О молитве. Толкование на прп. Нила Подвижника

§ 1 2 3 4 5 6 7 8 Предисловие Прп. Паисий Святогорец говорил про последование службы преподобным Свтогорским Отцам: «Если бы мы даже ничего не знали про автора службы, про Никодима Святогорца , то самого текста вполне достаточно, чтобы признать в этом гимнотворце великого святого». То же самое наша Церковь говорит про автора Лествицы. То же самое и мы не сомневаясь утверждаем, изучая воистину вдохновенные писания Старца Эмилиана. Это тексты особенной глубины, редкой богословской живости и точности, проникновенные, наполненные вдохновением и силой, сочетающие в себе характер проповеди и богословское вдохновение, юношескую свежесть и премудрость зрелого старца, достойное следование преданию и сам подлинник, следование закону Божию и свободу божественной благодати. То, что говорит Старец, он черпает не из своих природных способностей, – незаурядного ума и образованности. Его слово звучит как отголосок «странных языков» Пятидесятницы, и отражает «иной вид лица» Господа на горе Преображения, поскольку нет сомнения в том, что он сам пребывает в инаковости благодати Божией и «престранном и преизысканном изменении» подлинных носителей божественного просвещения. Когда он говорит о молитве, то не просто описывает это делание, используя обильный материал из Отцов и Предания, но выражается сам, как «молящийся непрестанно». Приводя примеры святых, он делает это не ради выписывания образцов, примеров других эпох и иного мира, а во свидетельство общности опыта. Настолько он свой этой божественной инаковости! Поэтому читая его замечания о святых ты ощущаешь, что он не только их не повторяет, но доказывает на своем опыте и дополняет. Восхищает и его отношение с таинственным. Желаемое для него является более известным и родным, нежели то, с чем он уже расстался по жизни. Когда он описывает царство Божие, то замечаешь, что общение с нетварными божественными энергиями для него более живо, нежели знание и причастность миру сему. Он более созерцает таинства мира невидимого, нежели смотрит на обман повседневности. Более любит истину сущего, чем то, как разворачиваются события здесь. Прикасаясь здесь к реальности, он пребывает в вечном. В его жизни преобладают знаки богоявлений, и редко нужны доказательства сухой логики. Его слово не имеет холодного веяния логических конструкций, но преизливается от горячности живого опыта божественных посещений. В данном издании Старец Эмилиан не просто пересказывает прп. Нила, поучительно анализируя текст. Он также не ограничивается простым описанием образа и метода молитвы, но используя богатство греческого языка вскрывает саму суть и дух молитвы, как и вообще глубину духовной жизни. Это не просто хороший учитель, но истинный мистагог, тайноведец. Молитва не заключается в «наших тщетных словах, мыслях, чувствах, и даже в цветении наших сердец» (с.69), она не есть также наши «мыслеобразы и логические приемы» (с.85), но «ожидание невидимого и незримо приходящего Бога» (с.97) «некое возведение человеческого духа на крыльях самого Бога в область царствия небесного» (с.70). Старец часто прибегает к этимологии разных слов, которая раскрывает духовный смысл употребления слова автором, от чего само слово прибавляет в своем значении (см., напр., разбор наречия кротко на с.85). Кроме того, он подробно рассматривает смысловые глубины слов, от чего текст раскрывается особым образом, в нашем внутреннем мире становится светлее, а душа осторожно («настороже» (с.95)) тянется в новых направлениях. Такие вещи возвышают и расширяют пространство текста, что благотворно действует на душу читателя, но также обогащает образ и характер личности самого Старца. В этой книге мы ясно увидим мудрость прп. Нила, живо и ярко определим для себя силу молитвы, но в глубине каждого слова и на каждой странице мы также заметим печать просвещенного образа Старца Эмилиана, преисполненного благородства и благодати. При чтении книги автор обнаруживает себя как глубокий знаток тайников человеческой души, скрытых и явных страстей, а также тонких механизмов их действий. Нашему взору предстает земная сущность человека, с его падениями, с его порабощением своему Я, с примерами из монашеской жизни настолько подкупающими своей непосредственностью, что они открывая тебе внутренний мир, толкают тебя к исповеди. Тебе открываются самые близкие, родные вещи твоего собственного внутреннего мира, которые становится теперь легче опознать и признать. Кроме того, толкование текста содержит в себе живое и яркое описание предназначения человека, возможность нашего общения и соединения с Богом посредством чистой молитвы. Таким образом книга становится источником вдохновения, пробуждения и поощрения к всецелому внутреннему обращению в этом направлении. За простыми описаниями жизни и яркими образами нам открывается радость богообщения. «Вот это и есть миссия и великолепие монаха – сидеть во дворце и смотреть за царством. Когда монах вошел в единство с Господом, то он обеспечивает безопасность, покой и достоинство народа Божия. Вошел в единство – не только посредством псалмопения, но через песнь своего сердца, соединившуюся со всем хором ангелов и святых, а также с возвышением гласа всей природы к небесам. Такая молитва есть наше ангельское и царское дело. (с. 99) Старец «ищет горнего, заботится о горнем, а не о земном»; своим словом он приводит каждого читателя к желанию «жительства на небесах», чтобы Господь и Бог наш посредством нашей чистой молитвы «вторгнулся к нам» и «захватил» нас (с.68). «Ему же мы покланяемся и славим во веки веков» (с. 131). Николай, митроп. Месогейский и Лавриотский От издателей Толкование Старца Эмилиана на Слово о молитве прп. Нила Подвижника представляет собой первый опыт катехизических толкований уважаемого Игумена в монастыре Симонопетра (на Афоне) и в священной обители Благовещения в Ормилии (Халкидики). Нижеследующие беседы проходили в 1975 году, впоследствии отредактированные и разделенные по главам. Из оригинального текста изъяты некоторые элементы разговорной речи, случайные повторы, а также обращения к братии личного характера. Сохранен, однако, сам строй речи, как и речевые и синтаксические особенности, важные для понимания слов досточтимого Старца. В своем толковании Старец проницательно и ясно разворачивает перед нами молитвенный опыт прп. Нила, желая нам стать его причастниками и горячими любителями истинной молитвы. Надеемся и молим, чтобы настоящее издание послужит к таковому стремлению у каждого читателя. Издательство женской обители Благовещения, Ормилия. От переводчика Христиане не перестают писать о молитве! Это ли не чудо, ведь вопрос, казалось бы, полностью исчерпан, и мало кто дерзает сказать здесь что-то новое и удивительное. Но нет – молитва как ручеек живой воды не прекращает питать сердца верных рабов Божьих, переливается в лучах Солнца, и никогда не теряет свежесть вкуса. Перед нами писание Монаха, который толкует другого Монаха таким же своим подельникам и ученикам, тоже монахам. Кому-то может показаться что это касается только их узкого круга, и что молитва, тем более молитва умная – специфическое занятие избранных. В этом нас неоднократно разуверяет Старец Эмилиан, не отрицая, впрочем, что для монаха в этом его главная забота. Однако она становится главной именно потому и в той мере, в какой он проникся любовью Христовой: он занят молитвой не оттого, что стал монахом, а стал монахом настолько, насколько в молитве возлюбил Христа. В призыве же Господа Иисуса придти к Нему и упокоиться все равны. Одной из главных и поразительных идей Старца в этой книге как раз и является то смелое утверждение, что иго молитвы – единственное благо нашего бедного и несчастного ума, и что бремя её весьма легко есть. В теме молитвы Старец чувствует себя как рыба в воде. Толкуя то или другое изречение Преподобного, он не ограничивается ни технической стороной дела, ни рамками самого текста, каждый раз используя их чтобы выйти из реки молитвы в большие воды богословия. А толкуемый Автор как бы такая же крупная рыба, и зачастую непонятно, кто кого толкует, – то ли Старец преподобного Отца, то ли преподобный Отец приводится во свидетельство подлинности «печати» самого Старца. Скорее же всего, это сама молитва себя толкует в наглядном опыте Отцов. О чем бы ни говорил Старец, – будь то молитва , трезвение, аскеза, послушание и т.