опасался, как бы это бедствие не сразило энергию игуменьи, но вижу, что она тотчас принялась за дело восстановления, и дело закипит у нее, – авось, и помогут добрые люди. Вчера государыня императрица спрашивала меня о подробностях монастырского бедствия, но я не имел еще в виду этих писем. 30 мая 1887 г. Петербург. 613 Я тоже затрудняюсь сказать что-либо положительное. Прилагаемое письмо Полякова лежит у меня уже несколько дней; но я не решался затруднять им Ваше величество по предмету, о коем так трудно составить себе определенное решение. Однако для успокоения своей совести решаюсь представить оное. 2 августа 1887. 614 Contrexeville 15/27 июля 1887 Ваш высокопревосходительство, милостивый государь Константин Петрович. Считаю долгом доложить Вашему высокопревосходительству, что переговоры, которые я вел относительно турецких дорог, привели к тому результату, что до сих пор дело это затянулось и пока никто из желающих и стремящихся к их приобретению не мог осуществить своего желания и стремления. В настоящее же время общество государственных австрийских дорог стало усиленно хлопотать об их приобретении, и с этой целью им командирована комиссия в Константинополь для подробного осмотра дорог и для установления за сим уже окончательных условий на приобретение оных. Со своей стороны я подробно ознакомился в Париже в правлении турецких дорог со всеми относящимися к этим дорогам документами и поставил вопрос об условиях, на которых желают уступить мне это дело. Ответ на этот вопрос обещали дать в непродолжительном времени. При таких обстоятельствах я позволяю себе обратиться вновь к Вашему высокопревосходительству с покорнейшей просьбой, буде возможно, соблаговолить почтить меня извещением о том, признается ли при настоящих обстоятельствах нужным продолжать начатые мною по этому делу переговоры. Простите, Ваше высокопревосходительство, что опять решился утруждать Вас этим вопросом, но к этому меня побуждает исключительно истинный долг верноподданного и глубокое убеждение, что приобретение турецких железных дорог есть одно из наиполезнейших дел для царя и отечества. Буду ждать благосклонного извещения Вашего высокопревосходительства «да» или «нет» и при желании Вам полного душевного успокоения, поправления и восстановления Ваших сил и здоровья остаюсь беспредельно Вам преданный Мой адрес: до 3/15 августа – Париж, 6, rue Pierre Charron, а затем Биарриц. 615 Арсений и Семен Хлебниковы – студ. Пб. Бражников – Харьк. ст. Антон Остроумов – сын свящ. – агент. Студ. Приходько. Студ. Николич. Студ. Каракаш. Студ. Гордеев. Никоновы – отец адмирал. 2 брата – У нив. и Мед. Акад. Новорусский : «Я хочу выехать вот чем. В академии распустили слух, что я намерен поступить в монахи. Это было на руку, ибо тогда там стали за нами присматривать, и я не мешал. Ректор, лакомый до монахов, знал о моем намерении, но не говорил со мной, а уже ныне, после святок, насел на меня, но я ответил, что рад бы, но бес соблазнил – имею невесту. Теперь же я хочу выехать на благочестии: – жена в учит, семинарии – воспиталась на нелегальной литературе. 20 «Подписал – преступный и верноподданный. В тексте есть и умиление, и невинность, и раскаяние, и чувство. Трудно казнить того, кто подает на апелляцию к Богу, когда свидетели и звание говорят за благочестие, к тому же и в стихарь посвящен, и в политике согласен с прокурором и его негодованием, как я и начал свою речь защитительную. ...А что до Бога, то дело в делах, которые ему угодны; так что смело можно на него опираться, и будь у нас завтра царь хоть германский и хотя долго бы еще расти до террора... на первых порах было бы много дела честного, полезного и свободного. При тех условиях я лично едва ли бы стал на эту дорогу, даже в 70-х годах, ибо при тогдашних условиях мог бы держаться и семинарии и передавать социалистические идеалы на почве евангелия. – Я писал царю, что взойду на виселицу с улыбкой радости, что монарх останется жить на благо подданных, а для меня это значит: или он, или я, – оба вместе жить не можем. – Мне думается, если бы я взялся за дело, то оно так не кончилось бы, ибо можно было найти исполнителей, которые пошли бы прямо на смерть». Тихомиров Ходили к ним: Мудролюбов Соколов. 616 Телеграф в 32 Из Москвы. Принята с аппарата 26/V 1887 г. Телеграмма № 225206. Еще раз искренно благодарю за дорогое для меня участие. Захарьин нашел большое утомление, положил на три дня в постель. Отвечает, что слабость скоро пройдет. 617 Очень благодарен Вам, многоуважаемый Константин Петрович, за известия о Вашем летнем пребывании. Дай Вам Бог отдыха и покоя и да не нарушится этот покой тревожными сведениями о болезни Вашей. Силенки мои, хотя довольно медленно, восстанавливаются; но должен принимать разные предосторожности относительно еды, ходьбы и т. п.; все это скучно, но необходимо, чтобы совершенно окрепнуть к осени. Еще раз благодарю Вас за ваше доброе ко мне участие, останусь навсегда 30 июня 1887 г. 618 Весьма благодарен Вам, многоуважаемый Константин Петрович, за присланное сочинение г. Крыжановского «Чехи на Волыни». Это труд весьма замечательный, а для администрации и поучительный. В особенности хорошо изложено в нем все, относящееся до вероучения чехов. В этом отношении поражает крайняя шаткость религиозных убеждений т. н. чешско-братов, для которых Маков чуть не выдумал особую религию, и распадение чехов на разные христианские веры. В таком положении они долго оставаться не могут; но куда пойдут? Можно опасаться – к латинству; ксендзы воспользуются их религиозным сумбуром и станут обращать их в р. католичество. Православное же духовенство, как знаете, апатично и бездействует, а между тем оно должно было бы явиться тут главным фактором. Не могли ли быть для этого употреблены хотя священники, упомянутые на стр. 142– 143? Если они будут действовать тактично, никто не станет им мешать. Школьный детский вопрос разрешен на днях. По всеподд. докладу м. вн. д. все чешские школы подчинены м-ву нар. просвещения. Что касается до обособленности в управлении, то, вероятно, оно вскоре будет уничтожено. В м-ве вн. д. составлен уже проект представления в гос. совет о подчинении на западной нашей границе немецких поселенцев общим волостным правлению и суду; под эту категорию можно будет подвести и чехов. Благодарю Бога, здоровье мое поправилось, и надеюсь в скором времени иметь удовольствие увидеться с вами в Петербурге. 27 октября 1887 г. 619 С благодарностью возвращаю Вам, многоуважаемый Константин Петрович, записку Циона. Нужно удивляться, как можно доверять таким людям, как Катакази. Очень рад, что отделались от лихорадки. Их величества приехали в Гатчину в 3 час. 18 мин. 8 ноября 1887 г. 620 Посмотрите, как Бисмарк поддерживает монархические начала . Этот номер вышел в Берлине, перед приездом туда государя. 11 ноября 1887 г. 621 Я сказал уже В. К. Плеве, что, если придется, то хотя один останусь, но сенату в деле о пасторах не подчинюсь. Хороша логика гр. Палена: м-р в. дел может неправильно решить дело, основываясь на неверном донесении губернаторов; а сенат на чем ином может основать свое решение, как не на тех же донесениях? Нетактично выступить защитниками пасторов в государственном совете. Прискорбно, что правительство встречает противодействие правительству в самом этом правительстве; ведь этого нигде нет, у нас же видишь эту аномалию постоянно, на каждом шагу. 21 декабря 1887 г. 622 3 января 1887 г. Главные положения преобразования установлений по крестьянским делам. 1 . Уездные по крестьянским делам присутствия и должности непременных членов сих присутствий упраздняются. Взамен оных учреждаются должности земских участковых начальников и образуются уездные съезды сих начальников для заведования крестьянским делом и разрешения возникающих, в сельских местностях и незначительных городских поселениях, дел по маловажным проступкам и малоценным искам. 2 . Каждый уезд разделяется на особые земские участки, вверяемые единоличной власти земского начальника, который составляет первую инстанцию как по делам крестьянского управления, так и по упомянутым выше судебным делам. Вторую по оным инстанцию образует уездный съезд упомянутых начальников, состоящий под председательством уездного предводителя дворянства (а в уездах, по коим не производится уездных дворянских выборов, под председательством особого председателя), из всех земских начальников уезда. Сверх того, в заседаниях съезда принимают участие: по административным делам – уездный исправник, по делам судебным – товарищ прокурора местного окружного суда. 3 . В губерниях, где производятся дворянские выборы, земские начальники назначаются по соглашению губернатора с губернским и подлежащим уездным предводителями дворянства, из числа местных дворян, удовлетворяющих известным, имеющим быть установленными в законе, условиям служебного, имущественного и образовательного цензов, и утверждаются в должностях министром внутренних дел. В прочих губерниях означенные должностные лица назначаются, на основании общих правил устава о службе правительственной, по представлениям губернатора, министром внутренних дел. 4 . Земские начальники пользуются всеми правами и преимуществами службы по определению от правительства. 5 . Административный круг деятельности земских начальников и их съездов распространяется на все предметы ведомства уездных по крестьянским делам присутствий и непременных членов оных, причем распределение сих предметов между первою и второй инстанциями образуемых новых учреждений производится вообще применительно к правилам, содержащимся в Положениях 19 февраля 1861 года и в изданных, в дополнение и изменение сих Положений, узаконениях относительно мировых посредников и их съездов. 6 . Из общего числа подсудных судебно-мировым установлениям дел в ведение земских начальников и их съездов передаются возникающие в пределах земских участков уголовные дела по нарушениям законов о благочинии и благоустройстве, в обширном смысле этого слова, а также те гражданские дела, которые будут указаны в проектируемом о сих начальниках узаконении. 7 . При рассмотрении и разрешении судебных дел земские начальники и съезды сих начальников руководствуются имеющими быть установленными для них упрощенными правилами производства. 8 . Земские начальники и их съезды подчиняются надзору губернатора и губернского присутствия. Сему последнему предоставляется: а) разрешать жалобы, приносимые на неправильные или незаконные действия или распоряжения земских начальников или съездов их по всем предметам ведомства оных; б) налагать на земских начальников установленные дисциплинарные взыскания, за исключением лишь увольнения от должности, и в) относительно применения сей последней меры, а в подлежащих случаях о предании суду земских начальников входить с представлениями к министру внутренних дел, который разрешает таковые представления, по рассмотрении их в совете министра. 9 . В местностях, на которые распространено будет действие настоящего преобразования, губернские по крестьянским делам присутствия переименовываются в «губернские по сельским делам присутствия». 10 . Жалобы на неправильные действия и постановления губернских по сельским делам присутствий приносятся министру внутренних дел, которому предоставляется: а) давать присутствиям указания к подлежащему направлению их деятельности; б) сообщать губернаторам, в подлежащих случаях, о предложении присутствию войти в рассмотрение вопроса об ответственности подведомственных ему должностных лиц и в) об отмене явно незаконных или неправильных постановлений и решений присутствия входить с представлениями в правительствующий сенат. 623 Многоуважаемый Константин Петрович. Спешу доложить Вам, что начальник костромского губернского жандармского управления полковник Чалеев, за отличие по службе, будет на Пасху произведен в генерал-майоры. Известный Вам студент Шевырев, представляющийся одним из главных зачинщиков, арестован вчера в Ялте, о чем сегодня ночью получена телеграмма от жандармского подполковника Модицкого. Душевно преданный и покорнейший слуга Ваш 8 марта 1887 г. 624 26 марта 1887 г. С.-Петербург Глубокоуважаемый Константин Петрович. Желание не быть голословным в таком важном деле и представить Вам на суд хоть одно несомненное доказательство тому, как относились или, вернее, как относятся и теперь к своим обязанностям подлежащие начальники, дает мне смелость утруждать Вас покорнейшею просьбою для пользы дела прочесть представляемую при сем переписку по вопросу об охране священной особы государя императора. Воздержусь от всяких заключений, но льщу себя надеждою, что такой вопрос обратит на себя полное внимание Вашего высокопревосходительства и Вы изволите благосклонно прочесть эту переписку. Скажу только, что после резолюции графа Дмитрия Андреевича об этом предмете не было и речи. Перед своею совестью проверяя мои действия за эти 5 лет, я могу сказать, что я добросовестно исполнял требования манифеста 29 апреля, призывавшего к водворению порядка, справедливости и бережливости. В течение этих 5 лет приходилось ежегодно, кроме 1883 года, обнаруживать динамит и разрывные снаряды; были убитые, раненые и умершие вследствие ран офицеры, унтер-офицеры и агенты; следовательно, борьба была серьезная и весьма успешная, хотя все делалось тихо, без всякого хвастовства, дабы люди могли спокойно заниматься своими делами. При всем том, приняв штаб и департамент в неустроенном виде, а по денежным суммам даже в расстроенном, я ныне сдаю эти части в порядке и надеюсь, что вся эта сложная машина будет продолжать работать успешно, если только не будут поколеблены основания, установленные мною. Приняв, например, секретные суммы по департаменту с передержкой, я сдаю ныне экономии по 1 января 1887 г. с лишком 1 225 000 р., кроме сбережений текущего года. Такого примера с так называемыми «fonds secrets» я не знаю ни в России, ни в Европе. Везде подобные суммы расходуются весьма произвольно и всегда без остатка, тогда как у меня каждый рубль на отчете. В последние три года я не имел ни одного дня свободы, чтобы заняться своими делами, ибо 9 800 р., получаемые мною по должности товар, мин. завед. пол., не могут удовлетворить нуждам моим с женою. Должность же ком. отд. корп. жандармов создана мною почетная, хотя и трудовая, но без всякого содержания. Дела мои личные от этой 5-летней службы крепко пострадали, но об этом я не сожалею и благодарю Бога за милосердие, давшее мне возможность оправдать прошлое всемилостивейшее доверие. Хотелось бы, чтобы Вы признали, что я был и остаюсь достойным вашей благосклонности. 625 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Во внимание к важности дела осуществите Ваше доброе намерение повидать сегодня графа Дмитрия Андреевича. Страшно думать о последствиях, которые повлечет за собой неосторожное отношение к этому вопросу завтра. Правильное разрешение этого вопроса так существенно важно. Не все люди отнесутся к этому делу так свято, как я это сделал пять лет тому назад благодаря Вашему благосклонному содействию. Только в Вас я нашел с первого же дня истинную поддержку в добрых моих намерениях, что и дает мне смелость утруждать Вас для пользы государева дела. Я должен сказать, что и условия, при которых я буду уволен от должностей, несомненно, повлияют на будущее. Вся моя служба в офицерских чинах с 1856 г. многим известна. При увольнении меня со стыдом у добрых людей руки опустятся окончательно. А преемнику моему какой пример не делать того, что велит совесть и присяга. Интрига и корыстолюбие – вот что успешно и выгодно. Трудно при этих условиях быть полезным государю. Всякий может сказать, почему же, например, «простому» товарищу министра Николаеву такой почет. Тоже на службе с 1856 г., а вся служба была весьма иная, нежели Оржевского. Следовательно, должно быть, Оржевский согрешил. За что же класть на меня пятно подозрения? И будет ли кому счастье от этой вопиющей несправедливости? Сомневаюсь, простите великодушно. Горько мне, тяжко на душе. Пусть Бог простит графу. Ваш покорнейший и благодарный слуга 25 марта 1887 г. 626 Глубокоуважаемый Константин Петрович. В последствие личных объяснений по этому важному вопросу считаю долгом препроводить при сем на благосклонное усмотрение Вашего высокопревосходительства копию с моей записки о безопасности и порядке в С.