п. – это всегда у него лишь знаки, видимое напоминание о невидимом, о самом главном – как всё бросить и обрести самого Бога. Путь души к Богу не вписывается ни в какие расписания, потому и парадоксален: здесь, с одной стороны, важно всё, каждая мелочь, а значит нужно строго соблюдать определенные правила; но с другой – всё это ничего не значит, если хоть в какой-то мере присваивается себе любимому, и должно быть решительно отвергнуто чтобы дать место благодати Духа. Читать книгу не легко. Возвышенный слог древнего подвижника не успевает осесть в нас навязчивой мыслью, что времена и люди уже не те, сменяясь самыми простыми житейские примерами, в которых показано, как ужасно близко к нам находится наше падение и наше востание, как опасно мы всегда ходим, как прямо у наших дверей лежит грех, но не перестает в них стучать и Господь Бог. Тем самым простая бытовая ситуация с подачи Старца Эмилиана исполняется божественного величия, послания, возвещения, служения и суда. Так может говорить только тот, кто сам уже упразднился ради явления Бога, за всеми его поступками и словами кроется тайна, то, что он делает и говорит здесь, напоминает нам о том, что происходит Там, в невидимом и необычном событии нашего спасения. Поэтому слово, каждый раз ввергающее нас в опасную духовную реальность, может иной раз звучать так безпощадно. Молитва молитвой, но «не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное». Мы всё время чувствуем этот внутренний огонь Старца, и не просто читаем книгу, но просыпаемся от сна. Так действует благодать. Во время этих бесед с монахами, записанными в этой книге, Старец был, как говорится, в расцвете сил. Примерно в то же время в одной из своих проповедей на тему жития одного из св. мучеников, он сказал: «когда враг рода человеческого, убийца искони, увидит, что не может победить подвижника со стороны ума, то есть через искушения помыслами, поскольку ум подвижника достиг святого просвещения, то по своей злобной зависти он калечит его тело, либо через неких гонителей, либо устраивая несчастный случай». 1 Мы уверены, что именно это и случилось позже с самим Старцем. Биография его в целом известна и доступна, но история тяжкой болезни словно покрыта тайной. Как жизнь, так и смерть Старца Эмилиана – Монаха, «соборного Человека» и Тайнозрителя была сокрыта со Христом в Боге. И месть врага, как нам кажется, последовала как раз за такую ясную и пронзительную проповедь духовной жизни, как в этой книге. При переводе этой книги на русский язык мы частично использовали элементы старого правописания, которые сохраняют в себе важный религиозный смысл. Надеемся, что это не будет воспринято читателем, как орфографические ошибки, так как это знакомая церковным людям практика. монах Василий (Викторов) Катунакский Прп. Паисий Святогорец говорил про последование службы преподобным Свтогорским Отцам: «Если бы мы даже ничего не знали про автора службы, про Никодима Святогорца , то самого текста вполне достаточно, чтобы признать в этом гимнотворце великого святого». То же самое наша Церковь говорит про автора Лествицы. То же самое и мы не сомневаясь утверждаем, изучая воистину вдохновенные писания Старца Эмилиана. Это тексты особенной глубины, редкой богословской живости и точности, проникновенные, наполненные вдохновением и силой, сочетающие в себе характер проповеди и богословское вдохновение, юношескую свежесть и премудрость зрелого старца, достойное следование преданию и сам подлинник, следование закону Божию и свободу божественной благодати. То, что говорит Старец, он черпает не из своих природных способностей, – незаурядного ума и образованности. Его слово звучит как отголосок «странных языков» Пятидесятницы, и отражает «иной вид лица» Господа на горе Преображения, поскольку нет сомнения в том, что он сам пребывает в инаковости благодати Божией и «престранном и преизысканном изменении» подлинных носителей божественного просвещения. Когда он говорит о молитве, то не просто описывает это делание, используя обильный материал из Отцов и Предания, но выражается сам, как «молящийся непрестанно». Приводя примеры святых, он делает это не ради выписывания образцов, примеров других эпох и иного мира, а во свидетельство общности опыта. Настолько он свой этой божественной инаковости! Поэтому читая его замечания о святых ты ощущаешь, что он не только их не повторяет, но доказывает на своем опыте и дополняет. Восхищает и его отношение с таинственным. Желаемое для него является более известным и родным, нежели то, с чем он уже расстался по жизни. Когда он описывает царство Божие, то замечаешь, что общение с нетварными божественными энергиями для него более живо, нежели знание и причастность миру сему. Он более созерцает таинства мира невидимого, нежели смотрит на обман повседневности. Более любит истину сущего, чем то, как разворачиваются события здесь. Прикасаясь здесь к реальности, он пребывает в вечном. В его жизни преобладают знаки богоявлений, и редко нужны доказательства сухой логики. Его слово не имеет холодного веяния логических конструкций, но преизливается от горячности живого опыта божественных посещений. В данном издании Старец Эмилиан не просто пересказывает прп. Нила, поучительно анализируя текст. Он также не ограничивается простым описанием образа и метода молитвы, но используя богатство греческого языка вскрывает саму суть и дух молитвы, как и вообще глубину духовной жизни. Это не просто хороший учитель, но истинный мистагог, тайноведец. Молитва не заключается в «наших тщетных словах, мыслях, чувствах, и даже в цветении наших сердец» (с.69), она не есть также наши «мыслеобразы и логические приемы» (с.85), но «ожидание невидимого и незримо приходящего Бога» (с.97) «некое возведение человеческого духа на крыльях самого Бога в область царствия небесного» (с.70). Старец часто прибегает к этимологии разных слов, которая раскрывает духовный смысл употребления слова автором, от чего само слово прибавляет в своем значении (см., напр., разбор наречия кротко на с.85). Кроме того, он подробно рассматривает смысловые глубины слов, от чего текст раскрывается особым образом, в нашем внутреннем мире становится светлее, а душа осторожно («настороже» (с.95)) тянется в новых направлениях. Такие вещи возвышают и расширяют пространство текста, что благотворно действует на душу читателя, но также обогащает образ и характер личности самого Старца. В этой книге мы ясно увидим мудрость прп. Нила, живо и ярко определим для себя силу молитвы, но в глубине каждого слова и на каждой странице мы также заметим печать просвещенного образа Старца Эмилиана, преисполненного благородства и благодати. При чтении книги автор обнаруживает себя как глубокий знаток тайников человеческой души, скрытых и явных страстей, а также тонких механизмов их действий. Нашему взору предстает земная сущность человека, с его падениями, с его порабощением своему Я, с примерами из монашеской жизни настолько подкупающими своей непосредственностью, что они открывая тебе внутренний мир, толкают тебя к исповеди. Тебе открываются самые близкие, родные вещи твоего собственного внутреннего мира, которые становится теперь легче опознать и признать. Кроме того, толкование текста содержит в себе живое и яркое описание предназначения человека, возможность нашего общения и соединения с Богом посредством чистой молитвы. Таким образом книга становится источником вдохновения, пробуждения и поощрения к всецелому внутреннему обращению в этом направлении. За простыми описаниями жизни и яркими образами нам открывается радость богообщения. «Вот это и есть миссия и великолепие монаха – сидеть во дворце и смотреть за царством. Когда монах вошел в единство с Господом, то он обеспечивает безопасность, покой и достоинство народа Божия. Вошел в единство – не только посредством псалмопения, но через песнь своего сердца, соединившуюся со всем хором ангелов и святых, а также с возвышением гласа всей природы к небесам. Такая молитва есть наше ангельское и царское дело. (с. 99) Старец «ищет горнего, заботится о горнем, а не о земном»; своим словом он приводит каждого читателя к желанию «жительства на небесах», чтобы Господь и Бог наш посредством нашей чистой молитвы «вторгнулся к нам» и «захватил» нас (с.68). «Ему же мы покланяемся и славим во веки веков» (с. 131). Николай, митроп. Месогейский и Лавриотский От издателей Толкование Старца Эмилиана на Слово о молитве прп. Нила Подвижника представляет собой первый опыт катехизических толкований уважаемого Игумена в монастыре Симонопетра (на Афоне) и в священной обители Благовещения в Ормилии (Халкидики). Нижеследующие беседы проходили в 1975 году, впоследствии отредактированные и разделенные по главам. Из оригинального текста изъяты некоторые элементы разговорной речи, случайные повторы, а также обращения к братии личного характера. Сохранен, однако, сам строй речи, как и речевые и синтаксические особенности, важные для понимания слов досточтимого Старца. В своем толковании Старец проницательно и ясно разворачивает перед нами молитвенный опыт прп. Нила, желая нам стать его причастниками и горячими любителями истинной молитвы. Надеемся и молим, чтобы настоящее издание послужит к таковому стремлению у каждого читателя. Издательство женской обители Благовещения, Ормилия. От переводчика Христиане не перестают писать о молитве! Это ли не чудо, ведь вопрос, казалось бы, полностью исчерпан, и мало кто дерзает сказать здесь что-то новое и удивительное. Но нет – молитва как ручеек живой воды не прекращает питать сердца верных рабов Божьих, переливается в лучах Солнца, и никогда не теряет свежесть вкуса. Перед нами писание Монаха, который толкует другого Монаха таким же своим подельникам и ученикам, тоже монахам. Кому-то может показаться что это касается только их узкого круга, и что молитва, тем более молитва умная – специфическое занятие избранных. В этом нас неоднократно разуверяет Старец Эмилиан, не отрицая, впрочем, что для монаха в этом его главная забота. Однако она становится главной именно потому и в той мере, в какой он проникся любовью Христовой: он занят молитвой не оттого, что стал монахом, а стал монахом настолько, насколько в молитве возлюбил Христа. В призыве же Господа Иисуса придти к Нему и упокоиться все равны. Одной из главных и поразительных идей Старца в этой книге как раз и является то смелое утверждение, что иго молитвы – единственное благо нашего бедного и несчастного ума, и что бремя её весьма легко есть. В теме молитвы Старец чувствует себя как рыба в воде. Толкуя то или другое изречение Преподобного, он не ограничивается ни технической стороной дела, ни рамками самого текста, каждый раз используя их чтобы выйти из реки молитвы в большие воды богословия. А толкуемый Автор как бы такая же крупная рыба, и зачастую непонятно, кто кого толкует, – то ли Старец преподобного Отца, то ли преподобный Отец приводится во свидетельство подлинности «печати» самого Старца. Скорее же всего, это сама молитва себя толкует в наглядном опыте Отцов. О чем бы ни говорил Старец, – будь то молитва , трезвение, аскеза, послушание и т.п. – это всегда у него лишь знаки, видимое напоминание о невидимом, о самом главном – как всё бросить и обрести самого Бога. Путь души к Богу не вписывается ни в какие расписания, потому и парадоксален: здесь, с одной стороны, важно всё, каждая мелочь, а значит нужно строго соблюдать определенные правила; но с другой – всё это ничего не значит, если хоть в какой-то мере присваивается себе любимому, и должно быть решительно отвергнуто чтобы дать место благодати Духа. Читать книгу не легко. Возвышенный слог древнего подвижника не успевает осесть в нас навязчивой мыслью, что времена и люди уже не те, сменяясь самыми простыми житейские примерами, в которых показано, как ужасно близко к нам находится наше падение и наше востание, как опасно мы всегда ходим, как прямо у наших дверей лежит грех, но не перестает в них стучать и Господь Бог. Тем самым простая бытовая ситуация с подачи Старца Эмилиана исполняется божественного величия, послания, возвещения, служения и суда. Так может говорить только тот, кто сам уже упразднился ради явления Бога, за всеми его поступками и словами кроется тайна, то, что он делает и говорит здесь, напоминает нам о том, что происходит Там, в невидимом и необычном событии нашего спасения. Поэтому слово, каждый раз ввергающее нас в опасную духовную реальность, может иной раз звучать так безпощадно. Молитва молитвой, но «не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное». Мы всё время чувствуем этот внутренний огонь Старца, и не просто читаем книгу, но просыпаемся от сна. Так действует благодать. Во время этих бесед с монахами, записанными в этой книге, Старец был, как говорится, в расцвете сил. Примерно в то же время в одной из своих проповедей на тему жития одного из св. мучеников, он сказал: «когда враг рода человеческого, убийца искони, увидит, что не может победить подвижника со стороны ума, то есть через искушения помыслами, поскольку ум подвижника достиг святого просвещения, то по своей злобной зависти он калечит его тело, либо через неких гонителей, либо устраивая несчастный случай». 1 Мы уверены, что именно это и случилось позже с самим Старцем. Биография его в целом известна и доступна, но история тяжкой болезни словно покрыта тайной. Как жизнь, так и смерть Старца Эмилиана – Монаха, «соборного Человека» и Тайнозрителя была сокрыта со Христом в Боге. И месть врага, как нам кажется, последовала как раз за такую ясную и пронзительную проповедь духовной жизни, как в этой книге. При переводе этой книги на русский язык мы частично использовали элементы старого правописания, которые сохраняют в себе важный религиозный смысл. Надеемся, что это не будет воспринято читателем, как орфографические ошибки, так как это знакомая церковным людям практика. монах Василий (Викторов) Катунакский § 1 Приступая к изучению глав о молитве, приписываемых прп. Нилу подвижнику, мы видим, что они весьма удовлетворяют общему характеру его учения; между тем, заметно и нечто особенное. Вероятнее всего эти главы принадлежат Евагрию Понтийскому , личности выдающейся, человеку, проводившему жизнь крайне аскетичную. Его учение, как писанное, так и устное, и вся его вообще духовная деятельность всегда играли важную роль во внутреннем подвиге души. Утрата была бы огромной, если бы у нас не было трудов Евагрия Понтийского . Прежде чем начать читать первую главу, заглянем в последнее предложение предисловия: Молись о немощном, чтобы он стал здрав и, взяв постель свою, мог ходить, 2 благодатию Христовой. Нужно признать, что все мы больны душой. Любой из нас тяжко болен, так как не имеет здравия и цельности сил духа, чтобы прямо встать пред Господом «лицом к лицу» 3 , говорить с Ним, просить, получать и владеть. Молись о немощном, чтобы он стал здрав и, взяв постель свою, мог ходить, благодатию Христовой. Прекрасный образ использует здесь преподобный, из евангельского отрывка о расслабленном. 