-Петербурге. Записку эту я сегодня представил графу Дмитрию Андреевичу с убедительнейшей просьбой повергнуть ее на всемилостивейшее воззрение для прочтения его величеством. Граф Толстой обещал исполнить мою просьбу и желание принести, перед увольнением меня, последнюю посильную пользу священному делу охраны его величества. Льщу себя надеждою, что и Вы не откажете мне прочесть эту записку, плод 14-летней службы моей делу безопасности и порядка. 31 марта 1887 г. Мое увольнение должно состояться послезавтра, для чего граф и поедет в Гатчину в будущий четверг, 2-го апреля. 627 Копия Известные Вашему сиятельству обстоятельства вменяют мне в обязанность высказаться по важному вопросу о безопасности и порядке в столице – резиденции его императорского величества. Обеспечение безопасности в С.-Петербурге состоит в зависимости от совокупности действий всех полицейских органов Империи, направляемых центральною полицейской властью, располагающей как в пределах России, так и за границей всеми способами для достижения этой цели, несомненно, первостепенного государственного значения. Вскоре по упразднении с.-петербургского генерал-губернаторства должность начальника столичной полиции приобрела исключительное значение. Личные качества и особые приемы деятельности обер-полицеймейстера угрожали обратить его в военного генерал-губернатора столицы, вследствие чего признано было лучшим создать начальнику столичной полиции особое влиятельное положение, для чего и образовано в 1871 г. с.-петербургское градоначальство. Одновременно с подчинением министру внутренних дел и шефу жандармов по предметам «полицейского управления» градоначальник получил право непосредственных докладов государю императору по главнейшим полицейским же делам, а так как причисление дел к разряду «главнейших», очевидно, зависело от усмотрения самого градоначальника, то в действительности указанное в законе «подчинение» никогда не имело практического значения. С течением времени подобное положение должно было способствовать к образованию в столице власти, совершенно самостоятельной от министра внутренних дел и действующей вне всякого контроля со стороны высших правительственных учреждений. Были случаи испрошения градоначальником высочайших соизволений на осуществление предположений (постройка Литейного моста и монополия извозного промысла), основанных на неверных, недостаточно обработанных данных и притом помимо центрального учреждения, которое несомненно обладает большими средствами к всестороннему исследованию дел, представляемых на высочайшее утверждение, нежели канцелярия градоначальника. Такая обособленность столичного полицейского управления обеспечивала лишь внешнее благоустройство столицы, а все остальное, по свойству предъявляемых к столичной полиции требований, переходило на второй план и почиталось не имеющим существенного значения. Учрежденное при канцелярии градоначальника секретное отделение для дел политического свойства, конкурируя с розыскными органами самостоятельного III отделения, не только не приносило пользы, но, при отсутствии разумного надзора, действовало во вред делу и преследовало исключительно личные цели. По мере усложнения полицейских задач в конце 70-х годов непригодность описанного устройства грозила серьезными опасностями, и в 1880 году, после взрыва в Зимнем Дворце, все розыскные дела III отделения были переданы в ведение градоначальника, и секретное отделение получило возможность действовать вполне самостоятельно. К сожалению, ожидания правительства не оправдались даже после упразднения III отделения, ибо градоначальник, обремененный другими служебными занятиями, не имел возможности ни следить за исполнением возлагаемых на секретное отделение поручений, ни направлять деятельность последнего по должному пути. Событие 1-го марта 1881 г. как нельзя более обнаружило полное незнание самых элементарных приемов розыска и совершенную несоответственность существовавшей в виде секретного отделения политической полиции. Несомненно, что именно в это тревожное время выработался окончательно взгляд по двум предметам первостепенной важности: 1) что чрезвычайные права с.-петербургского градоначальника, ставящие его в уровень генерал-губернаторов, вносят смуту в правильное течение дел и не могут быть объясняемы какими-либо действительными потребностями служебной пользы и 2) что с.-петербургский градоначальник по существу своих обязанностей и по тому, как исполнение этих обязанностей практикуется, – есть прежде всего начальник столичной полиции; все же прочее по своей маловажности может только отвлекать его от прямых и ближайших задач, которые должны сводиться к одной цели – охранению в столице порядка и общественной безопасности. Указанные положения были осуществлены учреждением в С.-Петербурге, взамен градоначальника, – должности обер-полицеймейстера, с непосредственным подчинением его министру внутренних дел. Дальнейшее развитие принципа сосредоточения непосредственного руководства полицейскими делами в столице в руках министра внутренних дел не могло не встретить серьезных затруднений в организации управления отдельным корпусом жандармов. Хотя, на верху иерархической лестницы, корпус жандармов и с.-петербургский обер-полицейместер состояли в подчинении министра, но тем не менее ближайшего, непосредственного единения в руководстве их деятельностью в области государственных преступлений не существовало: министр, обремененный обширными занятиями по делам высшего правительства, очевидно, не мог входить во все подробности возникших на практике вопросов, и в результате обер-полицеймейстер и начальник штаба корпуса, каждый в пределах своего ведомства, действовали совершенно независимо один от другого. Между тем необходимость сознательного и разумного взаимодействия полиции и корпуса жандармов ввиду происходивших событий настоятельно требовала изыскания способов к достижению полного единства полицейских распоряжений и сосредоточения их в руках такой власти, которая не ограничилась бы только препо-данием указаний, общим руководством, а могла бы детально входить во все подробности возникавших вопросов. Неотлагательнее удовлетворение такой потребности, преимущественно в С.-Петербурге, было тем более важно, что разрушительные замыслы революционного сообщества всегда ставили себе целью особу государя императора и лиц, принадлежащих к составу высшего правительства. Но прежде, нежели был окончательно изыскан наиболее практичный способ для достижения желаемого единства полицейских властей, думали поправить дело соединением в одном лице должностей с.-петербургского градоначальника и начальника штаба отдельного корпуса жандармов. Такая комбинация по своей очевидной непрактичности просуществовала лишь несколько месяцев, и когда Ваше сиятельство изволили вступить в управление министерством внутренних дел, то фактически не было ни обер-полицеймейстера, отвлекаемого от своих прямых обязанностей занятиями по штабу, ни тем более начальника штаба, который бы мог всецело посвятить себя управлению корпусом жандармов. Вашему сиятельству угодно было тогда предложить мне стать во главе самостоятельного управления, ведающего исключительно делами государственной полиции, на правах министра. Занимая в течение 8 ½ лет должность начальника варшавского жандармского округа, я вполне оценивал необходимость единения полицейской власти и предвидел, что разделение полиций может принести только вредные результаты. Сознавая невозможность быть по мере сил и способностей полезным в положении начальника особого ведомства, я счел долгом отказаться от этой должности, не желая ради министерских прав принимать участие в организации такого учреждения, которое вместо порядка могло лишь внести смуту в дело полицейского управления. Но при этом я считаю себя обязанным заявить, что роль ответственного и ближайшего распорядителя всеми полицейскими силами империи не может быть с успехом исполняема министром внутренних дел, обширные занятия которого не дозволяют ему входить в мелкие подробности дела. Мне казалось, что сохраняя за собой высшее руководство, министр должен иметь для этой отрасли управления специального уполномоченного в лице одного из своих товарищей, хотя и облеченного достаточными правами, но вполне министру подчиненного. Подчинение в такой форме, по моему мнению, не могло служить источником слабости, напротив, оно заключало в себе залог силы и прочности, ибо только при сознании ответственности сохраняются энергия и необходимая инициатива в исполнении служебных обязанностей. Ваше сиятельство изволили согласиться с моими предположениями, и почти одновременно с назначением меня на должность товарища министра последовало высочайшее утверждение преподанной мне инструкции. На основании этой инструкции с.-петербургский обер-полицеймейстер поставлен в непосредственное подчинение товарищу министра, заведывающему полицией. С предоставлением товарищу министра особых полномочий и возложением на него ответственности по делам полицейского ведомства логически следовало поставить обер-полицеймейстера в непосредственные к нему отношения, и эти отношения, очевидно, могли выразиться только в форме непосредственного же подчинения. Затем во второй половине 1882 года должность с.-петербургского обер-полицеймейстера занял, согласно моему ходатайству, генерал-майор Грессер, который вскоре начал заявлять о неудобстве положения начальника столичной полиции по отношению к городскому управлению и о необходимости предоставить ему право председательствования в присутствии по городским делам. По сему вопросу Ваше сиятельство изволили первоначально остановиться на мысли предоставить обер-полицеймейстеру вышеупомянутое право. Означенное предположение было выражено в подписанном Вами 1-го ноября 1882 года проекте всеподданнейшего доклада, который дальнейшего хода не получил. Засим, спустя некоторое время, признавая настояния С.-Петербургского обер-полицеймейсгера «в известной мере заслуживающими внимания, но затрудняясь высказаться по существу оных», ввиду недавно установленного порядка, вызванного упразднением градоначальства, Вы изволили испросить высочайшее разрешение на рассмотрение сего вопроса в особом совещании, состоявшемся 18-го апреля 1883 года под председательством председателя комитета министров при личном участии Вашего сиятельства, председателя департамента законов государственного совета и министра юстиции. Означенное совещание признало, что предоставление обер-полицемейстеру права председательствования в присутствии по городским делам едва ли может быть допущено, так как осуществление его создало бы нововведение, несогласное с общими началами городового положения. Равным образом совещание находило «неудобным» и восстановление порядка, отмененного высочайшим указом, упразднившим градоначальство. По мнению совещания, «предоставление начальнику столичной полиции полномочий бывшего с.-петербургского градоначальника может поставить его в такие служебные условия, при коих он не в состоянии будет удержаться от вмешательства, в ущерб его прямым обязанностям, в вопросы, выходящие из круга ведомства, определяемого существом сих обязанностей». Кроме сего, совещание нашло, что «необходимо избегнуть восстановления прежней неопределительности отношений градоначальника к учреждениям центральной власти: тревожные обстоятельства предшествовавшего времени, засвидетельствовав о настоятельности руководства министра внутренних дел (шефа жандармов) по охранению общественного порядка и спокойствия, указали также и на потребность сосредоточить распорядительную полицейскую власть в лице одного из товарищей министра». В установленном данною мне как заведывающему полицией инструкцией порядке совещание усмотрело «наиболее серьезные гарантии для успешной деятельности власти в области предупреждения и пресечения государственных преступлений» и, находя, что этот порядок «едва ли может подлежать колебаниям», указывало, что одно из основных правил названной инструкции – есть полное подчинение начальника столичной полиции товарищу министра, заведывающему полицией. Согласно приведенным соображениям, совещание признало соответственным «возложить на начальника столичной полиции обязанности по надзору за законностью действий городского управления при переименовании его в градоначальники и при непременном условии сохранить и впредь непосредственное подчинение его товарищу министра, заведующему полицией». В таком именно смысле состоялся высочайший указ, данный правительствующему сенату 2-го июня 1883 года, коим с.-петербургский обер-полицеймейстер был переименован в градоначальники. В сущности, переводя тексты инструкции и именного указа на практическую почву, оказывается, что редакция их ни в какой степени не препятствует правильному течению дел в городском присутствии, ибо существующие законы о порядке действия сих присутствий остаются в силе в той же мере, как и дела, подлежащие рассмотрению губернских правлении, разрешались обер-полицеймейстером по общим для всей империи законам, независимо от установленного инструкцией подчинения бывшего обер-полицеймейстера товарищу министра. Не внося в действовавшее полицейское положение ничего нового, именной указ не мог, следовательно, и изменить отношений градоначальника к центральному полицейскому учреждению – ни в теории, ни в практике, почему и указания на него, как на возможный источник каких-либо недоразумений, должны быть признаны лишенными основания. Между тем закон о подчинении градоначальника товарищу министра, заведующему полицией, с точки зрения единства полицейской власти, имеет первостепенное значение. Столица, как было сказано выше, не может быть сравниваема с прочими губернскими городами империи: здесь предъявляются к полиции требования высшего порядка, политическое брожение, оказывая несравненно более вредное влияние на мирное течение жизни, последствиями своими сказывается в отдаленнейших местностях империи, и независимо того пребывание государя императора обязывает полицейскую власть к особой бдительности. Разнообразные мероприятия, направленные к охранению в Петербурге порядка и спокойствия, должны быть строжайшим образом согласованы с общим положением дел в провинции, и потому непосредственное и всестороннее руководство действиями столичной полиции со стороны центрального учреждения является существенной принадлежностью самого звания товарища министра, заведующего полицией. Указанное руководство на практике, при сложившихся у нас условиях государственной службы, возможно лишь в том случае, когда в законе категорически выражен принцип непосредственного подчинения, и притом не по каким-либо делам в частности, а подчинения вообще. Иная постановка, по моему мнению, неосуществима: или право руководства сведется к пустому звуку, или же необходимо непосредственное и полное подчинение. Наглядным примером частного подчинения с.-петербургских градоначальников (по делам полицейским) – министру внутренних дел и шефу жандармов может служить независимое положение, приобретенное градоначальником до 1881 года, и отсутствие до настоящего времени инструкции, которую обязаны были преподать им названные министры. И действительно, точное разграничение сферы дел полицейского управления от других распорядительных дел представляется крайне затруднительным, и всякое дело легко может быть, с известной точки зрения, отнесено и к той и к другой категории. Равным образом и отсутствие непосредственности переносит подчинение в область теории и на практике не приводит к каким-либо результатам. Предыдущие соображения, по моему глубокому убеждению, доказывают неизбежность ближайшего подчинения с.