4 Мы также могли бы так явно выздороветь, что даже подняли бы свой одр; но этого не происходит, если не явится сам Христос и не скажет нам: – от сего часа и далее ты здоров, «не греши больше» 5 , «возьми постель твою и иди» 6 . Вот, что только и можем мы просить от Бога. Стяжание благодати божией и настоящее наше участие в жизни Бога происходит в Божественной Литургии. Без Божественной Литургии никому невозможно понять или сотворить ни молитву, ни вообще духовную жизнь. Но стяжание благодати, таинственное соучастие и сама возможность приобщаться ей совершается в молитве, так как молитва есть личный подвиг, состязание, которое человек ведет с Богом. Божественная Литургия в некотором смысле лицетворит Бога и ставит Его перед нами, тогда как молитва делает этого предстоящего Бога нашим Богом. Божественная Литургия непосредственно соединяет нас с Богом, делает нас членами тела Христова. Однако возможно, когда какой-нибудь член не питается соками (тела), и в его жизни не действует полученное Христово достоинство. С помощью молитвы мы добиваемся нашего породнения с Богом, создаем пригодные условия, чтобы образ Христов, который мы получили, поспособствовал нашему выздоровлению, нашему возстанию, чтобы не суетна была наша каждодневная вера. Вот, ты идешь в церковь и причащаешься, получаешь Христа. И даже если ум твой был в другом месте, ты стал членом тела Христа. Но чего ты еще добился, кроме того, что стал членом тела Христа? Чтобы иметь, как орган Христов, какие-то права, нужно взыскать их на поприще молитвы. Молитва , – вот наша родная стихия на всякое мгновенье, Божественная же Литургия – это узлы на нити нашей жизни, которые многоразлично соединяют нас с Богом. Если мы по-настоящему поймем что больны, и что необходимо чтобы сам Бог сподобил и нас «взять постель», тогда не может быть никакого сомнения, что так оно и случится; это единственное и основное условие, которое ставит Господь, чтобы наши молитвы были услышаны – взирать на Него и верить без разсуждения что это свершится, а не «может свершиться». Обычно мы просим у Бога вещи, которые, по нашему мнению, могут произойти, но Бог не дает нам на этот счет обещаний, так как они не так уж необходимы, и мы даже могли бы их не просить. Например, заболел кто-то из моих близких, и я молюсь, чтобы Бог ему помог; или молюсь, чтобы удачно сдать экзамены и получить диплом; или чтобы Господь даровал мне здоровье; или внес ясность, нужно ли мне стать монахом. У меня есть право – пусть даже я в этом сомневаюсь – молиться, веруя что Бог может сотворить это или другое чудо. Но может ведь и не сотворить, может никогда не просветить меня о том, чего прошу, потому что прошу плохо, – в том смысле, что нет и причины просить просветления от Бога, должен ли я становиться монахом. Или может Бог не дать мне здравие, а ударить еще сильней, и мне станет еще хуже. Бог имеет силу дать мне здравие, – но даст ли? Это дело моей силы или безсилия. Если я силен, то скорее всего не даст мне здравия, а если слаб, тогда может снизойти и дать его. Во всем этом есть момент «может», т.е. для Бога это возможно. Что же касается необходимых духовных вещей, о которых Бог ждет нашей молитвы, они требуют от нас безотчетной и безразсудной веры. Верую, что Бог дарует мне просвещение, просветление, – не затем, однако, чтоб я стал монахом. Верую, что Бог простит мне грех . Верую, что Бог освободит меня от страсти. Если я не верю, что Он это сделает, а так, что просто может сделать, – не жди какого-либо ответа. С нами может, конечно, случиться какое-нибудь искушение; одно ведь дело искушение, и другое – страсть. Тогда это особенные случаи божественного замысла. Например, кто-нибудь искушается по части целомудрия, – это не значит, что он не святой, или что он страстный. Если мы будем так думать, это войдет вразрез с благодатью божией, это отречение нашей веры от Бога, но «верен Бог» 7 . Во всяком случае, разные ситуации с разными святыми не отменяют общего закона. «Все, чего ни попросите в молитве с верою» 8 , дам вам, говорит Господь. Но мы сказали, в каком смысле, и насчет чего мы можем быть уверены. Я не могу, например, сказать: – Боже мой, прошу тебя, удостой меня, чтобы на мой постриг приехал мой брат, который живет в Англии, и чтоб я верил, что он приедет. Нет никакой причины, чтобы Бог склонился на такую просьбу. Он, конечно, может и это сделать, может с океана его достать и привести сюда. Но зачем? В этом нет необходимости. Или, например, мне кажется, что нужно, чтобы у меня обязательно прошел живот, но Бог говорит мне: «сила моя в немощи совершается» 9 . Стало быть, всякое наше прошение должно касаться духовных вещей, так как что важно, так это наша связь с Богом. С такой верой посмотрим-ка первую главу. Если бы кто-нибудь пожелал приготовить благовонный фимиам, то он, согласно закону, сложил бы в равной мере ливан чистый, кассию, оних и стакти 10 . И это есть четверица добродетелей. Когда они наличествуют в полной и равной мере, то ум не будет предан. [1] Если хочешь, говорит прп. Нил, приготовить благовонный фимиам, возьми ливан, кассию, оних и стакти, ценные ароматные вещества, делающие фимиам совершенным. Подобным же образом, если хочешь, чтобы твоя молитва восходила на небо, и благоприятен был ее фимиам и твое воздеяние рук пред Бога, ты должен иметь эти благовония, которые означают четыре добродетели. Ты можешь молиться, да; но если хочешь, чтобы твоя молитва имела духовную силу, а это значит соединяла бы тебя с Богом, отрывала бы от земли, так что и ты мог бы взять постель свою, – тогда тебе необходимо стремиться к совершенству, иметь полноту, четверицу добродетелей. Что касается четырех добродетелей, которые суть – мужество, разумение, благоразумие и мудрость, или ведение – то скорее всего мы тут имеем дело с отголоском классических философских воззрений. Позже эту четверицу заменила евангельская любовь, которая составляет полноту духовной жизни и всего закона 11 , опирается же она на смиренномудрие и разсуждение, а началом имеет молитву. То есть в духовной жизни за четверицей закрепилась прежде всего любовь, высшая и совершенная добродетель; молитва , без которой вообще бы ничего не было; смирение, которое воздвигает и дает опору дабы не упало все здание; и наконец, разсуждение, без которого все обращается во вред. Если кто-нибудь не имеет духовного разсуждения, то будет ли он молиться, будет ли иметь любовь и смирение, – плохо закончит, так как только разсуждение указывает нам, как должна вести себя каждая добродетель и каждое намерение души. Поскольку же разсуждение есть наитруднейшая добродетель, и она не дается человеку исходя из его особых качеств и возможностей, но есть дар Божий, – и не может, например, кто-то сказать: вот, я решил стать разсудительным, – поэтому Церковь наша преодолела эту сложность поставляя на место разсуждения разсудительного Старца, перед судом которого отступает всякое оправдание и истина и мнение. Итак, любовь, молитва, смирение и разсуждение – суть обычная четверка. Но здесь, однако, у нас древнейшая четверица, ведь хорошо известно влияние на Евагрия философских воззрений, и первая добродетель у него – мужество. Без мужества невозможно иметь духовную жизнь. Потому говорится о «будьте мужественны» 12 . Вместе с мужеством идет разумение, которое теперь называют разсуждением. Мужество – это основа жизни на каждый день, без которой никто не может двинуться, оно соответствует тому, что имеют в виду под терпением. Разумение же – практическая добродетель, посредством которой душа способна выбрать правильно, и вместе с этим быть в силах это исполнить. Третья добродетель – благоразумие, некая составляющая всех устремлений повседневной жизни; благоразумие в отношении как тела, так и души. Вместе с мужеством, разумением и благоразумием древние Отцы полагали еще одну добродетель, которая разнилась. У некоторых, например, встречаем добродетель мудрости, или ведения, которая считалась предпосылкой обожения и всякого духовного достижения. Ведение имеет соответствие с нашей верой, потому что ведующий человек примерно то же, что для нас верующий человек. Ведующий («гностик») это тот, кто может познавать Бога и в мысли, и на опыте. Ведение («гнозис») существовало во всех философских системах, и даже у первых христианских учителей. Однако добродетели, о которых говорит прп. Нил, должны быть преисполнены и прямы. То есть если ты хочешь молиться такой молитвой, о которой мы говорим здесь, ты не должен быть мелочным человеком, улаживающим свою жизнь, но должен решиться прожить жизнь сполна, не так чтобы просто поработать, уладить, подстроиться под своего духовника, или под свои силы, или под монастырь, или дом, но решиться стать совершенным человеком. Итак, сказанное касается таких людей, которые не просто взялись что-то поделать, но достичь единственно главного: во Христе своего усовершения. Продолжаем: Душа, очистившись полнотою заповедей, приуготовляет незыблемое положение ума, делая его воспринимающим искомое состояние. [2] Когда душа, говорит прп. Нил, очистится полнотою заповедей, то есть когда заповеди действуют изнутри, и Бог может входить в нашу жизнь и радовать нас своею благодатию, своими добродетелями, когда наше сердце не зажато и не закупорено для Бога, когда наша душа сияет, орошается благодатию Божией и воспринимает добродетели, – тогда очищаемся. Здесь преподобный говорит о действии благодати, единственно могущей очистить душу, так как одни добродетели и заповеди не очищают ее, ты не достигнешь очищения души только исполняя закон Божий. Приведем какой-нибудь пример. Вот, я кого-либо ненавижу, и поэтому решил исполнять добродетель любви, до пролития крови. Но «если я и тело мое отдам на сожжение» 13 , и всю мою кровь пролью, не смогу очиститься. Может быть я в повседневной жизни стану весь одной непрестанной жертвой; это не означает, однако, что я очищаюсь, или тем более очистился. Очищение это дело благодати Божией. Да, я могу каждый день приносить себя в жертву, но случись что, и вылезает изнутри какая-нибудь страсть, а значит очищение не достигнуто. Чего же тогда достигает подвизание в добродетелях? – Обездвиживает и умертвляет страсти. Но очищение другое дело, оно относится к Богу. Мне нужно хотеть, чтобы Бог меня очистил и предаться Ему. Если я исполняю заповеди, то делаю это по долгу. Если же приму благодать, она подействует так, что не только зароет, но вырвет с корнем и выбросит мои страсти, и так я вернусь к первой красоте, к состоянию до грехопадения. Душа, очистившись полнотою заповедей. Полнотою – значит, что благодать действует во мне, душа очищается – приуготовляет незыблемое положение ума. Когда душа очистится, она устанавливает ум в неуклонном, крепком положении, воспринимающим искомое состояние. Не говорит «способным» (воспринимать), но воспринимающим. Это важно, так как автор знает, что есть духовная жизнь. Ум может стать способным, например, изгонять чуждые помыслы, ведь не иметь помыслов это в порядке (нашей) природы. Ум может стать способным не оскверняться, и также ко многим другим вещам, чудесам и пр.; но не на то, чтобы достигать искомое состояние. Ум не производит состояние, но делается воспринимающим состояние. Каково это состояние? Поскольку речь идет о некоем пассивном понятии – не о действии, но о некоем страдании (переживании) души, ее впускной способности – то это состояние и есть искомое для молитвы, которая будет успешна. Каково же это искомое состояние? Это не очищение, так как очищение есть нечто внутреннее; не добродетель, так как добродетель есть средство, и тогда присутствует некоторая нацеленность; но нечто другое. Очевидно речь идет о состоянии приема, вмещения, проницаемости, чтобы ум мог проникнуться, принять лучезарность Св. Духа, то, что мы называем сиянием. Итак, когда душа очистится, то ум просияет от Духа, станет испускать свет, лучи, будет весь проникнут озарениями, светолитием Духа, и тогда-то он сможет творить умную молитву, ведь тучный ум какую молитву сотворит? Но если я еще не очистился, пока еще грешник, то что, – не имею и права молиться? Конечно имею. Из глубины моего греха, из бездны моего распутства, из океана моего беззакония я могу устремить мой ум к Богу. Но чтобы ум стал незыблемым, должно сначала произойти очищение. Молитва собирает и спускает благодать Божию, и та меня очищает; одно следует за другим. Но чтобы это случилось, мне нужно быть смиренным. Когда я высоко о себе мудрствую, молитва падет на мою голову, Бог не услышит меня. «Смиренным же Бог дает благодать» 14 , а высокомудрых и эгоистов отворачивается. А чтоб помолиться, – будешь что-ли ждать, пока станешь смиренным? И как станешь смиренным? Мгновенно обнаруживаешь, что ты эгоист, сатана. Что мне делать? Скажу себе: – подожди, пока станешь смиренным и после помолишься, раз уж «смиренным Бог дает благодать» 15 . Нет, конечно; но буду молиться, чтобы испросить благодать Божию. Это уже есть некое предрасположение к смиренномудрию, некое смиренное положение моего бытия перед богом, и Бог потихоньку его примет и даст мне смирение, а затем и очищение. Для очищения более всего требуется почувствовать себя грешным, и сказать, как пророк Исайя: «о, горе мне! Ибо я человек с нечистыми устами, и живу посреди народа грешного» 16 , как мне приблизиться к Богу? Тогда придет Господь с горящим углем и очистит мой грех. Главы Отцов, небольшие параграфы, в которых они описывают свой духовный опыт, могут показаться независимыми один от другого, но на самом деле представляют из себя развитие их мистического опыта. Конечно, духовная жизнь есть в целом нечто простое, совершенное, не имеющее частей. Духовная жизнь не есть сперва смирение, потом молитва, потом пост, потом любовь, потом чтоб не разговаривать, потом не празднословить и т.д. Духовная жизнь – это когда Св. Дух тебя захватывает, нечто очень простое. Но чтобы это понять, мы смотрим на захваченного Духом и говорим: вот, он начал так, потом прошел через это, затем шел вот по той дороге, – то есть анализируем шаги его истории. Если кто-то примется все это изучать, то увидит, что все кажется смешанным, подчас даже противоречивым, потому как это человеческие усилия понять нашим умом действие и последствия божественной благодати. Именно поэтому отеческое изобретение (изложения в стиле) глав было чудесным. Маленькие-маленькие кусочки тебе дают все. * * * Стало быть, если так, то что есть молитва? Молитва есть беседа ума с Богом. Какого же состояния должен достичь ум, чтобы он был в силах неизменно простираться к своему Владыке и собеседовать с Ним без всякого посредника? [3] Молитва есть беседа ума с Богом. Молитва в своем начале, в зарождении, а не в действовании, то есть не со стороны Бога, не со стороны благодати, а со стороны человеческого действия, человеческого приношения – есть выход и обращение, развертывание и соединение, соединительное поворачивание и соединительное свертывание ума к Богу. Какого же состояния должен достичь ум? Этим вопросом преподобный проясняет затруднение со смыслом слова состояние предыдущего абзаца. Какого, говорит, состояния должен достичь ум, чтобы он мог развернуться, простереться к Владыке неизменно – без боязни обернуться вспять – и беседовать с Ним без наличия посредника, то есть чтобы он мог общаться и соединяться с Богом непосредственно и легко? Преподобный использует здесь слово беседа. Сегодня это слово имеет специальное значение – говорить. Беседа, слово – таков способ человеческого общения. Когда я, например, спрашиваю кого-нибудь – «как дела?», и тот отвечает «спасибо, все хорошо», то это мое слово есть обращение моего бытия к тому человеку, и оборачивание его ко мне. Этим «как дела?» я развертываюсь, извлекаю наружу то, что внутри – мой интерес и мою любовь, мою мысль и мое вопрошание, то, что меня занимает, в общем себя самого. Итак, беседа, или, проще говоря, диалог – это разворачивание, выход нашего существа к другим, если это настоящий диалог. Если же это лживые речи, тогда в них открывается не личность, а личина. Поскольку беседа это общение личностей, в то время как притворство, напускные разговоры суть манера выражения двух личин, то прп. Нил удачнейшим образом использует здесь слово беседа. Когда мы говорим, что ум беседует, имеется в виду что он простирается, выходит из себя. Можно, конечно, отталкиваясь от слова «логос» (слово, речь, смысл) сказать, что ум помышляет, то есть разговаривает посредством слов, помышлений, ум мыслит. У м есть руководящее и чувствительное начало души, он обладает чувством бытия, которое способен раскрыть вовне через помышление, через разумную речь, через разсуждение. Здесь прп. Нил не говорит о помыслах, но о сознательном ведении, о беседе в простоте обращенной к Богу. Следовательно, речь не идет о том, что молитва это разговор или это помыслы. Здесь нужно быть внимательным, ибо это духовные понятия, и если мы их не схватим, то отпадем и не сможем понять что далее