-петербургского градоначальника товарищу министра, заведывающему полицией, который, по смыслу высочайше утвержденной инструкции, является ответственным распорядителем в делах по предупреждению и пресечению государственных преступлений. Но и помимо приведенных рассуждений, рассмотрение этого вопроса со стороны успешности политических розысков приводит к тому же выводу. В провинции, при неудовлетворительном устройстве в большинстве городов общей полиции, сравнительной малочисленности населения и по другим причинам, дело политического розыска и наблюдения возложено на местные жандармские управления, чины коих непосредственно подчинены товарищу министра по званию командира корпуса, и таким образом, действительность руководства деятельностью жандармских управлений является совершенно обеспеченною. Иначе в столицах: масса учебных заведений и учащейся молодежи ставила жандармские управления, вообще весьма ограниченные в численности личного состава, в невозможность успешно исполнять лежавшие на них обязанности по политическому наблюдению и розыску. Опыт привел к сознанию необходимости создать для этой цели в столицах особые специальные учреждения, которые находятся в ведении с.-петербургского градоначальника и московского обер-полицеймейстера. Передача сих учреждений в ведение начальников столичных полиций объясняется тем, что хорошо организованные и многочисленные столичные полиции представляют собой весьма серьезную силу в деле наблюдения и розыска, и без дружного содействия этой силы не могло быть установлено правильное и успешное течение политических дел. Пример бывшего III отделения, агенты которого наблюдали за агентами с.-петербургского градоначальника и наоборот, указывал, что содействие и участие столичных полиций достигается только подведомственностью секретных учреждений одному и тому же с общей полицией начальнику. При таких условиях действительное влияние и руководство политическим розыском со стороны товарища министра может быть обеспечено только установлением обязательных отношений, в смысле непосредственной подчиненности градоначальника товарищу министра. Иное разрешение вопроса о секретном отделении, т. е. устранение непосредственного руководства центрального учреждения, в котором сосредоточиваются сведения о всех политических делах, едва ли не представляет серьезных затруднений и не влечет крайне вредных последствий. Руководство товарища министра отнюдь не исключает участия в этом деле градоначальника, который является ответственным исполнителем основанных на всесторонних данных распоряжений высшего полицейского начальства. Таким образом, рассматривая вопрос о служебных отношениях с.-петербургского градоначальника к товарищу министра, заведывающему полицией, со всех сторон, следует прийти к заключению, что непосредственное подчинение первого последнему не только не имеет искусственной подкладки и не основано на каких-либо чуждых добросовестному сознанию служебного долга целях, но возникло естественным путем ввиду необходимости создать единство полицейской власти в области преследования и предупреждения государственных преступлений. С.-петербургская полиция составляет в общей цепи политических сил такое крупное и в качественном, и в количественном отношениях звено, что изъятие начальника означенной полиции из ведомства товарища министра совершенно нарушает стройность системы, почти пятилетнее существование которой, по моему скромному убеждению, принесло известную долю пользы. Беспристрастное сравнение того, что было пять лет тому назад, с тем, что есть теперь, может служить наилучшим доказательством целесообразности той и другой системы полицейского устройства, я же обязываюсь присовокупить, что изменение действующего порядка, после достигнутых пятилетними усилиями результатов, ведет нас к старому неустройству 70-х годов, исключающему возможность сознательной ответственности за успех дела. По моему глубокому убеждению, петербургская полиция не может быть изъята без явного ущерба служебной пользе из-под непосредственного руководства центрального учреждения, а так как действительность руководства обусловливается подчинением градоначальника товарищу министра, заведующему полицией, то с изменением сего подчинения я буду лишен самой существенной гарантии в точном исполнении моих указаний. Пребывание государя императора, создавая Петербургу и начальнику столичной полиции исключительное положение, требует и исключительных мер для обеспечения порядка и общественной безопасности, – и если в 1882 году служебный долг заставил меня просить подчинения Вашему сиятельству, то в настоящее время, тот же долг обязывает представить Вашему благосклонному вниманию мои соображения но этому важному предмету. 31-го марта 1887 г. 628 По сведениям, полученным мною от первоклассного знатока Индии Haas’a, бывшего французским консулом в Бирмании, имя магараджи Duleep Singh’a имеет в Индии необыкновенное обаяние , его одно присутствие вблизи Индии стоит целой армии. Haas свидетельствует, что магди в Судане пользовался не большим значением, чем сын Лагорского льва . 629 Священную истину говорит письмо. Я был председателем комитета учрежденной комиссии об отнятии чинов за учение. Проект этой комиссии уже без малого три года лежит без движения в госуд. совете. Помнится, что ожидался отзыв от cunctator’a Герарда; но теперь отзыв Дурново получен. Я не догадался написать Капнисту, чтобы он не разрешал чтения драмы Толстого; но вот худшая беда – говорят, что ее будут давать на сцене. Чтение в академии о Павском было интересное и совершенно приличное. 4 марта 1887 г. 630 Очень благодарен за сообщение. Может быть, что есть в письме кое-что справедливое; но о директоре Море надобно сказать, что он и как начальник заведения, и как человек – отличный. В этой гимназии законоучитель – протоиерей Чельцов. Кажется, что он человек хороший; одно мне не нравится, что он в присутствии всех, после закуски – курит папиросы. Эго как-то не вяжется с рясой. Забыл сказать, что Мор очень строг при переводе из класса в класс и на выпускных экзаменах. 631 Покорнейше прошу Вас просмотреть эти бумаги, так как они частью касаются и духовного ведомства. Государь этим делом спешит. А. Ф. Бычков не вполне согласен с гр. Уваровой, и мне кажется, что со его проект упрощает дело. Графиня страшная охотница до реклам. Завтра зайду к Вам, чтобы выслушать Ваше мнение и затем послать доклад его величеству. 9 июня 1887 г. В какое время к Вам завтра придти? Я буду не свободен только от 1 до 4. Не забыли ли Вы послать документы дениц Линских И.Н. Дурново? 632 18 июля 1887 года Возвращаю при сем с благодарностью утешительное письмо преосвящ. Алексия. Вот образцовый человек и архипастырь. Все, что он говорит о необходимости диаконов, совершенно справедливо; но мне кажется, что при недостатке денег исправление диаконом должности письмоводителя при уездном предводителе не может считаться чем-то неподобающим. У предводителей нет никаких грязных дел, к которым не должна прикасаться рука священнослужителя. Если псаломщик или диакон имеют свободное время, то пусть пишут бумаги. Тут греха нет. Я слышал о скандале Мещерского. Весь город об этом говорит. Какой позор и какое посрамление высокого имени и досточтимой фамилии Карамзина. И какая гнусная, противоестественная страсть. Я уверен, что слух о сем дойдет до их величеств. Прошу Вас прислать мне речь Вашу к ярославским воспитанникам. У меня есть Ваше послание к воспитанницам по кончине императрицы Марии Александровны, но нет речи к ярославским. Вчера я видел княгиню Гагарину, жену товарища министра внутренних дел. Она получила письмо от гр. Толстой, которая очень довольна состоянием графа. Он гуляет теперь 4 раза в день. От Вас исходит все хорошее: Вы же дали прекрасный совет государю – справиться о здоровье Каткова. Не вовремя он умирает. Теряем мы умелого защитника самодержавия. Заместим его, но не заменим. 633 Еду хоронить Каткова и мысленно петь песнь бессмертия над его бренным телом об его душе. Дам ему и от Вас последнее на земле целование. В воскресенье, если Бог даст, возвращусь. 23 июля 1887 г. 634 Телеграмма государя Катковой произвела необыкновенное впечатление. Все русские люди и приверженцы самодержавия как-то ободрились, а слова: укреплял здравую мысль «в смутные времена» приняты и толкуемы были как подтверждение манифеста 29-го апреля 1881 года. И в разговорах, и речах выражается мысль, что смерть Каткова произвела пустоту, которую нелегко наполнить. Духовенство, начиная с митрополита, выказало огромное сочувствие. Бальзамирование очень удалось. Он лежал, как спящий, а не умерший. 26 июля 1887 года. 635 Сегодня поутру я доложил его величеству о намерении Катковой просить о «Московских Ведомостях». Теперь, получив от Вас просьбу, я намерен написать государю, что Каткова просьбу доставила Вам, а Вы мне, по принадлежности, и что я войду в надлежащие по этой просьбе сношения и соображения. Государь мне сказал, что Черняев обращался с такою же просьбой к гр. Воронцову-Дашкову и что граф послал его ко мне. Правду сказать – кандидат неважный. Брульон и сумасброд. Передал я его величеству и разговор Ваш со мной о Ционе. В этот раз государь выражался гораздо мягче о Ционе и даже очень хвалил его способности. Я думаю, что если Цион напишет несколько передовых статей в надлежащем смысле, то его величество выразит еще лучшее о нем мнение. Впрочем, государь выразил мысль, что не мешало бы « Ведомостям» иметь Циона сотрудником. 29 июля 1887 г. Пожалуйста, берегитесь простуды и не одевайтесь слишком легко. 636 В первый раз слышу имя Паулевича; но видно по всему, что он честный русский человек, хотя и не русский подданный. Кошки нет, и все крысы станут бегать. Впрочем, надеюсь на Бога и на советы добрых людей. 31 июля 1887 г. 637 Не знаю, что и думать, но мне с первого взгляда кажется, что изложенное в письме Гилярова есть махинация людей, желающих захватить «Московские Ведомости» в свои руки. Я уже слышал, будто бы Энгельгардт говорил, что он употребит все от него зависящее, дабы «Московские Ведомости» не попали в руки Петровского. Впрочем, посылаю теперь же за Любимовым, который в течение 20 лет был alter ego Каткова. Не думаю, чтобы он был на стороне разбойника. Сам Катков в течение многих лет отзывался мне с похвалою о Петровском и вполне ему доверял. Отчего бы, кажется, скрывать свои мнения в продолжительных и неоднократных разговорах со мною. На Васильева Катков несколько рассердился, когда он писал в редакции «Голоса Москвы». Когда эта газета прекратилась и я спросил Каткова, каким образом случилось, что он опять Васильева взял к себе, Катков отвечал: ну, Бог с ним, в самостоятельные деятели он не годится, а как деятель второстепенный он может почитаться дельным. Наконец, при дружественных связях Каткова с Феоктистовым, Георгиевским, Ивановым (Гавриилом Афанасьевичем), братьями Поляковыми, Архиповым неужели мог он никогда не обмолвиться о черной, по письму Гилярова, душе Петровского? О последующем сообщу. 3 октября 1887 г. 638 Секретно Резолюция на докладе о Петровском: «Осторожнее передать ему на год «Московские Ведомости», а потом увидим. Я слышал о нем не особенно благоприятные отзывы». Понятно, что интрига залезла в Данию и там сумела бросить свои семена. Спасибо государю за его открытое сердце, а то при существующих интригах и всяческих происках нельзя было бы и жить. Посоветуемся, как теперь поступить. 29 октября 1887 г. 639 Мне покоя не дает мысль, что бунтовщиков, которых мы отдаем в роты, там содержат так, как не может содержать себя добрый честный трудолюбивый крестьянин. Вот какой план я придумал, дабы добиться правды. Разузнав, где эти роты, я через умелых людей соберу из-под руки сведения о содержании там арестантов, и в особенности наших. Сергиевский бывает в Динабурге, Бобруйске. Он, например, как тонкий дипломат, сумеет эти сведения собрать. Затем поговорю с Вами, как далее поступить. 29 ноября 1887 г. Синявского отдали на три года. 640 Сообщу кому следует, чтоб не давали ответов Пругавину. Я воображаю себе, что он внесет в свой каталог. Правду сказать, Вы один стоите на страже народной нравственности. Министр внутренних дел и князь Долгоруков признают необходимым сделать сообщение о московских происшествиях. В настоящем фазисе оно, может быть, и нужно. Эго сообщение составлено у генерал-губернатора. Боже мой, что за самовосхваление! 2 декабря 1887 г. 641 И Вы, и добрый Рачинский совершенно правы. Возбуждали студентов и отставные, и служащие преподаватели – в Москве. То же самое и здесь. В присутствии Грессера был у меня Менделеев. Грессер его считает просто помешанным. Прочтите письмо донца – помощника инспектора Корнеева, истинного верноподданного и патриота. В нем много, даже все правда. Следовало бы и Долгорукову подумать, что он скоро предстанет на суд Всевышнего. Надеюсь, что мы Вас и Екатерину Александровну увидим в Николаевском институте 25-го декабря. Преосвященный Антоний будет служить литургию, а митрополит приедет к молебну. 12 декабря 1887 г. 642 Очень сожалею, что не могу быть сегодня у Вас. Полугодичные экзамены вовсе не портят дела, а, напротив, усиливают занятия. В особенности полезны практические занятия, где на каждого профессора, смотря по факультету, приходится 20, 30, 50 человек. В юридическом факультете, конечно, хуже всего; но это оттого, что профессора суть конституционалисты. Но и там проверки делаются теперь из всех без исключения читанных предметов . Такие же экзамены, но в другой форме. Что касается свободы преподавания, то она по уставу состоит не в том, что каждый может читать и проповедовать, что ему угодно, а в том, что профессор, положим, астрономии, может вместе с тем читать и механику, профессор русской истории может читать и всеобщую, если найдет слушателей. Что же тут вредного? Но вот в чем свобода стеснена. Профессор Герье мог, по уставу 1863 года, будучи профессором новой истории, читать в течение двух лет сряду историю французской революции и только из нее экзаменовать, а теперь в течение двух лет должен прочитать всю новую историю и экзаменовать из всей науки, а не из клочка. Вот это-то их и бесит. Даже мой товарищ и друг Буслаев в последние годы экзаменовал не из русской грамматики, а из второй книги Божественной комедии Данте. А Ковалевский излагал не русское государственное право, а английское, и из него же экзаменовал. Жаль, что Вы не читали собранных нами материалов. Впрочем, и теперь профессора не пользуются вовсе данной им свободой читать науки не их основной кафедры. Есть два-три человека на медицинских факультетах, которые кроме своего предмета читают о бактериологии; при своей науке читают о ларингоскопии, при дерматологии читают и о сифилисе. Тут свобода очень полезная, дабы при демонстрации не было скопления сотни слушателей, из коих сидящие в последних рядах ничего видеть не могут. К сожалению, профессора наши слишком ленивы, чтобы пользоваться свободою чтения, как ею пользуются в Германии, где, например, профессор Деренбург читает и римское право, и общегерманское, и французское гражданское. Написал пространно, чтоб опровергнуть неверное представление, которое Вы себе составили. Что касается крамольных историй, то, увы, они были в 1861 г. в Москве и С.-Петербурге с выходом на улицы и с рукопашным боем, в 1869 в С.-Петербурге, когда надобно было исключить сто студентов, в 1878 г. в Киеве, когда исключили 153 человека и пустили камнем в ректора Матвеева, отчего он вскоре умер, и в 1881 г., когда ударили либеральнейшего Сабурова и когда на студенческом бале должны были заставить огромными деревьями портрет покойного государя, дабы его не разнесли в клочки. Я мог бы написать еще листов двадцать, но довольно. Не форма репетиций и экзаменов избавит нас от революционных движений, а единство в высшем управлении и поддержка людей с монархическим направлением и вообще gut gesinnt, а теперь эти люди в нашем безалаберном интеллигентном обществе подвергаются заушениям и заплеваниям. 13 декабря 1887 г. Если сами не придете 25-го декабря, так пришлите Екатерину Александровну, это ее немного развлечет. 643 Поздравляю Вас с великим праздником. Да сохранит Вас Господь на многие лета для пользы России. Вот искреннейшее, из глубины исходящее желание, основанное на постоянном многолетнем за Вашими действиями наблюдении. 25 декабря 1887 г. 644 Директор департамента полиции. В дополнение к сообщенным мною Вашему высокопревосходительству сведениям о Тухомницком обязываюсь доложить, что Новорусский в конфиденциальном разговоре с одним лицом выразился так: «Тухомницкий социалист со дня рождения и учитель мой в этой науке. Жаль только, что он очень правдив, и я мало жду от его показания. Будет и курьез на суде: во всех моих бумагах нашли подозрительным клочок с заметкой о 10-копеечном сборе. Заметка эта писана рукой Тухомницкого, а я попрошу его удостоверить, что это счет из нашей библиотеки». Нужно заметить, что «10-копеечный сбор» установлен среди учащейся молодежи в пользу революционной партии. Достойно, независимо сего, внимания, что Новорусскнй, как выясняется теперь, принимал деятельное участие в революционных делах и уверяет, будто бы существовало намерение устроить революционную типографию в духовной академии. Но окончании процесса я займусь разработкой всех этих сведений. 