говорится о молитве. Молитва это не то, чтоб сидеть и говорить: «Господи, Иисусе Христе, благодарю Тебя, во-первых, что Ты дал нам этот монастырь; во-вторых, что не попустил никаких бед; в-третьих, что сразу нас сделал двадцать пять монахов; в-четвертых, что мы здоровы». Это не молитва, даже если имеет некоторые как-бы технические элементы молитвы; это и не соединение с Богом, а отсечение. Не то чтобы это было запрещено, или что это плохо, но это расточение, развлечение ума, а не его обращение к Богу, это запутывание и кружение ума там и сям. Беседа ума значит пребывание его в себе, значит не расточаться через разсуждения, так, чтобы целый ум мог быть захвачен, прилеплен к Богу. Вот, что значит молитва есть беседа ума с Богом. Какого же состояния должен достичь ум, чтобы он был в силах неизменно продолжать свое простирание? Когда ум рассеивается, разбрасывается туда-сюда, тогда он не может устремляться, но просто разлагается, развертывается, как это происходит в целом с вещами мира, в котором мы живем. Поэтому нужно, чтобы человек хотел, напрягался исполниться, чтобы не ставил мелких целей, но чтобы имел одну и единственную. Пусть это какой-нибудь неграмотный монашек, но он должен сознательно стремиться к совершенству, к очищению души. Это достигается исполнением заповедей и действием божественной благодати, когда душа сияет, проникается, становится прозрачной Святым Духом, когда предается в Его руки. Чтобы мы могли молиться, мы держим ум нерассеянным, единым. Когда Святой Дух сделает его неуклонным, простым и целым, единым и непоглощаемым другими вещами, чтобы он мог впитывать лучи благодати, тогда он может устремиться и войти в общение с Богом, и достигнуть этого конечного единства, без какого-либо посредника. Тогда есть только я и Бог , я припадаю к груди Бога. Прекрасен этот образ евангелиста Иоанна на груди Христа. Беседа имеет также значение встречи, знакомства с Богом, но на этой стадии нельзя сказать, что я встречаюсь с Тем, кто для меня еще невидим, кого я еще не прикасался. Встреча-общение предполагает посещение Божие, это продвинутая стадия. А пока мы говорим об условиях со стороны человека. Нужно чтобы ум не размышлял, не бегал туда-сюда, оставался один. Беседа есть нечто очень-очень глубокое и внутреннее. Разве животные могут беседовать? Они могут издавать членораздельные крики, как какой-нибудь попугай. Но беседует ли попугай? Не беседует, так как не имеет личности, не имеет разума, хотя у него есть рот и он может точно повторить мои слова. Я ему говорю: – Эй, попугай, как ты? Спасибо, хорошо, – отвечает он. Я обратился к нему с беседой, но он не беседовал со мной. Мы можем сказать, что молитва это встреча, совместный путь с Богом, но это дальнейшая стадия. Пока мы говорим о человеке новоначальном, который пошел искать Бога. Духовная молитва есть жизненный опыт, который может развиваться; она где-то начинается, куда-то идет и к чему-то приходит. На протяжении этого развития есть и стадия встречи-общения. Но чтобы до нее дойти, человек должен понести немалый подвиг, пожалуй, целые годы. Бывают, конечно, и благодатные посещения Божии, которые достаются в определенных случаях без труда и скоро, но это другое. Что же касается простирания ума, то это действие человека. Человек это делает, а благодать Божия дает состояние. Чтобы понять, что такое состояние, приведем пример. Пришел я с вами поговорить. В этот момент я простираю мою мысль и сердце, мой опыт и знание, мою неграмотность и мое образование к вам, – плохо ли, хорошо ли, общаюсь с вами. Чтобы делать это, – требуется некое состояние мира и теплоты. Если бы вы мерзли, то не понимали бы меня; так и я бы ушел, если бы замерз. Вот это состояние, своего рода печь, теплота, которая мне дает возможность с вами общаться, есть состояние благодати, проникновение тепла, излучения Божия. Вот та духовная атмосфера, которая проникается, вдохновляется и носит черты присутствия Св. Духа. Здесь зачинается молитва. Тут, впрочем, нужно отметить одну вещь. В устремление ума не должно вкладывать психологический или философский смысл, ведь в таком случае мы отпадаем, простирание ума тогда становится уклонением ума, его выходом. Также простирание ума не предполагает чувство Бога, но веру. Чувство приходит, и это необходимый элемент, чтобы ты мог продолжать делание дальше. Когда ты ищешь упавшую иголку один раз, два, три и не находишь, то потом отчаиваешься и бросаешь. Когда же ты помолишься один, два, три раза и найдешь ее, то в следующий раз если что-то потеряешь, этот полученный опыт, чувство божьего вмешательства и помощи, будет подвигать тебя в каждой мелочи молиться Богу. Такое чувство есть уже личный опыт. Но то, что нам нужно, чтобы помолиться это вера; так говорит Писание. 17 Но что же в конце концов делает нашу молитву легко слышимой? В следующей главе прп. Нил упоминает об одном условии: Если Моисею, пытавшемуся приблизиться к купине неопалимой, пылающей на земле, было запрещено это до тех пор, пока он не снимет обувь с ног 18 , то разве тебе, желающему созерцать Того, Кто превыше всякого чувства и мысли, и стать собеседником Его, не должно снять с себя всякую страстную мысль? [4] Моисей видел, что купина горит, но не опаляет, и ступил приблизиться к ней. Такое действие есть образец беседы, устремления ума через молитву, оно наглядно выражает образ молитвы. Отсюда начинается духовный путь. «Пытаюсь приблизиться» означает устремляюсь к единству, прибегаю к единению. Моисей, несмотря на то, что купина была нечто материальное – при этом она была формой присутствия Божия, в ней таинственным образом скрывался сам Бог – не смог к ней приблизиться, Господь велел ему сначала снять обувь. Если это было затруднительно Моисею – говорит прп. Нил, – как ты приблизишься к Тому, которого ты не можешь ни почувствовать, ни помыслить? Купину ты можешь себе представить, можешь ощутить, но как ты сможешь стать собеседником Бога, как будешь общаться с Ним, как встретишься? Для этого нужно напрячься и тебе и Богу, ты должен придти и приблизиться к Богу, а Бог принять тебя в друзья, собеседники, чтобы вы ходили вместе, ты и Он, днем и ночью. Чтобы успеть в этом ты должен снять с себя всякую страстную мысль. Что значит страстную мысль? Ум чтобы обратиться к Богу и мыслить только Бога, должен быть бездеятельным, не иметь мыслей; он должен отложить всякую вообще мысль, а тем более страстную мысль, то есть такую, к которой имеет влечение, к которой он привык обращаться. Допустим, мой ум привык обращаться к еде, я все время задаюсь вопросом: – когда же прозвенит колокольчик на обед? Вот это страстная мысль. Страстной мыслью может быть и какая-нибудь благочестивейшая мысль, например, – как мне украсить наш храм св. Марии Магдалины, и порадовать святую. Обычно мы под страстной мыслью подразумеваем греховную мысль. Но на самом деле таковой является любая мысль, к которой тянется наш ум. Следовательно, ум должен быть безмыслен, бездейственен, обращен внутрь себя, чтобы он мог таким образом обратиться к Богу. Поэтому, разуй сандалии, отбрось всякую мысль, остановись в готовности предаться Богу. Понимаем ли мы, что наш ум должен быть чистым как белый лист, 19 , ни о чем не думающим? Если я буду думать: «- эх, как же там мой товарищ, совсем потерял с ним связь», – то не смогу молиться, мой ум будет там. Это плохо? – Нет, но если я хочу встретить Бога, тогда должен отложить даже самые святые чувства и мысли, чтобы остался только Бог . Но есть ли у меня такие силы? Несомненно есть, так как отложение всякой страстной мысли начинается с моей стороны с покаяния, трудов, подвигов, а действует и совершается Святым Духом. Но, может быть, чтобы легче было отложить всякую страстную мысль мне нужно быть не настолько многопопечительным, ничем вообще не заниматься? Это не совсем правильно, ведь, в принципе, каждое размышление есть предпосылка для какого-либо действия. Когда же мы приступаем к действию, то, во-первых, мы не должны отделять его от умозрения, и во-вторых, действие должно быть выражением опыта или желания научиться. Вопреки