17 апреля. 645 Директор департамента полиции. Имею честь доложить Вашему высокопревосходительству, что кандидат духовной академии Тухомницкий проживал на одной квартире с Новорусским (Малая Итальянская, 51) и 18 февраля, одновременно с переездом Новорусского в Парголово, перешел на отдельную квартиру (5 ул. Песков). Хотя в помещение, занимаемое Новорусским и Тухомницким, были доставляемы разные химические принадлежности, но до сих пор нет указаний на участие Тухомницкого, который и будет завтра допрошен в качества свидетеля. Тем не менее я обязываюсь присовокупить, что, по наблюдениям за врачом Латышевым, технологом Шатько и студентом Фоминым, обратившими на себя внимание полиции и ныне арестованными, – было замечено знакомство их с Тухомницким, почему я полагал бы более осторожным отложить на некоторое время предположенное назначение его на учительскую должность. Следствие не замедлит определить его значение в обоих делах. 11 марта 1887 г. 646 Милостивый государь Константин Петрович. Спешу довести до сведения Вашего высокопревосходительства, что француз Жаклар, участник бывшей коммуны, проживая в Париже, находился в постоянных отношениях с представителем польской революционной партии «Пролетариат» евреем Карлом Мендельсоном и благодаря своим связям с Россией, через жену, занимался передачей писем Мендельсона в Варшаву. Он друг Клемансо и многих выдающихся французских радикалов. Прибыв в Петербург, Жаклар сообщал самые лживые и враждебные нам известия в Париж о политических делах, а после 1 марта сообщения его превзошли всякую меру терпимости, почему, по моему настоянию, министр разрешил выслать его из пределов империи. Имея в виду тяжкую болезнь его жены и данное им слово более никаких корреспонденций не посылать, я вчера уже сделал распоряжение об отсрочке выезда его из Петербурга на 10 дней. Принося Вам мое сердечное поздравление с наступающим праздником, покорнейше прошу принять уверение в моем истинном уважении и совершенной преданности. 4 апреля. 647 Жаклар-Корвин Виктор Викторович. Живет в доме своей жены на Васильевском острове, по 6-й линии, д. № 15. Получил 22 марта сего года предписание от г-на министра внутренних дел выехать из России 25 марта. По ходатайству французского посла г-на Лабулэ через министерство иностранных дел, ему дана была отсрочка на 12 дней, сроком по 6-е апреля. Г. Жаклар просит дозволения прожить в Петербурге от 2 до 3 недель для устройства дел и по случаю опасной болезни своей жены. 648 12 апр. 1887 г. Глубокоуважаемая Екатерина Александровна. Ради Бога простите меня, что в эти великие дни я хочу беспокоить Вас моею просьбою. Я не решилась бы сделать это, если б дело не было для меня так важно. Вот в чем дело: в Петербурге живет одна моя старинная знакомая А. В. Жаклар-Корвин, урожденная Корвин-Круковская. Она замужем за французом и имеет сына. Муж ее жил большей частью в Париже, но месяца четыре тому назад приехал в Петербург к больной жене с целью устроить дела, продать принадлежащий жене дом и увезти жену за границу. На днях, именно 22 марта, он получил предписание выехать из России в течение трех дней. Не зная за собой вины, он бросился во французское посольство, которое и выхлопотало ему отсрочку на 12 дней, до понедельника 6 апреля. Г-жа Жаклар уже давно и опасно больна брайтовой болезнью; известие о высылке мужа усилило болезнь, и она почти безнадежна. Положение ее поистине трагическое: за выездом мужа она останется одна, сильно больная, с маленьким сыном, не имея около себя родных, так как единственная ее сестра г-жа Ковалевская (проф. в Стокгольмском университете) не может к ней приехать. Г-ну Жаклар также страшно оставлять ребенка и больную жену в такое время, когда присутствие близкого человека особенно важно и дорого. Сегодня я застала больную в таком отчаянии, что решилась, как мне это ни тяжело, беспокоить Вас. Моя чрезвычайная просьба к Вам следующая: попросите глубокоуважаемого Константина Петровича написать к графу Толстому или г. Грессеру о том, чтобы г-ну Жаклару дозволили прожить здесь еще недели 2–3. В это время французское посольство, как оно ему обещало, выхлопочет ему разрешение остаться здесь, так как он ни в чем не замешан и не подвергался обыску или аресту. Этим временем и жена его настолько оправится (может быть), что он увезет ее с собой. Я знаю, что я многого прошу, но знаю и то, что влияние глубокоуважаемого Константина Петровича так велико, что достаточно его нескольких слов, чтобы устроилось это дело. Я вполне понимаю, что поступаю неделикатно, беспокоя Вас, глубокоуважаемая Екатерина Александровна, и Константина Петровича в те немногие дни, когда он хотел бы быть вдали от дел и людей. Я долго колебалась, писать ли Вам, но решила, что грешно мне будет, если я в эти великие дни не сделаю попытки успокоить и утешить опасно больную, которую и Федор Михайлович, и я всегда искренно любили. Даже отложить письма я не имела возможности, так как в понедельник 6-го он должен уехать, если ему не будет дана отсрочка. Простите же меня, Екатерина Александровна, и попросите глубокоуважаемого Константина Петровича на меня не сердиться за мою просьбу и исполнить ее, если это будет возможно. Позвольте мне пожелать Вам встретить великий праздник Воскресенья Христова в здоровье и радости. В случае, если просьба моя будет неприятна или неудобна глубокоуважаемому Константину Петровичу, я усерднейше прошу мне отказать и на меня не сердиться. 649 Милостивый государь Константин Петрович. Сергей Зарудный после непродолжительного увещания сознался мне в том, что действительно виделся с Шевыревым в польской кофейной и предоставил ему свой московский адрес. Шевырев был ему известен под именем Ивана Павловича Кузьминского. По содержанию этого сознания его допросят в жандармском управлении, и затем мы обсудим вопрос, нельзя ли его отдать родителям на поруки. Быть может, Вашему высокопревосходительству будет небезынтересно прочитать прилагаемую справку. Примите, милостивый государь, уверение в моем искреннем почтении и совершенной преданности. 3 мая 1887 г. 650 Доверительно. Душевно уважаемый Константин Петрович. Сегодня, при докладе, я имел случай коснуться довольно подробно сущности разногласия по делу об ограничении публичности и результатов голосования 19 января, причем из слов государя императора я мог заключить, что кто-либо из членов большинства (Рихтер) подробно передал уже все происходившее в заседании госуд. совета. Я представлял его величеству и список голосов, и на всякий случай довожу об этом до Вашего сведения. 21 января 1887 г. 20 членов. 31 член . 651 Сейчас узнал, что мнение большинства в весьма громких и картинных фразах, – могущих по тому самому произвести некоторое впечатление, – упирает главнейшим образом на то, что предоставление министру ю-ции требуемого им права будет прямым подрывом прерогатив верховной самодержавной власти и нарушением основных законов империи... На всякий случай я распорядился составлением особой возможно краткой записки в опровержение такого фантастического мнения, в котором нас изображают «разрушителями основ» , а пока сообщаю Вам об этом для сведения. Дело казанского архиепископского дома с Нижне-Самарским зем. банком и купцом Садовским о лавках в Казани назначено к слушанию) в 4-м отделении гражданок, касс, д-та на 30 января. 22 января 1887 г. 652 Душевно уважаемый Константин Петрович, сенатор П. А. Сабуров явится к Вам завтра (во вторник, 19-го) между И и 12 ч. дня. Он привезет Вам и письмо свое на имя его величества; я лично буду весьма доволен, если Вы не отклоните от себя посредничества в передаче этого письма, потому что в противном случае представить письмо придется мне, и я опасаюсь – по непривычке – сделать какую-нибудь неловкость, последствием которой была бы полнейшая безрезультатность попытки П. А. Сабурова, который сейчас был у меня и плакал – на мой взгляд, отнюдь не притворно. 18 мая 87 г. 653 Личного доклада у меня вчера не было, а потому я написал государю императору, что П. Сабуров уже заявил ходатайство об отставке и что мой всеподд. доклад по этому предмету и проект указа пр. сенату будут представлены при следующем очередном докладе (27 мая). На всякий случай сообщаю Вам о сем для сведения. 21 мая 87 г. 654 Доверительно Душевно уважаемый Константин Петрович, сегодня я представил государю императору записку П. А. Сабурова и доложил о том, что мне передавали сам Сабуров и посетивший меня вчера вечером М. Н. Катков, а именно – что последний получил сведение о возобновлении в 1884 году секретного союзного договора не от Сабурова, но от И. А. Зиновьева. Вместе с тем я ходатайствовал о разрешении представить его величеству ту часть дневника, которую Сабуров давал прочитать Михаилу Никифоровичу, и о приостановлении подписания указа об увольнении Сабурова. Государь изъявил согласие на то и другое, но вместе с тем высказал относительно личности Сабурова такой суровый взгляд, что я питаю мало надежды на отмену повеления об увольнении Сабурова от службы. Сообщаю Вам об этих обстоятельствах на всякий случай для сведения. Среда 27-го мая 1887 г. (ночь на 28-е). 655 До получения Вашего письма, душевно уважаемый Константин Петрович, я послал уже приглашение ко мне на завтра в ½ двенадцатого (днем) В. А. Половцову и В. Г. Коробьину; весьма досадно, что последнего в С.-П-бурге не оказывается... Слышал, что А. А. Абаза и К. Н. Посьет будут усиленно поддерживать поступившие просьбы, еще слышал, что Ададуров привез из Москвы своего приятеля доктора Оболонского, состоявшего при графе Д. А. Толстом постоянно по поручению Захарьина (Оболонский – ассистент Захарьина), и якобы Оболонский имел успех полный у гр. Дмитрия Андреевича в ходатайстве своем за старшего из Дервизов. Во всяком случае комитету следовало бы дать мне время на получение сведений от опекунов и документальное опровержение представленного баланса. Если позволите, я зайду к Вам завтра между 4 и 5 часами переговорить по сему казусу. Воскрес. 20 дек. 1887 г. 656 Вот что мне пишет Толстой: Мне кажется, что его можно удовлетворить, включив рассуждения о сепаратизме и пр., но не изменяя нисколько заключительных соображений. Что касается «клички», то я думаю настаивать на «Томском» и со своей стороны останусь при отдельном мнении, хотя бы был один. Ввиду всего этого не знаю, состоится ли прочтение журнала после заседания комитета. Возврати мне записку Т. и напиши два слова. 657 Я полагаю, что во избежание тягостных самолюбивых раздражений всего лучше умолчать о твоей переписке, а обещаю тебе, что устрою с Абазой так, что обсуждение будет поставлено категорически согласно тому, что ты передаешь мне из записки, тобою сегодня полученной. 658 Пятница Кречинский говорит: «В каждом доме есть деньги, только надо знать, где они лежат». Кн. Мещерский, следуя этому афоризму, подходит ко мне с разных сторон, как увидишь из прилагаемой записки. 659 Многоуважаемый Александр Александрович. От сострадающего к печальной участи предъявителя сего сердца, а по его просьбе, позволяю себе в упование на Ваше доброе сердце рекомендовать его Вашему вниманию. Он честный, трудолюбивый и несчастный человек. Вот что, несомненно, могу про него сказать и думаю, что какая-нибудь работа могла бы его спасти. Простите за беспокойство и верьте искренней преданности Вашего слуги. 14 декабря 87 г. Караванная, 18. 660 Милостивый государь Константин Петрович. При последнем свидании Вы изволили говорить, что не успели ознакомиться с пресловутой драмой графа Л. Толстого. Посылаю ее при сем. Она представляет особый интерес ввиду того обстоятельства, что старания некоторых господ увенчались полным успехом. Вчера г. Всеволожский объявил нашему цензору г. Фридбергу, что государь император приказал поставить пьесу графа Толстого на сцене императорских театров. Глубоко скорблю об этом, ибо никак не могу изменить свое мнение о ней. Примите уверение в глубоком моем уважении и истинной преданности. 10 февраля 1887 г. 661 Милостивый государь Константин Петрович. Чрезвычайно рад тому, что известие, сообщенное Всеволожским нашему цензору, не вполне подтверждается. А между тем в газетах уже напечатано распределение ролей между актерами. Очевидно, это делается не без косвенного участия театральной дирекции. Мы запретили пьесу для театра, но мне кажется, что запретить ее печатать не было достаточных оснований. Толстой не преподает в ней своих сумасбродных теорий; он не выставляет порок в обольстительном свете; правда, своею грубостью и цинизмом пьеса производит омерзительное впечатление, но она никого не собьет с толку. Другое дело сцена: было бы в высшей степени оскорбительно, если бы подобные вещи считать пригодными для императорских театров, и жаль, что граф Воронцов-Дашков и Всеволожский не понимают этого; иначе они не подали бы мысль о необходимости устроить какую-то пробу. Примите уверение в глубоком моем уважении и преданности. 19 февраля 1887 г. 662 Милостивый государь Константин Петрович. Простите великодушно, что прибегаю к Вам во встречающихся затруднениях. Здешний цензурный комитет затруднился одобрить надпись к портрету кронштадтского протоиерея о. Иоанна и пожелал знать мнение преосвященного викария Арсения. Преосвященный ответил, что издатель портрета, очевидно, имеет целью распространить благоговейное уважение и веру в чудодейственную силу молитв о. Иоанна Сергеева не только в пределах с.-петербургской епархии, но по возможности повсеместно и что он не берется решить, уместно это или нет. Вследствие такого ответа преосвященного Арсения цензурный комитет еще более недоумевает и испрашивает моего решения. Не соблаговолите ли указать мне, как следует поступить в этом случае. Не поставьте мне в вину, что осмеливаюсь Вас беспокоить. Примите уверение в глубоком моем уважении и преданности. 20 февраля 1887 г. 663 Вторник Многоуважаемый Константин Петрович. Простите великодушно, если я позволяю себе еще раз утруждать Вас прочтением приложенной записки, которую я заготовил по Вашему доброму совету. Ежели Вы найдете более удобным, чтоб это мое оправдание пошло через г. министра юстиции завтра на его докладе, то будьте так добры прямо переслать ее ему или возвратить мне сегодня вечером. Простите мне еще раз мое душевное волнение, которого я не мог скрыть сегодня, если оно произвело на Вас неприятное впечатление. Я переживаю тяжкую минуту. Вы справедливо заметили, что Вы меня мало знаете; я тоже чувствую, что не имею никакого права искать у Вас защиты, более действительной, нежели та, которую Вы всегда оказываете по чувству справедливости; – и на это чувство я уповаю. 