этому, действие зачастую происходит из нашего мирского мудрования, а не из ясного умозрения, или является выражением нашего невежества. К примеру, разговариваем мы здесь об очищении, а кто-нибудь по зависти на брата вдруг скажет: «Эх, ну что это такое, Старец! Тебя же никто не понимает, а только мешают...». Это значит, что он вообще ничего не понял, потому как говорит вещи, не имеющие никакого отношения к обсуждаемому вопросу, а касаются только его бренного существования, он хочет превзойти брата, который ему мешает. Если вы присмотритесь к задаваемым вами практическим вопросам, то увидите, что часто они вызывают смущение, являются откатом назад, а не продвижением, унижением умозрения, а не восхождением по нему; ведь практика становится понятной не из вопросов, а из опыта. Как мне начать молитву в единстве с Богом, похожую на брак, на поглощение меня всего Богом? Прежде всего молись о получении (дара) слез. [5] В самом начале, говорит, – молись, чтобы Бог дал тебе слезы. Прп. Нил говорит о получении, а не об отдании слез с нашей стороны. Каждое слово здесь важно. Сколько раз из наших глаз текли слезы, а Старец это дело запрещал. Мы думали будто Старец не хочет слез. Хочет, но хочет принятия, а не отдания слез. Те, что даем мы – земные, поскольку и сами-то мы земные; чувственные, поскольку и мы – чувственные; мирские, поскольку и мы – мирские. Вот, кто-нибудь молится со слезами. Молодец, думает, здорово, скажу об этом Старцу. На самом же деле это слезы от гордости; они не от самости («эгоизма»), нет, – от радости, но принадлежат гордости, так как вызывают гордость. Или может он так сказать (себе): «видишь, меня благословляет Бог каждый раз как встану на молитву». И как только подумает так, снова слезы. Откуда они берутся? Естественным образом; а может быть ему только что сделали замечание, и теперь он, плача, старается не поддаваться обиде. Так он думает, что стоит перед Богом, и что он правильно принял нагоняй. И сколько он подбирает слезы, столько же изливает новые, чтобы самоутвердиться. Это, однако, не молитва. Или кто-либо повторяет: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго» и льет слезы. Почему? Потому что в этот момент, пусть даже он один, и никто его не видит, он думает, что плача он превосходит того, кто его осудил, или кто его презирает. Это слезы злопамятства. Он не ненавидит брата, но тот становится стеной, на которую он наталкивается. Поскольку другой его не почитает и не признает, противодействует ему, то ему как-то не комфортно. Но как только он прольет слезы, сразу чувствует себя выше другого. Ты, – думает, меня осуждаешь, но я имею слезы; но это слезы злопамятства. Есть и слезы желания. Кто-то услышал, что Отцы говорят, что мы должны молиться со слезами, – хочет и он молиться со слезами. Напрягается внутри себя чтобы извлечь слезы, и слезы текут. Если я возжелаю чтобы у меня пошла кровь, как у Христа от ран распятия, то кровь пойдет. Если пожелаю чтобы мои глаза были живыми как у Христа на иконах, то и этого можно добиться. Пусть вас это не удивляет. Чего человек возжелает, того добивается. Слезы желания – это плохо? Конечно, но и из них можно извлечь пользу. Посреди нашей сухости, наших страхов и нашей неопытности они дают некоторое облегчение, некоторую надежду: «вот, и меня Бог услышал» – говорим мы; они дают нам некое утешение и силу продолжать нашу духовную жизнь, однако это слезы, которые производим мы сами. Не о таких слезах говорит здесь прп. Нил. Прежде всего молись о получении (дара) слез, дабы через сокрушение смягчить существующую в душе твоей грубость и, исповедав свои беззакония Господу, получить от Него прощение. Самое страшное препятствие, которое делает сердце твердым, затрудняет молитву, общение с Богом – это наш грех , единственное, что нам самим принадлежит. Все остальное, что ни есть хорошего – от Бога, «всякий дар свыше». 20 Поэтому нет ничего плохого, кроме греха; ничего опасного, кроме греха. А что есть грех ? – Все, что отделяет меня от Бога. Грехом может быть даже моя любовь к тому или другому. – Как, ну я же Старец, и должен любить такого-то, ведь это мое духовное чадо... Эта любовь, которую я должен иметь, и которая есть мой долг, и если ее нет, то грех мне, а если она есть, то благословение, – превращается для меня в грех, если она становится между мной и Богом. Грехом может быть любое желание, любой недостаток или недочет. Допустим, я говорю кому-то: «дружище, если поедешь в город, то возьми мне стержень для авторучки». Тот едет в компании, помогать им в работе, и забывает о моей просьбе. Его ум был в другом месте, не в Боге. Любое упущение («забвение») это отрыв ума от Бога, блуждание ума туда-сюда. Итак, грех – это что-либо, будь то страстное или безстрастное, отделяющее нас от Бога. Даже справедливость может быть грехом, насколько она встает между мною и Богом, потому что ощущая свою правоту я уже не каюсь. В чем мне каяться, спрашивается, если я прав? Возможно моя праведность не как «запачканная одежда» 21 , но все же для меня она зло, которое в конце концов отделит меня от Бога, ведь на небеса меня возводит не моя праведность, а благодать Божия. Приведем пример. Один монах выходит из своей кельи и радостный хочет пойти к Старцу. Он любит Старца, и Старец его любит, он постриг его в монахи, похвалил, принял в свое братство. Выйдя из кельи, он вдруг встречает другого брата, и тот что-то ему говорит. Сразу разгневался, вспыхнул. Что такое? -А то, что этот брат стал монахом позже, а ему досталась еще большая похвала, и теперь, как только он его видит, не осознавая того, выходит из себя, нервничает, «пошел отсюда» говорит ему. Это грех ? – Конечно. Это грехопадение, смертный грех? – Нет, потому что не произвольно. Это выдвижение страсти, выдвижение плотской любви, злопамятство, несовершенство, ревность, еще что угодно. Но он сделал так, не потому что этого хотел. Он, бедняга, потом раскается, скажет – «прости меня, брат, прошу тебя, я не хотел». Это и не то, что требует обязательной исповеди перед причастием, – по той простой причине, что это сделано без желания, не специально. Так случилось. Но это показывает, что внутри обретается страсть, а не чистота. В каком случае монах будет виноват? Если всю эту страсть он выразит, выскажет, сделает что-либо, что смутит брата, поставит его в затруднительное положение. Тогда на нем вина, – не потому что имеет страсть, а за то, что сказал и тем самым смутил другого. Это может быть простейший разговор. Например, выходит он чтобы поговорить со Старцем, и видит брата в сопровождении Старца, и злобно говорит в себе: «Этот! Ах, этот!». Что это значит? – Падение. Унижает другого перед собой, презирает его. Это ужасно! Лучше бы он пошел, пригрозил ему кулаком, чем то, что он сделал; потому что жест был бы простым проявлением злости, тогда как то, что сделал он, было неким вмешательством в жизнь брата, некоторым отречением от человека. Понимаете, как разворачиваются наши отношения с другими? Поэтому прп. Нил говорит через сокрушение смягчить существующую в душе твоей грубость и, исповедав свои беззакония Господу, получить от Него прощение. Одно есть беззаконие, грехопадение, и другое – грех. Мой грех – это состояние, в котором я весь нахожусь. Вот, возьмем губку, окунем в воду, вытащим и выжмем, вода сразу вытекает. Снова окунем, впитывает воду и становится тяжелой, – вот что похоже на грех. Мы впитали в себя всю порчу, всю смерть от самого падения Адама, и от нашего каждодневного смятения. Не опускай губку в воду, окуни ее в кровь, и впитает кровь. Вспомните образ пророка-царя: «избави мя от кровей». 