664 Суббота Милостивый государь Константин Петрович. Я переделал свою записку, так как мне припомнились некоторые неопровержимые факты, которые облегчают мою защиту. Записка эта составлена так, чтоб и защититься перед Вами, если Вы хотя на минуту, не зная меня, поверили тому, что Вам было сказано про меня три года тому назад. Вот почему я осмеливаюсь еще раз надоедать Вам докучным чтением. Я намереваюсь передать эту записку в форме письма на имя г. министра юстиции, который представит ее тогда на своем докладе в середу. В случае, если государь спросит, через кого я узнал, что говорилось про меня три года тому назад, смею ли я надеяться, что Ваше высокопревосходительство разрешите назвать Ваше имя. С глубочайшим почтением и преданностью имею честь, быть Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга Р. S. Еще долгом считаю предупредить, что Катков о существовании моей записки не знает, хотя я уверен, что, если она ему будет показана, в случае произведения следствия, он подтвердит все сказанное о моих отношениях с ним. 665 Середа Глубокоуважаемый Константин Петрович. Я не преминул переделать записку по Вашим благим указаниям, исключив из нее все, что не касается настоящего дела, и передал ее в этом виде г. министру юстиции. Жду сегодня решения со смиренным упованием на Бога и на правосудие государя. Глубоко Вас уважающий и искренно преданный 666 Четверг Милостивый государь Константин Петрович. Не смея беспокоить Вас слишком частыми посещениями, позволяю себе письменно уведомить, что я вчера вручил записку Н. А. Манасеину, который намеревался повезт ее сегодня в Гатчино. Сегодня он меня уведомил, что его доклад отложен до будущей недели, прибавляя, что в таком случае, может быть, было бы удобнее представить записку раньше, пользуясь Вашим благосклонным предложением. Я воспользовался этим, чтоб переписать записку почище, с незначительными прибавками, и спешу Вам ее доставить в случае, ежели найдете удобным завтра ее представить. С глубоким почтением и преданностью имею честь быть Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга 667 Г. министр юстиции объявил мне, что я обвиняюсь в сообщении г. Каткову государственных тайн, которые мне были известны во время моей миссии в Берлине. Сличая это обвинение с известной статьей «Московских Ведомостей», я должен был прийти к заключению, что речь идет о двух пунктах: 1) о существовании секретного договора между Россией, Австрией и Германией и 2) о возобновлении этого договора в 1884 году. Если это предположение верно, то весь вопрос состоит в том, через кого г. Катков узнал впервые об этих двух пунктах, упоминаемых в его статье. С г. Катковым я познакомился в 1879 году в Ливадии, за завтраком у покойного государя. С тех пор я с ним встречался и в Москве, и в Петербурге, и мы с ним обменивались мыслями, как это мне часто случалось и с другими политическими личностями во время моей дипломатической карьеры, без всякой надобности упоминать о секретных договорах, потому что общие черты европейской политики известны всякому, кто только несколько следит за нею. По оставлении мною берлинского поста я в разговорах своих сделался осторожнее, чувствуя опасность быть посвященным в дипломатические секреты и зная, как легко человек, вышедший при таких условиях из министерства, может быть заподозрен в случае какого-нибудь нежелательного разглашения. Я даже в последнем моем объяснении с Н. К. Гирсом, после моего возвращения из Берлина, остановил его, когда он начал мне рассказывать про то, что произошло и что произойдет после моего увольнения; но он настоял на том, чтоб я это знал, сказав, что он предупредил его величество, что посвятит меня в окончательное решение, принятое по известному его величеству политическому вопросу; и я таким образом нехотя узнал, что секретное соглашение будет положительно возобновлено с принятием некоторых предосторожностей. Все эти обстоятельства налагали на меня обязанность быть еще осторожнее, так что с лицами, с которыми я давно поставлен в близкие сношения по прежней службе на Востоке, как, например, с генералом Игнатьевым, я избегал всяких разговоров по предмету моей миссии в Берлине и до самого последнего времени замечал, что он (Игнатьев), кроме газетных толков, ничего существенного не знает. Но в моих разговорах с Катковым я убедился в противном. Со времени отъезда из Берлина я его видел раз в Москве, зимою 1885–1886 года, и прошлой зимой в Петербурге, отдавая ему визит, который он мне сделал. Я с ним опять виделся на 6-й неделе великого поста, когда до меня дошли слухи касательно обвинения, и вчера, после сообщения г. министра юстиции. На этом втором свидании, разговорившись о Бисмарке, я его просил сказать мне откровенно, что он именно знает из официальных источников, потому что мне иначе невозможно говорить с ним о моей берлинской деятельности, не подвергая себя ответственности за нарушение секретов. Он ответил, что я могу быть спокоен; что он знает о заключении в 1881 году секретного договора, и знает давно, из первых рук; рассказал в общих чертах содержание его, которое, между прочим, было отчасти разглагольствовало в 1882 году в «Кельнской Газете» венским корреспондентом. Засим г. Катков сказал мне, что возобновление трактата сначала ему скрывали в министерстве; но что потом, заметив в различных иностранных газетах, толковавших о Скерневицком свидании, некоторые признаки и слухи о существовании нового секретного соглашения, он допытался до истины в разговорах с директором азиатского департамента, который при этом заметил ему: «Впрочем, это все равно, это – клочок бумаги, который мы всегда можем разорвать, когда пожелаем». После этих объяснений мне и в голову войти не могло, чтоб я провинился, разговаривая с Катковым про мою берлинскую деятельность, которую, между прочим, он, сколько я мог заметить, несколько осуждал, потому что по своим убеждениям стоял всегда за полную свободу воли России и против всяких договорных обязательств с другими державами. Мне, впрочем, кажется, удалось убедить его, дав ему прочесть первую часть недоконченных записок, что в 1880 году соглашение с Германией было для нас необходимостью ввиду враждебного настроения всей Европы и для того, чтоб дать нам время окрепнуть после жертв, понесенных в кампании 1877 года. Вот суть моих разговоров с г. Катковым. Единственная вещь, в которой моя совесть меня упрекает, это то, что я, по неосторожности, не перечитал моей тетради, прежде чем сообщить ее г. Каткову. Я сегодня только перечитал ее, чтоб постараться угадать, какой именно неизвестный г. Каткову факт, считающийся государственным секретом, я мог невзначай передать ему. К моему прискорбию, я нашел, что в ней, на страницах 194 и 195, упоминается о секретной военной конвенции, заключенной в бытность императора Вильгельма в Петербурге и которую покойный государь держал в строжайшей тайне. Каясь в этой неосторожности, молю его величество решить в своем правосудии, было ли в том что-нибудь преступное, тем более, что эта конвенция более не существует, и простить мою неосторожность в память того, что на мою долю выпала честь уничтожить, по приказанию его величества, эту невыгодную для России конвенцию. Если его величество прикажет, я передам эту тетрадь на рассмотрение, кому его величеству угодно. С.-Петербург, 19 мая 1887 г. 668 5 ноября 1887 г. Мое объяснение с Н.К. Гирсом. По уверению Николая Карловича, он в первый раз слышит о том, будто я его желал поссорить с князем Бисмарком и расстроить их свидание. Ничего подобного он не может припомнить. На вопрос его, от кого я это слышал, я ответил, что не могу назвать никого, без предварительного разрешения, и вообще не обратил бы внимания на слух подобного рода, если б он не доходил до сведения такого лица, мнением которого я дорожу. Тогда Н. К. спросил, могу ли я по крайней мере предполагать, что государю об этом было доложено. Я ответил, что решительно не знаю, дошел ли этот слух до сведения его величества. Я прибавил, что мне совершенно достаточно данное Николаем Карловичем уверение, что он ничего подобного припомнить не может и что, следовательно, он такого подозрения против меня никогда не имел. Но для полнейшего моего успокоения я просил его перечитать мою тогдашнюю переписку. Он обещал это сделать и тут же спросил, не будет ли мне приятно, если он об этом предмете поговорит с его величеством. Государь имеет превосходную память и, может быть, припомнит какое-нибудь обстоятельство, которое могло бы объяснить, откуда произошла возможность такого подозрения. Я, конечно, согласился на это предложение. Касательно случившегося в прошлое лето Николай Карлович уверяет, что не он меня обвинял; первая его мысль остановилась на бароне Жомини, которому случается быть неосторожным в разговорах; и он только через самого государя узнал, что подозрение пало на меня и что будто покойный Катков на меня указал. Но тут же Николай Карлович упомянул о разговоре Каткова с Зиновьевым в выражениях совершенно тождественных с теми, которые я слышал от самого Каткова. Со своей стороны я повторил Николаю Карловичу суть моих сношений с Катковым. Сей последний, конечно, мог только рассказать его величеству про те отрывки, которые я дал ему прочесть из моих записок. 669 С. Петербург, 3 ноября 1887 г. Глубокоуважаемый Константин Петрович. Долгом считаю сообщить Вам копию письма, которое а отправил вчера на имя Н. К. Гирса. С глубоким почтением и совершенною преданностью имею честь быть 670 5-го марта 1887 г. Многоуважаемый Константин Петрович. Соображения Ваши по поводу депеши Нелидова заслуживают, по мнению моему, полного внимания, а потому я не премину сообщить их нашему послу. Посмотрим, что он мне на это ответит. 671 3 января 1887 года, №10 Управляющий делами комитета министров. Милостивый государь Константин Петрович. Долгом поставляю уведомить Ваше высокопревосходительство, что на особом журнале комитета министров 30 минувшего декабря, состоявшегося по поводу прочтения в комитете всемилостивейшего рескрипта, данного на имя статс-секретаря Рейтерна, – его императорскому величеству благоугодно было собственноручно начертать высочайшую резолюцию: « И я с сердечной грустью расстаюсь с почтенным М. X. Рейтерном и еще раз от всей души благодарю его за его деятельность как председателя комитета министров ». Пользуюсь случаем выразить Вам, милостивый государь, чувства отличного моего уважения и совершенной преданности. 672 Милостивый государь Константин Петрович. Спешу Вам возвратить полученное от Вашего высокопревосходительства письмо г. Осипова о компании фон Дервиза. Он подал прошение государю императору о разрешении хлопотать об концессии на персидские дороги. Прошение это по приказанию его величества было передано на рассмотрение министру иностранных дел, который сообщил его мне; я призывал к себе фон Дервиза и должен сказать, что двукратное мое объяснение с ним и с его сотрудниками не произвело на меня очень благоприятного впечатления. Во время моей бытности на нижегородской ярмарке я заговаривал со многими нашими коммерсантами о постройке в Персии железных дорог, в интересах нашей торговли и нашего политического влияния: понятно, что я никаких определенных ответов не получил, да и не мог их ожидать. Вероятно, тотчас по возвращении И. А. Зиновьева у министра иностранных дел будет назначено по этому предмету совещание. Как было бы хорошо, если бы к тому времени сильная компания русских людей могла заявить о своем существовании; конечно, ей нужно бы было оказать всякое нравственное содействие, и, конечно, я не позволю себе быть в числе последних в этом деле. Но для этого было бы желательно, если бы г. Осипов поторопился со своими по сему предмету хлопотами. Покорно прошу, Ваше высокопревосходительство, принять уверение в совершенном уважении и глубокой преданности. 7 октября 1887 г. 673 Ваше высокопревосходительство, милостивый государь Константин Петрович. На днях я узнал, что в Берлине образовалась компания из нескольких евреев, которые желают получить концессию на проведение в Персии железной дороги от Решта до Тегерана. Зная, что вопрос этот затрагивает самые насущные государственные и торговые интересы наши и считая наше правительство всесильным в Тегеране, эти евреи признали нужным, прежде чем начать хлопоты о получении концессии в Персии, заручиться сначала сочувствием, а может быть, даже и содействием Петербурга. Для этого при посредстве одного польского еврея они обратились в сыну известного когда-то у нас железнодорожного строителя фон Дервиза с просьбой принять на себя личину организатора русской компании; эта компания должна исходатайствовать у нашего правительства поддержку для получения в Персии концессии с гарантией облигационного капитала этого, будто бы русского, железнодорожного общества персидским правительством. Эти гарантированные Персией облигации Берлинские евреи предполагают реализовать за границей. Считаю лишним утруждать Ваше внимание доказательствами того неисправимого для нас вреда, который должен воспоследовать в случае удачи еврейской попытки; задолженность персидского правительства у заграничных капиталистов может привести к повторению в Персии египетской истории. А кому же это может быть желательно? Затем польза, которая воспоследует для нашей торговли от проведения железных дорог в Персии, – вполне обусловливается той или иной организацией самой железнодорожной компании. Дело это очень щекотливое; если на первом плане будут стоять не торговые интересы, а интересы акционеров железной дороги; если тарифы от Каспийского моря будут высоки, а к нему будут низки, то устройство железных дорог в Персии вместо пользы может принести нам вред, наводнив и Персию, и Среднюю Азию иностранными товарами. Насколько же хорошо будут представляемы наши торговые интересы компанией переодетых в русское платье евреев, об этом распространяться едва ли есть надобность. Между тем на только что минувшей нижегородской ярмарке некоторые из наших крупных торговцев и фабрикантов, имеющих дела с Персией и востоком, выражали желание о необходимости сделать какой-нибудь серьезный шаг для развития торговли с востоком вообще. Было даже предположение об образовании русской купеческой компании для проведения в Персии железной дороги от Каспийского моря до Персидского залива или до океана для потребностей торговли не с одной только Персией, но со всеми восточными странами. Имея в виду это предположение, я позволяю себе обратиться к Вам как к русскому глубокому патриоту с просьбой принять в этом деле интересы нашей торговли под Вашу защиту. Узнав о намерениях г. Дервиза и его берлинских сокомпанионов, я решился не откладывать дальше этого дела и, если мне удастся убедиться, что образование русской компании для постройки дороги через Персию встретит сочувствие и поддержку в наших правительственных сферах, немедленно приступить к организации компании в Москве из лиц, прямо заинтересованных в восточной торговле; но так как весьма возможно, что ведущиеся в Петербурге от имени г. Дервиза хлопоты могут привести к какому-либо правительственному распоряжению об оказании ему в этом деле поддержки, то я признал необходимым почтительнейше просить Ваше высокопревосходительство не отказать предупредить всех, кого Вы признаете нужным, как об истинном значении предприятия, представляемого г. Дервизом, так и возможности образовать компанию из русских купцов для осуществления предположений, возникших на Нижегородской ярмарке. С совершенным почтением и искренней преданностью имею честь быть 5 октября 1887 года. Москва. № 713. 674 Милостивый государь Иван Давидович. Только что получил от Циона из Парижа следующую шифрованную депешу: Veuillez informer Monsieur Delanoff que j’ai obtenu aveu complet éсгit, envoyé document à Monsieur Pobedonoszeff par la voie sûre. Что и имею честь сообщить Вашему высокопревосходительству. Совершенно преданный и глубоко уважающий И. Вышнеградский 675 Многоуважаемый Константин Петрович. Я видел и говорил с Долгоруким. Он совершенно сочувствует Персидской дороге, постигает все величие этой идеи и совершенно убежден, что провести ее не будет никакого затруднения со стороны Персии, но, как и мы все, задумывается о том, как это дело провести и обставить в России. Я ему советую не заговаривать об этом деле с государем, а ждать инициативы разговора от его величества. 13 января 1887 г. 676 Частное и весьма доверительное Многоуважаемый Константин Петрович. Уезжая из Петербурга вполне разочарованным, я старался захватить Вас по Вашем возвращении, дабы еще раз с Вами проститься и передать Вам словесно курьезные подробности печальной участи известной Вам моей записки. Не имея возможности повидаться с Вами, приемлю смелость передать Вам эту печальную эпопею письменно, на что меня поощряет как то благосклонное внимание, в котором Вы мне не отказывали, так и то теплое участие, с которым Вы отнеслись к этому, не моему личному, но нашему общему русскому делу. Впрочем, предмет моей записки – наша восточная политика – стоит так близко к тем нашим церковно-правительственным интересам, которых Вы прямой и непосредственный защитник, что кому же мне и писать об этом, как не Вам. Под первым впечатлением по прочтении моей записки, в разговоре со мною, Николай Карлович отнесся к выраженным мною мыслям с крайнею враждебностью. Vous nous demandez le renversement de tout ce que nous faisons, сказал он мне. Затем прибавил, что он представит мою записку государю, но что он может это сделать не иначе, как рядом со своими собственными на нее возражениями. Это вполне основательно, и возражать против этого было бы нечего. Но каково же было мое удивление, когда через неделю тот же Николай Карлович объявил мне, что моя записка прекрасна, что, конечно, он не может безусловно согласиться со всеми моими доводами, но что в записке много дельного и что ею необходимо воспользоваться и что он горячо рекомендовал ее государю для прочтения впоследствии , когда будут написаны для меня, на основании этой записки, инструкции, имеющие быть представленными на утверждение государя. Он прибавил, что после этого государь меня примет. В то же время Зиновьев попросил у меня второй экземпляр записки для составления инструкций, говоря, что первый экземпляр представляется государю. Чего бы, кажется, лучше? Но все заставляет меня думать, что тогда-то именно и был решен тонкий дипломатический план о моем мягко подостланном сплавлении и об эскамотировании моей записки. – Если бы наша дипломатия применяла в сношениях с иностранцами немного той хитрости, на которую так мудра она в отношении к собственным своим агентам, как бы хорошо шли наши дела! Затем подоспел отъезд государя в шхеры (так уже пригнали к этому времени), и Николай Карлович объявил мне, что приемы кончены, что государь разрешает мне ехать и что с удовольствием увидит меня при моем будущем приезде. По всей вероятности, после моего отъезда государю будут представлены лишь пресловутые инструкции, написанные якобы на основании записки, а самая записка останется ему неизвестною, если только государь сам ее не потребует. Итак, – пока Ваше предсказание вполне сбылось; записка моя представлена не была, и я уезжаю в настоящую, весьма серьезную минуту на мой трудный и ответственный пост без всяких указаний, восстановив против себя все и всех за то, что я не относился к вверенному мне делу с достаточно благонамеренным равнодушием . И теперь, вероятно, мне будут ставить палки в колеса на каждом шагу и, желая мне быть неприятными, будут вредить не мне, а самому делу и подкапывать мое положение в Румынии. Едва ли теперь удастся мне провести дело русской церкви в Бухаресте, дело сближения Ясского православного общества с нашим Палестинским и проч. Ведь все это были бы мои успехи, как же это можно допустить. Самый способ эскамотирования моей записки и возбужденная ею в министерстве сенсация, без хвастовства, заставляют меня придавать ей некоторое значение. Теперь именно та минута, когда всякий шаг, всякое действие могут иметь громадное значение в будущем. Я вполне уверен, что теперь будут всячески стараться фактически доказать государю, что нам нельзя жить без немцев. Вот тут-то моя записка и оказывалась неудобною. Не берусь судить этих людей и те побуждения, которые ими руководят. Но едва ли вправе они не допускать до государя, и то путями не прямыми, мнений, которые им кажутся почему-либо неудобными. Я избрал путь вполне прямой и легальный и не сходил и не сойду с него ни на минуту. Министерство само потребовало от меня записку для представления государю. Хороша или дурна моя записка, я ее составил по крайнему моему убеждению с полною искренностью. Если я ее читал, то лишь только таким лицам, как, например, Вы, Обручев и другие, с которыми я не считал возможным не посоветоваться. Взявшись за столь серьезное дело, я относился к самому себе с недоверием. Мне было недостаточно одного моего мнения; мне нужно было мнение тех других, кому я сам верю. Для сохранения же тайны я даже переписал набело записку собственноручно. Если о ней заговорили, то лишь потому, что у нас в министерстве нет тайны и что болтовня там непростительная. И вот в конце концов результаты этого легального отношения к делу: потерянное время, потерянный труд, потерянное здоровье. И приходится теперь уезжать, повторяю, без всяких указаний. Обещают прислать инструкции впоследствии. Но как же возвращаться в Румынию в этой неизвестности именно теперь? На первых же порах придется мне и говорить, и действовать. Как были бы важны для меня по некоторым вопросам личные указания государя, после того как он прочел бы мою записку! Но что же делать? Поневоле вспомнишь старую русскую пословицу: «до Бога высоко, до царя далеко». Извините, многоуважаемый Константин Петрович, что осмелился я так долго утруждать Ваше благосклонное внимание и злоупотреблять Вашим терпением и забывать, что в многоглаголании несть спасения. Но Вы так сочувственно интересовались моей деятельностью, что я не мог не поделиться с Вами моими грустными впечатлениями. Поручая себя, многоуважаемый Константин Петрович, Вашему любезному доброжелательству, прошу Вас верить чувствам глубокого почтения и сердечной преданности, с коими остаюсь 26 июня 1887 г. Москва. Я провел вчерашний день у Михаила Никифоровича и могу сообщить Вам о нем сведения утешительные. Я его нашел гораздо лучше, чем думал по распространенным слухам. Я долго с ним беседовал. Теперь его лечит Захарьин. В. К. Саблер идет к нему сегодня и сообщит Вам о здоровье его последние свежайшие сведения. 27 июня утром 677 Милостивый государь Константин Петрович. В прилагаемой краткой записке я затрагиваю вопрос чрезвычайной важности, относительно которого едва ли могут быть два мнения в том смысле, что верноподданный, узнав об опасности, грозящей царю и России, обязан принять все зависящие от него меры для того, чтобы эта опасность дошла до сведения того, кто один отвечает за судьбы России. Попытки мои исправить зло через министерство путей сообщения и военное потерпели, по-видимому, неудачу; я имею по крайней мере основание полагать, что замена дерева железом признается дорогой, а государю об этом докладывать не хотят. При этих условиях я вспомнил о последнем свидании моем с Вашим высокопревосходительством, когда Вам угодно было сообщить Ваш взгляд на предостережение Каткову, которое и не состоялось, потому что есть лицо, способное всегда сказать царю правду. Ввиду этого решаюсь обратиться к Вам с покорнейшею просьбою облегчить меня, доведя прилагаемую записку до сведения государя императора. В пояснение записки скажу, что у пограничных частей войск есть, в запечатанных конвертах, инструкции, которые имеют быть вскрыты по получении телеграммы (быть может, за несколько часов до объявления войны). В этих инструкциях есть прямые указания иностранных дорожных сооружений, которые имеют быть разрушены отдельными частями наших войск. Очевидно, что будущие враги умнее и, имея в пределах России тысячи чинов ландвера, сумеют передать им инструкции относительно разрушения русских дорожных сооружений, не вызывая их для этого в Австрию или Германию. Какую же меру непонимания нужно допустить, чтобы люди не понимали, что относительно нас распорядятся не хуже, чем мы сами распорядились, и что затрата 100 и 150 000 рублей, чтобы спасти сооружения, нужные во время войны и стоящие свыше 25 миллионов, – необходима. Позвольте в заключение еще раз выразить надежду, что, передав это дело Вашему высокопревосходительству, я исполнил долг верноподданного. Примите уверение в совершенном почтении 21 августа 1887 г. 678 Вот будет буря и гнев на меня от великой княгини Глубокоуважаемый Константин Петрович. Сейчас получил от государя мой всеподданнейший доклад, по ходатайству великой княгини Екатерины Михайловны, о назначении на место Гартмана В. К. Саблера со следующей резолюцией: «Временно на назначение Саблера я согласен, но нахожу это весьма неудобным. – Желательно, чтобы великая княгиня выбрала другого и не позже как через год, а если можно, то в раньше». Поспешив сообщить Вам об этом, прошу верить неизменной душевной моей преданности. 17 января 1887 г. 679 Частное. 8-го февраля 1887 г Милостивый государь Константин Петрович. К искреннейшему моему прискорбию, я узнал, что Ваше высокопревосходительство остались недовольны заявлением, сделанным Н. К. Гирсом от моего имени в заседании государственного совета 26-го января. Вы наверно удивились тому, что мое письмо читается в государственном совете и на основании только моего заявления откладывается утверждение рассматриваемого законопроекта. В настоящее время, как мне известно, весь вопрос может считаться разрешенным, и сам Николай Карлович опроверг мое мнение. Но, дорожа добрым Вашим ко мне расположением и желая от всей души, чтобы Вы видели в моем поведении только то, чем оно действительно представляется, т. е. исполнение по совести своего дела, я позволяю себе изложить Вам в немногих словах всю правду этого странного случая. Совершенно случайно узнал я от одного из гофмейстеров высочайшего двора подробности относительно законопроекта, представленного министром юстиции в государственный совет, и прений, им вызванных. Никогда не было у меня ни малейшего сомнения в том, что самодержавная власть государя императора может установить такие внутренние и судебные порядки, какие она признает полезными для блага своих подданных. Но, с другой стороны, мне сама собой пришла мысль, не может ли закрытие наших судов повлиять на оказание иностранными правительствами судебной помощи нашим судебным установлениям в преследовании преступников, выдача которых требуется Россией. Вашему высокопревосходительству небезызвестно, насколько я, пером и словом, постоянно боролся против господствующего, отчасти и теперь, предрассудка относительно «обязанности» государства не выдавать политических преступников. Несмотря на угрозы и анонимные письма с сообщением мне даже произнесенного надо мною смертного приговора нигилистами, я считал долгом настаивать на выдаче этих лиц. Во времена Веры Засулич меня объявляли «ретроградом» и приписывали мне весьма оскорбительные побуждения. Между тем, мне удалось провести, на различных международных конгрессах, новый взгляд, получивший выражение в известном соглашении с Пруссией от 1-го января 1885 г. Если же мне лично г. Белти, бывший в 1873 г. президентом Швейцарского союза, объявил, что в 1873 году он не мог выдать России Нечаева, вопреки сильнейшей оппозиции швейцарских газет и партий, ссылаясь на гласный суд и возможность следить за производством этого дела в русском суде; если вся дипломатическая переписка по выдаче политических преступников указывает на безусловную необходимость для правительства выдающего следить за производящимся судом с целью оправдания выдачи перед общественным мнением своей страны; если во всех заключенных Россией картельных конвенциях выдающее правительство имеет законное право наблюдать за тем, чтоб выданный преступник судился только за преступное деяние, указанное в акте о выдаче, то, Ваше высокопревосходительство, согласитесь, что я имел право поставить себе вопрос: не лишит ли административное закрытие дверей наших судов Россию возможности рассчитывать в будущем на судебную помощь со стороны иностранных держав? Не могут ли последние отказывать в присылке по нашему требованию свидетелей на том основании, что при закрытых дверях их будут допрашивать? Эти вопросы только указывают на некоторую связь обсуждаемого законопроекта с существующими международно-судебными отношениями, но они нисколько не превращают внутреннее дело России в международный вопрос. Впрочем, если я ошибся и будущность покажет, что германский рейхстаг утвердит вышеупомянутое соглашение с Пруссией; если иностранные державы не будут делать никаких затруднений в выдаче политических и простых преступников, то я с радостью признаюсь в своей ошибке. Но могу Вас уверить, что я действовал, как до сих пор всегда , в сознании своего долга, и это сознание исполненного долга было до сих пор лучшею наградою за мои посильные труды на пользу государю и отечеству, и оно останется также лучшим моим утешением в случае невзгод в будущем. По совершенно личной инициативе я обратил внимание моего начальника на эти обстоятельства и только сожалею, что вышла неловкая история, вызвавшая на меня, незаслуженным образом, неудовольствие даже государя императора. С чувством глубочайшего почтения имею честь быть вашего высокопревосходительства покорнейшим слугой Пантелеймонская, 12. 680 Многоуважаемый Константин Петрович. Приношу Вам глубочайшую благодарность за сообщение сведений относительно возможных со стороны кн. Долгорукова ухищрений против неугодного ему Алексеева. Сегодня Долгоруков был у меня, много говорил по водопроводному делу, ни единым, однако, словом не обмолвился о замышляемом их походе на Алексеева. Между прочим, князь рассказывал мне и свое объяснение с государем императором по поводу предполагаемого устранения городского управления от водопроводных работ. Из этих объяснений, а также и из отметки государя на докладе гр. Толстого я заключаю, что затея кн. Долгорукова особенного сочувствия его величеству не внушает. Помянутая отметка, состоящая из слов: «совершенно справедливо», сделана на полях доклада против следующего места: «кажется, что проектируемая кн. Долгоруковым мера едва ли могла бы быть допущена с заявляемою им поспешностью и что во всяком случае она требует выяснения не только многих важных подробностей хода сего дела в будущем, но и тех еще более важных последствий, которые неизбежно возникнут для правительства при возможной неудаче предприятия или при других непредвиденных осложнениях, обусловленных отступлением от установленного законом порядка в движении хозяйственных дел городского управления». Примите, глубокоуважаемый Константин Петрович, уверение в совершеннейшем уважении и почтительной преданнности. Сего 20 июля. 681 1 августа 1887 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Софья Петровна Каткова обратилась, как мне известно, с просьбою оставить за нею право издания «Московских Ведомостей». Я думаю, что просьба эта не будет уважена, во-первых, потому, что предоставление ей права издавать газету возбудило бы глумление в лагере политических врагов покойного Михаила Никифоровича, и, во-вторых, потому, что едва ли благовидно для правительства вознаграждать вдову за заслуги мужа такими обходными кривыми путями. Мне кажется, что оставление за семьей Каткова издания «Моск. Вед.» нежелательно и в интересах самого дела, так как при этом газета потеряет всякое значение да не будет иметь и подписчиков. Но Софья Петровна Каткова имеет полное право на вознаграждение за великие услуги ее покойного мужа прямым путем назначения ей государем пожизненной пенсии в таком размере, чтобы она не была вынуждена немедленно продать дорогое ей по воспоминаниям Знаменское и жить кое-как в маленькой квартирке. Мне кажется, что прямая обязанность правительства дать ей возможность безбедного существования. Семейству Карамзина была назначена пенсия в 50 тысяч. Это может служить прецедентом. Заслуги Каткова, конечно, могут быть сравниваемы с заслугами Карамзина, да они уже и признаны государем в его телеграмме. Высочайшее повеление о пенсии было бы встречено общим восторгом во всей России. Состояние, оставшееся после Каткова, не превышает 500 тыс. При 14 человек семьи (вдова, 11 детей и 2 племянника – сироты), это едва хлеб насущный. Простите, что я позволил себе обратиться к Вам с этим письмом, но я считал своим долгом это сделать как из уважения к памяти покойного Михаила Никифоровича, так и потому, что нахожу важным правильное разрешение возбужденного вопроса. 682 По поводу телеграммы, Вами сегодня прочитанной, могу дать Вам следующие сведения. Буаталь не министр, а состоит на службе у шаха. В 1881 г. он получил концессию на постройку дороги от Решта до Тегерана, но не достал денег и потерял на концессию право. В то время, когда посланный от Палашковского ездил в Тегеран узнать у нашего посланника и у персидского правительства, могут ли быть приняты известные Вам условия железнодорожной концессии и аренды таможен, Буаталь хлопотал о получении концессии от Решта до Тегерана, а какая-то английская компания добивалась концессии на дорогу от Тегерана к Персидскому заливу. Персидский министр иностранных дел, рассчитывая получить и от русских, и от англичан взятку, поощрял надеждою и английскую компанию, обещая в то же время концессию Палашковскому или Русской компании. Бывший тогда в Тегеране посланник наш Мельников энергически воспротивился такому настроению персидского министра. Теперь Буаталь, видя, что со стороны русского правительства ничего не предпринимается относительно персидских дорог, получив концессию на конно-железную дорогу от Тегерана до Загородной Мечети (десять верст), куда часто ездит шах, приехал в Москву искать русских антрепренеров и посредством маленькой упомянутой дороги возобновить ходатайство о концессии от Решта до Тегерана. При такой постановке дела, если бы даже оно и осуществилось, все акции перейдут в руки иностранцев. Вот почему и следует организовать осуществление дела по плану, уже Вами одобренному. А что получение концессии на известных Вам условиях возможно, благоволите удостовериться из прилагаемого изложения этих условий с подлинной на них надписью персидского министра иностранных дел. 8 января. 683 Константин Петрович! Сердце Ваше отзывчиво на все страдания, когда Вы их видите. Моих же страданий Вы не можете видеть потому, что у меня улыбка на лице, а в сердце муки человека, ожидающего, вместо развязки своего угольного дела, разорения и перспективы бедствий для многочисленной семьи своей. Бог видит, что я едва удержал рыдания, подымавшиеся из глубины души, потрясенной сознанием, что правда недоступна для нашего государя, даже и тогда, когда Вы ее знаете и подаете за нее свой голос. И недоступна она потому, что интрига нагла и дерзка. Островский пробовал, а Вышнеградский, не стесняясь, сказал государю все, что хотел сказать, чтобы расположить его принять мнение большинства. Я приходил сегодня в 9 ½ вечера спросить Вас – полезно ли самому Граббе просить лично объяснить государю всю несправедливость взводимых обвинений на компанию. Ведь действительно нарекания Вышнеградского, внушенные Островским, положительная неправда. Вот что значит иметь в сонме министров министра, по опыту знающего все проделки железнодорожников, но нечестного. Он говорит с уверенностью, что его никто опровергать не станет, и пользуется этим правом, не стесняясь совестью. Среда. Простите страждущему 684 Слезы страждущих находят доступ к Вашему сердцу. Слезами сердца моего, прошу Вас при разговоре с Воронцовым не исчерпать возможности убедить его, что он поступит неправильно, если не отдаст 800 000 с % Палашковскому, когда государь приказал возвратить их из кассы двора. Вышнеградский дал ему совет отдать эти деньги как бы в казну через общество. Этот фарс, возмутительный по отношению к тем, кои от него пострадают, оставляет неприличную историю развертываться во всю ее гадливую полноту. Конечно, Вышнеградскому на руку распространение сведений о том, что пользовались своим влиянием на дела даже высокие особы . Вот в чем проявляют себя ум и финансовые способности того, кто призван поправить финансы наши, а следовательно, и успокоить общество, встревоженное постепенным разорением. Фарс Вышнеградского очень легко может быть разъяснен, и Воронцов, все же сохранивший память о нравственности, поймет гнусность совета и его последствия. Мольба моя к Вам открыть Воронцову глаза, хотя бы и не сразу, но по крайней мере остановить исполнение задуманного злодейства, не оправдываемого положительно ничем. Прочтите прилагаемое письмо кн. Щербатова, Палашковского, из него Вы увидите, что при шаткости убеждений Воронцова, т. е. при отсутствии принципов нравственности, он только поддался совету циника Вышнеградского. Неизменный Ваш почитатель 685 Почитаемый Константин Петрович. Обсуждая безвыходное положение людей, связанных со мною по силе истории и географии Закавказ. желез, дороги и (I кабульских копий, я пришел к убеждению, что Вы один можете помочь нам, если по поводу разговора с Вами Рихтера напишете ему. Мне кажется, что Вам естественно написать, что, обдумав вопросы, кои он Вам сделал по поводу моего прошения государю, Вы признаете, что такое дело с юридической точки обсуждать неудобно, так как сделка была противозаконна. Государю же прилично покончить дело и прекратить все толки о нем (а тем более ради памяти покойного не допустить их за границу), приказав заплатить Палашковскому или его правопреемникам за его акции то, что он сам за них заплатил. Это следует сделать, так как высоч. решено выкупить дорогу в казну. Это будет и просто, и справедливо, и не убыточно для казны, которая приобретает доходную дорогу, а следовательно, и возвышающиеся в цене акции. Если бы Богу угодно было внушить Вам мысль написать к Рихтеру сегодня, то наверное Рихтер прочел бы письмо Ваше завтра же государю и может быть дело получило бы правильное направление вместо того, что придумает Воронцов для новой пакости. Я позволил себе высказать свои мысли, а в остальном да будет воля божия. Я хочу сказать этим, что если Вы не напишете, то я сочту, что на это была воля божия. 29 апреля. 686 Почитаемый Константин Петрович. Глубоко благодарю за участие. Я не болен, потому что вера в любовь к нам Бога нашего породила и поддерживает во мне энергию, превозмогающую усталость физических сил моих. Переехал же я из квартиры для того, чтобы сократить расходы до минимума, а также и для того, чтобы – увы! – сдать свою картинную галерею на хранение и на продажу, если найдутся покупатели по назначенной мною цене для каждой картины. Вот до чего довело меня дело Палашковского и Бунге, в течение полутора года длившихся иллюзий на надлежащее окончание интриг известной Вам группы. Договор на постройку моей ветки к углю от станции казенной железной дороги я уже заключил, и все усилия мои теперь напрягаются, чтобы иметь наличные деньги в назначенные условием сроки. Вот почему я и просил Рихтера, с разрешения государя, поговорить с Вышнеградским о воспособлении мне выдачею, в форме аванса, по иску моему с турецкого правительства. Не откажите мне в милости – пробегите записку об этом деле, длящемся уже 26-й год. Я прошу Вас, как милости – прочтите записку эту, и Вы увидите, как защищает достоинство России наша дипломатия и как ненадежен счастливый, виноват, справедливый исход дела, когда он нераздельно связан с фактом оскорбления русского флага и насильным нарушением трактата. До сего времени Рихтер мне не дает ответа, и я еду в Петергоф, чтобы получить его. Еще раз благодарю за память и участие. 6 июня. 687 Ваше высокопревосходительство Константин Петрович. До сведения моего дошло, что меня, Павла Никитина Николаева, предполагается назначить на место Вышнеградского министром финансов. Считаю своим священным долгом заявить, что я сильно для сего скомпрометирован. В бытность мою чиновником горного департамента я устроил невыгодную для казны продажу золотых промыслов, благодаря чему меня теперь вытягивают в люди приятели, коих я этою продажею на счет казны облагодетельствовал. В бытность мою правленским председателем общества Путиловских заводов и в то же время тов. директ. государственного банка я вопреки присяги и долгу чести в убыток банку и в свою личную выгоду, устроил заготовку чугуна, на чем и нажил свыше 300 т. руб. Затем за мною еще есть несколько других делишек, которые мешают мне принять сей важный и высокий пост и которые позорят честное имя. Но, кроме всего этого, я ведь совершенно ординарная личность и способен только уронить и пост, и финансы. С истинным почтением к Вашему высокопревосходительству пребываю. 688 С.-Петербург, 17 июля 1887 года Милостивый государь Константин Петрович. В Петербурге мне сказали, что князь В.А. Долгоруков требует моего увольнения от должности московского городского головы и что будто бы, г. товарищ министра В.К. Плеве не прочь удовлетворить это ходатайство. Неужели все это правда? Неужели мне даже не скажут, за что увольняют, не дадут возможности опровергнуть клеветы, если таковые существуют? Ради Бога, умоляю Вас, помогите мне в этом трудном для меня деле. Замолвите за меня словечко. Прошу лишь одного: дать мне возможность сказать всю правду по обвинениям, которые на меня, вероятно, будут возводить, хотя положительно не могу себе представить, в чем можно меня обвинять, что я сделал противозаконного или бестактного. Неужели князь Долгоруков все еще мстит мне за городские ряды ? Он приехал сегодня в Петербург и, вероятно, лично будет еще говорить государю. С радостью покину я невозможную в Москве должность городского головы, но трудно пережить даже предположение, что государь император, быть может, гневается на меня. Простите великодушно, что я беспокою Вас, но меня вынуждает к тому та нравственная пытка и тоска, которые я ныне переживаю. С чувством беспредельной преданности и искреннего уважения имею честь быть Вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою 689 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Сегодня, поздно вечером, получил прилагаемую при сем телеграмму, которую спешу препроводить к Вам в Гатчину. Casey именно тот магараджа Duleep Singh, которого письмо к государю императору я передал Вам. Четверг. Paris. Boutourline agent militaire L. m’assure avoir grande confiance utilité. Casey approuve démarches faites envoie plusieurs lettres importantes. 690 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Прилагаемое при сем письмо получено мною от моего старого знакомого, состоявшего когда-то при редакции моих изданий, Щербаня, известного в литературе. Он находится теперь в Париже и вхож к барону Морен гейму, с которым в наилучших отношениях. Потрудитесь, сделайте милость, прочесть это письмо. Щербань передает свой разговор с Моренгеймом. До Щербаня дошли слухи о каком-то приписанном мне письме к Флоке или о Флоке. Он наивно, ничего не ведая, спросил посла, что ему известно об этом. Представьте же себе, Моренгейм оказался ничего не знающим об этом казусе и отозвался о нем, как о нелепой выдумке, между тем как его величеству была доложена телеграмма Моренгейма, в которой он сообщил подробно об этом случае, как ему совершенно известном. «Le fait est sûr», заключает он свое донесение. Что же это значит? Моренгейм ли был проводником взведенной на меня клеветы и в разговоре с человеком, который ничего не знал об его участии в этом деле, притворился тоже ничего не знающим? Или телеграмма, доложенная государю императору, шла не от Моренгейма, а прямо от Ката-кази и только подкреплена была от имени посла? Официальные телеграммы шифруются, и его величеству не могла быть подана телеграмма в подлиннике. К моему великому счастью, государь изволил поручить министру (гр. Толстому) сообщить мне ее содержание, так что я мог немедленно объявить этот якобы «верный факт» безусловною ложью. Но могло случиться, – и на это, по-видимому, рассчитывалось, – что об этой клевете мне не стало бы известно, и я почувствовал бы только ее последствия, не ведая причины и не зная, в чем оправдываться. Считаю нелишним присовокупить, что с Моренгеймом мы однокашники, воспитывались детьми в одном пансионе и находились в самых приязненных отношениях. Могу ли я думать, что он сам был виновником такой нечестной против меня махинации? Однако, посмотрите до какой дерзости может доходить интрига. Не требуется ли полное разоблачение этой интриги в интересе, несравненно более важном, чем моя личность? В начале разговора, передаваемого Щербанем, речь шла о Богдановиче. Почему-то думают, что Богданович уволен за приписанную ему брошюру Alliance Franco-Russe. Моренгейм, решительно отрицая всякое отношение Богдановича к этой брошюре, сообщил своему собеседнику интересные о ней сведения. Я ничего не знаю о причинах отставки Богдановича, но могу, как и Моренгейм, с полною уверенностью утверждать, что не Богданович автор брошюры и что он ни в каком отношении к ней не находится. Это очевидно уже из самого содержания брошюры. В ней, между прочим, возносятся лица, с которыми Богданович находится в открытой вражде. Богданович получил от издателя этой брошюры форменное удостоверение в его к ней неприкосновенности. Богданович прислал мне это удостоверение, в котором я не нуждаюсь, но которое он очень желал довести до Вашего сведения. Прилагаю его к сему письму. Еще два слова о Богдановиче. Я протестую против толков о какой-то моей солидарности и интимности с ним, но не потому, чтобы считал его в политическом отношении неблагонамеренным. Но я и не имею с ним ничего общего ни в умственном, ни в нравственном складе. Мы люди совершенно разных миров. И сотрудником моим он никогда не был, и только из снисхождения к нему печатались его телеграммы о нем самом. Он изо всего делал себе рекламу и этим более всего вредил себе в мнении серьезных людей. Но я считаю его совершенно не способным к чему-либо, не согласному с долгом верноподданного. Что же касается его поездки в Париж, то подробности его пребывания там доложил он тогда же до сведения своего главного начальника гр. Толстого и с его же ведома посещал французского посла в Петербурге, чтобы частным образом посоветовать ему настаивать пред своим правительством на принятии мер против бежавших во Францию после 1-го марта двух злоумышленников. О том же писал он к коменданту (генерал-губернатору) Парижа генералу Соссье, с которым там познакомился, и получил в ответ, что нашим анархистам дано под рукою знать, что всякое злоумышление их против русского государя будет впредь считаться за государственное преступление против Франции. Богданович повредил себе своими о себе рекламами. Ему придали серьезное политическое значение, какого он ни в каком случае не имел и иметь не может. Еще одно сообщение с приложением. По прибытии в Москву я нашел у себя письмо из Рущука от неизвестного мне человека, по-видимому, содержателя труппы комедиантов. Письмо немецкое и безграмотное; но его нельзя оставить без внимания по важности его содержания. Злоумышленники в Рущуке подговаривали его на злодейское покушение. Он отвертелся и счел долгом предупредить нас об этих умыслах; но при этом умоляет хранить в тайне его имя, опасаясь мести. Вместе с его письмом посылаю вам и афишу, приложенную им в удостоверение его личности. Я не смею писать обо всем этом государю императору; но просил бы Вас довести содержание этого письма моего к Вам до сведения его величества. Совершенно преданный Вам Знаменское. Здоровье мое плохо поправляется. Крайняя слабость. 691 Париж, 12 июня (31 мая) 87 Дорогой и сердечно уважаемый Михаил Никифорович, – вчера я по субботнему обыкновению был у барона Моренгейма. В разговоре он прочел мне вчера же полученное им письмо одного из своих родственников, извещающее между прочими новостями о состоявшейся уже отставке Е.В. Богдановича и имеющей будто бы последовать отставке Сабурова. Возникли соображения – какова тому причина. О Богдановиче я передал здешний слух (проникший уже в некоторые газеты), что ему приписывают известную брошюру. По мнению Артура Павловича, если ее ему приписывают, то наверное ошибаются. Брошюра состоит из двух частей. Первая (заключающая в себе, сказать мимоходом, чуть не буквальную перепечатку нескольких строк пресловутой Societé de Saint-Pétersbourg, скропанной г-жею Адан из разных ее писем и т. п.) первая часть брошюры, несомненно, писана женщиной, и притом озлобленной. Вторая – очевидно принадлежит мужскому перу, притом русскому, может быть, и, может быть, даже военному, но, по глубокому убеждению барона, отнюдь не Богдановичу. Совпадение его пребывания здесь почти с ее появление не может даже подавать повода думать, что он ее внушил: потому что брошюра первоначально издана в Брюсселе, – и оттуда рассылалась заведомо (т. е. заведомо для сведущих людей) неким Ф. Потоцким (не графом, а неким, никому неизвестным Ф. Потоцким). Таким образом, на Богдановича взведена относительно брошюры напраслина. Кстати я сообщил барону ходящие по Парижу толки (еще не попавшие в печать) о клевете, возводимой на Вас (письмо, будто бы писанное Вами Флоке). Эта выдумка очень огорчила Артура Павловича, который питает к вам (и еще к покойному И.С. Аксакову) большую приязнь и уважение. Естественно было пораскинуть умом, кто мог пустить клевету. Прикидывали, прикидывали – ни к чему не пришли: да и nomina sunt odiosa в таком темном деле. А по моему личному мнению, если это пущено не из Берлина, то пустили в ход сами безмозглые французы, Клемансо с Буланже и К⁰, в момент кризиса, для того чтобы подействовать на Греви кулуарным палатным слухом, говорящим: «Вот видите, с этой стороны не бойтесь, и назначайте Флоке». Эти люди так пусты и так бесцеремонны в шарлатанских приемах воздействия, что от них станется подобный «manoeuvre des couloirs». А там и пошло, и дошло, – кажется, я не ошибаюсь. До свидания, да хранит Вас Бог . Привет Софье Петровне и всем вашим. Поклон редакции. 692 2 июня 1887 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Уезжая сегодня, наконец, восвояси и не надеясь увидеть Вас пред отъездом, полагаю нелишним и даже должным сказать Вам еще несколько слов, на всякий случай, по некоторым пунктам моего последнего письма. В дополнение к тому, что мною сказано о Ционе, спросите у И.Д. Делянова о причинах, побудивших его оставить профессуру в медико-хирургической академии. Он, физиолог, был сильным противником материалистического направления, которое, особенно через эту науку, проникало в умы и приобретало силу благодаря либеральному режиму того времени, завладевая и кафедрами в университетах, и печатью. Он очутился в антагонизме с этим режимом, который развращал и учащих, и учащихся и долго держаться не мог. Посвятив себя науке и лишившись способа действовать на родине, он не мог пренебречь открывшимися ему видами получить кафедру физиологии во Франции, где имя его было известно между учеными и где ценились его способности и знания. Кафедра была ему обещана под общим условием принятия французского подданства, на что он решился нелегко и не без тягостных колебаний, уступая своему научному призванию, которому открывалось широкое поприще, и оставаясь по образу мыслей верным России. Виды на кафедру рушились после того, как влиятельный товарищ его по науке, Поль Бер, став важным правительственным лицом и открыв свой поход против религии, встретил убежденного противника в Ционе, с которым даже был в наилучших отношениях и способствовал ему в достижении кафедры. Циону оставалось тогда для содержания себя и семейства перенести свои замечательные способности на экономическую почву. Он управлял обширными промышленными предприятиями и приобрел в этой сфере познания, опыт и связи, которыми воспользовался в последнее время управляющий министерством финансов. Цион успешно и быстро исполнил важное возложенное на него поручение. У Вас должен иметься отзыв о Ционе штутгардтского протоиерея Базарова, который ввел его в нашу церковь. Мне известно, что Базаров был глубоко тронут духовным настроением Циона и его жены. Я упоминал Вам о Татищеве. Повторяю, что лично я почти не знаю его, виделся с ним лишь несколько раз, когда он привозил в редакцию главы своего сочинения и получал там гонорар. Но сочинение его не могло не обратить на него внимания по зрелости суждений, направлению и таланту. Впервые в русской литературе появился труд, вполне самостоятельный, о международных отношениях новейшего времени с точки зрения русской. Два университета признали его за этот труд достойным докторской степени. Какая противоположность с сочинениями по международному праву профессора Мартенса, основанными на иностранных доктринах и исполненными растлевающего космополитизма! Возвращаюсь к Татищеву. Я не знаю человека, но знаю писателя, которого не могу не ценить и но направлению, и по способностям. Правда, и до меня доходили слухи о каких-то предосудительных нескромностях его в то время, когда он состоял секретарем в Венском посольстве но слухи были неопределенны и смутны. Я старался разузнать в чем дело. Оказалось, что виновником павшего на Татищева нарекания был тогдашний посол в Константинополе граф Игнатьев, который, однако, впоследствии удостоверился, что сообщение, в котором он подозревал Татищева, было сделано австрийским канцлером Андраши из Берлина, и старался загладить причиненный им Татищеву вред, приняв его к себе на службу по министерству внутренних дел. Если бы он находился в предосудительных отношениях к чужому правительству, – разве мог бы он тогда говорить так откровенно и обличительно против австрийской политики? Разве не вывели бы его на чистую воду? А между тем, кроме простых ругательств, ни в венской, ни в берлинской печати не было ни одного обличительного в этом смысле намека. Но дело идет не о восстановлении его на дипломатическом поприще, а об оценке писателя, его учено-литературных трудов, несомненно полезных и политически благонамеренных. Каковы бы ни были погрешности его молодости, если таковые были, не могут же они тяготеть вечным над ним проклятием. Увы, что оказалось бы, если бы мы заглянули поближе в прошлое многих лиц, высокостоящих в правительственных сферах! Неужели только людей в политическом отношении благонадежных будем мы рассматривать в лупу и всякое лыко ставить в строку, всякую некорректность, хотя бы вызванную наилучшим побуждением для защиты правоты дела и чести нашего правительства, возводить в тяжкое преступление? Где же мы возьмем способных и политически благонадежных людей, если будем следовать такому ригоризму навыворот? Я, наконец, напал на след бесчестной, взведенной на меня клеветы о каком-то будто бы моем письме к Флоке или о флоке, переданном, будто бы, через Циона, о чем наш парижский посол позволил себе телеграфировать, как о «верном факте». По справкам оказывается, что автором этой мерзости был Катакази. Вот так поистине homme taré. Этого я давно знаю, и знаю, чего он стоит. О нем всегда презрительно отзывались и в министерстве иностранных дел, хотя тем не менее держат его своим агентом. Этот продаст кого и что угодно. Он пытался подсылать ко мне инсинуации против Гирса, которые я оставил без внимания, зная нечистоту источника, и он же служил орудием интриги против меня в тот момент, когда потребовалось бросить на меня тень во мнении его величества. Вторник. 693 Четверг Глубокоуважаемый Константин Петрович. На случай, если государь заговорит с Вами обо мне, я позволяю себе обратить Ваше внимание на следующие пункты: 1 . От самого начала моей общественной деятельности я ни к какой партии не принадлежал и никакой партии не формировал, не находился в солидарности ни с кем. Моя газета не была органом так называемого общественного мнения, и я большею частью шел против течения; газета моя была исключительно моим органом. Никогда не помещалось в ней статей, присланных со стороны, под видом передовых. Все так называемые передовые статьи, в которых высказывается мнение газеты, пишутся или непосредственно мною самим, или составляются по моим указаниям состоящими при газете лицами и мною самим редактируются. Ни с кем, ни в какой солидарности не находясь, я свято блюл свою независимость. Высказывал только то, что считал, по своему убеждению и разумению, полезным безо всякого лицеприятия или пристрастия. В этом я полагал всю честь своей деятельности. Никогда никакого активного участия в каких бы то ни было интересах и вопросах я не принимал, избегал всяких сближений. Готов был служить всеми своими способами правительственным лицам, когда видел по совести, что могу принести тем пользу, и уклонялся в противном случае, несмотря ни на какие личные отношения. У меня всегда было много противников, которые не щадили меня и распространяли обо мне всякие слухи. Но несравненно более вреда причиняли мне люди, которые выдавали себя моими союзниками и друзьями и злоупотребляли моим именем в своих видах и чтобы придать себе значение, как я нередко убеждался. Графу Толстому его величество указал на некоторых лиц, которые компрометируют меня своею ко мне близостью. Только теперь, в эти последние дни, я узнал от лиц, заслуживающих полного доверия, что именно Богданович везде и при всяком случае выдавал себя моим другом, единомышленником, сотрудником и даже будто бы он ездил в Париж по моему поручению. Я не знаю, за что собственно постигла его кара, но свидетельствую моею честию, что я ни в какой интимности с этим человеком не был, всячески стараясь уклоняться от его навязчивости, и если поддерживал с ним некоторое знакомство, то не подозревал, что он эксплуатирует мое имя. Я бывал у него, как бывало у него много разных лиц, и митрополиты, и министры, и члены государственного совета. О пребывании своем в Париже он, как сказывает, писал подробный отчет в письме к жене, для доставления графу Толстому. Я же только теперь из составленной им записки узнал о подробностях его там пребывания и не могу ручаться за их правдивость. Употреблял ли он там мое имя, не знаю, но, судя по тому, как он помыкал им в Петербурге, считаю возможным и это. Я не хотел бы отягчать его теперешнее положение, особенно ввиду его семейства, жены, которой семейство я давно знаю, почтенной и доброй женщины, но обязан протестовать против злоупотребления моим именем, и не только для ограждения моей личной чести, но еще более чести дела, которому служу. Скажу только, что Богданович скорее играл роль шута, делая изо всего себе рекламу, нежели был каким-нибудь серьезным деятелем, в каком бы то ни было смысле. Во всяком случае, он всегда обнаруживал патриотический образ мыслей. О моих отношениях к Сабурову я лично докладывал его величеству. Я едва был знаком с ним, и ни одной строки его никогда не бывало в моей газете. Что касается Татищева, то я знаком с ним только по его статьям, которые печатались в «Русском Вестнике» и вышли потом книгою, обратившею на себя всеобщее внимание достоинством своего содержания и изложения. Что касается Циона, то я чувствую себя близким к нему уже по тому, что был его восприемником по крещению, хотя и заочным. Он по своему образу мыслей и настроению давно уже сблизился с христианством и не находился ни в каких связях с еврейством. Узнал я его впервые в семидесятых годах, когда он был профессором физиологии при медико-хирургической академии и вел борьбу с отрицательным направлением и милютинеким лжелиберализмом того времени, как известно и графу Толстому, и нынешнему министру народного просвещения, так как Цион был тоже преподавателем и в университете. Он боролся крепко и честно и, наконец, отказался от всех выгод своего положения, при которых ему открывался доступ в Академию Наук, и нашелся вынужденным уехать за границу. Это человек замечательных способностей, высокого образования и научной известности, выходящей из пределов России. Во Франции ему была обещана кафедра физиологии. Но он нажил себе врага в Поле Бере, с которым он, еще тогда еврей, вступил в борьбу за христианскую церковь и вообще, за дело религии, которое подвергалось систематическому гонению. Его политический образ мыслей высказался как нельзя явственнее в блестящей статье о французской республике, где он, быть может, в слишком сильных красках, раскрыл все прелести так называемого либерального режима. Статьи эти, вышедшие потом книгой, произвели сильное впечатление, немало способствовали отрезвлению умов, особенно в молодежи. Затем ряд статей о нашем нигилизме и анархизме по поводу сочинений его вожаков Кропоткина, Тихомирова и пр. Статьи эти по силе и убедительности улик принадлежат к лучшему, что было у нас когда-либо писано по поводу этой язвы. Это истинная заслуга; зато они вооружили против него весь лагерь заграничного и внутреннего нигилизма. Все это он писал, когда был еще во французском подданстве. Живя во Франции, он находился в сношениях со многими влиятельными лицами и мог бы быть очень полезен нашему министру иностранных дел. Но он оттолкнул его, считая его моим агентом, хотя никаких поручений политического свойства он никогда от меня не имел . О нем сообщают, быть может, разные нарекания, но, по всему вероятию, такого свойства, как и то, будто он передавал какое-то мое письмо кому-то, о Флоке. Писать более некогда и негде. 694 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Около двух месяцев тому назад благодаря Вашему содействию осмелился я представить на всемилостивей шее его величества усмотрение ходатайство магараджи Duleep Singh’а о принятии его в русское подданство. В его более обширной записке, которая впоследствии также доведена мною до высочайшего сведения, изложена его исповедь, из коей явствует, какое может он иметь значение для России в случае всегда возможного столкновение с Англией. Он отдает себя в полное распоряжение правительства; но для себя не ищет ничего, кроме права мирного и безопасного жительства в пределах России. Имущественное положение его вполне обеспечено, и ни в какой субвенции он не нуждается. Теперь он находится в Москве и с волнением ожидает решения своей участи. То и дело получаю от него телеграммы и письма с тревожными вопросами и просьбами вывести его из неизвестности. Живет он в гостинице, где приходится ему отбиваться от английских корреспондентов. Он желал бы иметь паспорт, чтобы отправиться на Кавказ, который манит его как страстного охотника. Есть у него желание свидеться с Эюб-ханом, который находится теперь в Персии и с которым у него есть фамильные связи. На этих днях должен я возвратиться в Москву и не знаю, что сказать ему. Кроме Вас, глубокоуважаемый Константин Петрович, не к кому обратиться мне за помощью в этом деле, которое неожиданно, обрушилось на меня. Помогите привести в некоторую ясность этот вопрос о скитающемся индийском принце, ищущем приюта себе в России. С.-Петербург. 15 мая 1887 г. 695 Глубокоуважаемый Константин Петрович. Решаюсь беспокоить Вас моею покорнейшей просьбою передать прилагаемое письмо государю императору. Я его не запечатываю, чтобы Вы могли ознакомиться с его содержанием. Очень рассчитываю на Вашу поддержку и от души прошу меня извинить за беспокойство. 28 июля 1887 г. 696 Москва, 25 декабря, 1887 г. В бедах моих не к кому прибегнуть мне, как опять к Вам, сердечно уважаемый Константин Петрович. Феоктистов жестоко оскорбил меня, окарнав 1-ю книжку «Русского Архива» уничтожением прилагаемой статьи Иловайского, которая, по его определению, содержит в себе совершенно неуместные рассуждения . По совести, нахожу их вполне уместными и в обыкновенном издании, тем паче в историческом. Целые обширные кружки читающего люда, множество отцов и матерей и доселе относятся к Каткову с ненавистью; у нас с Вами есть одно знакомое лицо, строго православное, высокопросвещенное, которое зовет Каткова антихристом за надеваемую якобы постоянно личину. С другой стороны, слепые поклонники его дошли до того, что называют его деятельность богослужением («М. Вед.», август). Ввиду этого кому же, как не историку, подать трезвый примиряющий голос, воздавая должное и не увлекаясь личною выгодою и пристрастием. В статье Иловайского нет ни одного упрека Михаилу Никифоровичу, которого бы я в разное время не выражал ему самому: он иногда сердился, но до конца сознавал, что мною руководило. Ни я, ни Иловайский не уступим многим в признании великих заслуг его; но дело в том, что хождением к Каткову мы ничего не добились. Посылаю Вам в копии письмо, полученное мною от Иловайского. Графа Д. А. Толстого я прошу о приказании размножить статью в полном ее составе и дозволить, хотя бы с исключениями. Если можно, доведите ее до сведения государя императора: она внушена истинною любовью к родной стране, изъязвляемой разными измами . над которыми да воссияет нынешний Свет Разума . Ее помещением я думаю поступить, как следует верноподданному. 697 Очень сожалею, что Вы больны. Мне нездоровится же. Болит нога. Сижу на диване больше без движения: ходить больно. Анне Адамовне как сестре милосердия было бы весьма кстати навестить меня. Буду ожидать ее завтра к 4 или 5 часам пополудни. Книжки передам Вам лично. Только когда соберетесь ко мне, предварительно известите письмом, чтобы мне быть дома и Вам бы не проходить напрасно. 698 Завтра у меня в это время обещали быть Чернилиевская и Розов. Я буду свободен в эти часы в среду (т. е. после 3-х до 5-ти). Прошу пожаловать. 699 15 декабря 1887 г. Александр Васильевич поручил мне передать Вам, что ему нужно поговорить с Вами по делу о стариках Ивановых. Он просит Вас, если это Вам удобно, повидаться с ним в пятницу (18-го) после 3-х часов. Он шлет Вам поклон. 700 Наши мысли совпали. Желательно видеться в пятницу, 8-го января, после 3-х часов пополудни. Чаще говорить лучше. 4 января 1888 г. 701 А. В. поздравляет Вас с праздником и просит уведомить Вас, что будет ждать Вас в среду, 30 декабря, после 3-х часок пополудни. 702 Ваши душевные сомнения нуждаются в личном разъяснении. Просят Вас пожаловать в воскресенье, 27 сентября, в 3 часа пополудни. 703 Есть свободное время и завтра, и в четверг. Завтра свободнее. Время после 3-х пополудни. Принесите адреса стариков. 16 ноября 1887 г. Понедельник. 704 Люди доброго совета говорят, что если не найдете ни одного человека, который бы твердо стал за истину, т. е. явился бы предстателем за Евгения Васильевича, то