22 Говоря «от кровей» Давид не просто имел в виду убийство мужа женщины, которую он возжелал, но таким выразительным образом хотел показать, что вся его душа пропиталась кровью, – кровью не человека, но кровью греха, ведь он не говорит «согрешил ему», но «тебѣ единому согрешихъ» 23 , Тебе, Господи согрешил. Все наше вообще (человеческое) собрание, можно сказать, есть грех . Как все мы принадлежим какому-нибудь родственному кругу, таким же образом мы едины во грехе, как сыны Адама. Нужно понять, что я сам есть грех. Здесь требуется немного внимания. Грех изменяет человека, искажает, помрачает и унижает его личность. Но мой грех не есть то же, что мое беззаконие; мой грех – это некоторое состояние, тогда как беззаконие есть мое личное отношение и расположение перед Богом. Я могу быть грешным, но не беззаконным, если исполняю закон Божий. Произношу молитву «Господи Иисусе Христе, помилуй меня грешного», потому что я грешный, а не беззаконный. Беззаконный, что я скажу Богу? Конечно, и посреди беззакония я буду говорить Богу, однако чтобы войти с Ним в общение, я должен быть чист от грязи, чист от вины. Поэтому прп. Нил говорит: и, исповедав свои беззакония Господу, получить от Него прощение. По причине моей греховности я нуждаюсь в покаянии, и это есть нечто непрерывное; а также в посещении Божием, которое бы меня очищало. Но мое беззаконие требует оставления. Вообще говоря, мое беззаконие – это моя установка жить и обращаться с Богом, забывая про его закон, или даже противодействуя ему. То есть беззаконие это любая вещь, которая делает меня преступником Божьего закона, противником самого Бога, любое прегрешение. Я признаюсь в своих беззакониях, а не в грехах. Грехи мне Бог оставит, но мы сказали, в каком смысле. Бог простит и мои согрешения, то есть мои беззакония, – когда я в них признаюсь. Здесь можно видеть насколько полезно всякое знание, касающееся не молитвы, а такого практического вопроса как исповедь. Большинство людей, приходящих исповедоваться, не знают как это делать. Никто по большому счету не приходит, – включая даже тех, кто ведет христианскую жизнь и годами исповедуется, для исповеди. Они приходят просто для облегчения, или для какого-нибудь нового удачного объяснения, нового ответа, нового выхода из ситуации, который бы удовлетворил их желания; приходят ради хоть какого-то контакта, какой-либо компании в своем одиночестве по жизни, приходят чего-то добиться, но не для исповеди; или приходят перечислить свои грехи, без того, чтобы в них каяться, так как не чувствуют своего беззакония, и даже не знают, что это такое. Вот, приходит кто-нибудь и говорит: «не пошел в церковь, сделал то-то, не послушал маму...», – но ни в чем из этого он не кается. Да, все это, что он делает, грех , но своего беззакония он не чувствует. Он не говорит о том, в чем он согрешил перед Богом, а о каких-то вещах, с которыми он как-бы пошел на сделку; ведь если бы этой капитуляции не было, то не надо было бы и приходить говорить это мне, он сразу бы сам поменял жизнь, восстал. «Восстань, воскресни из мертвых, и освятит тебя Христос» 24 – говорит ап. Павел. Кто же говорит так (как в приведенном примере) – останется в том же состоянии. Что же я скажу на исповеди? Скажу о своих беззакониях. «Очисти (омой) беззакония, а не только внешний вид» 25 , – мы же, как правило, этого и не делаем, забываем сказать о беззакониях. Скажи о чем-то конкретном, что как ты чувствуешь отделило тебя от Бога, что тебе дорого обошлось, чем ты поранил Бога. Когда ты уразумеешь это, тогда и пойдешь исповедоваться. Если же не понимаешь, то вместо того, чтобы изображать исповедь, ты можешь просто сказать: «Здравствуйте, отче, благословите. Разрешите ли завтра мне причаститься?». – «Причащайся, чадо». «Но я же грешный» – говоришь ты. – «Если грешный, то смотри как бы тебе покаяться». Таким образом, покаяние это одно, а исповедь – другое. Настоящее признание своего беззакония заключается в решимости оставить его. Чтобы было понятно, приведем пример. Вот, двое братьев, и один думает – и тут неважно, правда это или нет, – что я, игумен, другого выделяю больше чем его, и вот так внутри него нечто начинает происходить. Когда я его позвал, он сразу подумал: «ну конечно, когда я ему понадобился, тогда он меня и зовет». Эта мысль выскочила сама собой, от страстной души, по ней видно, чем больна душа. Он, бедняга, может и не хочет так думать, может не понимать, почему так происходит, может отрекаться от этого, жалеть, плакать об этом. Или ты просишь кого-либо о чем-то, и он делает это нехотя, или же сразу ему приходит в голову ответить: – «нет, попроси другого» ... Или я зову кого-то, а он думает: «сейчас Старец, будет смотреть на часы, когда я приду». Бедственное состояние. Или приходит исповедать, от чего он страдает, – но это не является его беззаконием, это грех, но который не отлучает его от причастия. Однако, когда один воспротивится другому брату за то, что тот первый, тогда уже грех становится беззаконием. Не хочется даже, чтобы он это говорил, так как если так говорит, значит не меняется. Для того, чтобы ему иметь дерзновение перед Богом, он должен все это отринуть, понять, что виноват не другой, плох он или хорош, прав или не прав, что это Старец решает, кого поставить первым; должен понять, насколько человеческой (мирской) является его страсть, и что одно только важно – любовь Божия. Если что-то и нужно мне в жизни, так это быть самым последним. Необходимо именно возжелать последнее место, презрение; возлюбить, когда тебя покинули, забыли, осудили, оклеветали. Вот когда такие вещи начнут входить в жизнь, значит человек начал думать о Боге, начал каяться о своем грехе, а не о беззаконии, – не путать одно с другим. Различие весьма тонкое. Итак, говорит прп. Нил: Прежде всего молись о получении (дара) слез, чтобы скорбь помогла тебе умягчить грубость души, и ты смог исповедать свои беззакония Господу. Видите, как трудно на деле исповедоваться? Нужно, чтобы после всего прочего твои глаза источили хоть немного слез, – не как твое приношение, а как дар Божий, то, что Бог даст. Необходимо, чтобы печаль по Богу вошла в твою душу и смягчила дикость. Ведь зависть, осуждение, обвинение во всем других, или когда идешь помогать на кухню со злым сердцем, – все это грубость, дикость души. Выходит, слезами и плачем умягчается дикость, жестокосердие, и тогда уже ты можешь сказать: «Что мне сделал брат мой? Чем виноват Старец? Мой грех всему вина. Адам виноват. Я и есть этот Адам, полностью погрязший во грехе». Вот тогда сможешь исповедать беззаконие и получить от Него прощение, Бог простит тебя. Тогда как если ты хоть десять раз скажешь мне: «принимал помыслы, осудил Вас, не терплю брата, когда утром приношу больному брату чай, то делаю это без сердца, равнодушно...», – Бог не простит тебя. Почему? Потому что в тебе не происходит никакого изменения; всю эту ситуацию ты сам производишь и подогреваешь. Твоя душа еще дикая как у того коня Александра Македонского, Букефала. 26 Коня нужно загонять, прежде чем отвести в подходящее место и оседлать, сделать дикого Букефала потребным, с чьей помощью ты завоюешь все народы Востока. Мы все такие быкоголовые, дикие. Какую там молитву сотворим, и какое общение у нас будет с Богом! Поняли ли вы, что значит, что нужно желать только Божьего, а не своего чтобы сотворить молитву? Пользуйся слезами для осуществления всякого прошения. Ибо весьма радуется о тебе Владыка, когда ты молишься со слезами. [6] Хочешь достигнуть чего-то духовного? – Достигнешь непременно, только начинай со слез от Бога, с божественных слез. Нет более чудного и прекрасного образа, чем душа коленопреклоненная, молящаяся со слезами. Вы спросите: – «Старец, почему, тогда, когда мы говорим тебе что имеем слезы, ты улыбаешься и подшучиваешь над нами? Почему не поможешь нам добиться их? Почему нам прежде необходимо возжелать отложения нашей дикости, чтобы возжелать Бога? Что мы вообще здесь делаем?». Отвечу вам так: «Да, мы здесь находимся ради Бога, но это не значит, что мы без греха. То, что мы носим рясу, свидетельствует об установке нашего сердца, наших чувств, о решимости предаться Богу, но такая решимость требует умягчения сердца, требует труда, великого труда. Мы чувствуем благодать, но должны быть еще больше облагодетельствованы от Духа Божия». Я запрещаю вам (искусственные) слезы, потому что когда вы стараетесь добиться на молитве слез, то все путаете, не можете различить одно от другого, не можете пока понять, что есть слезы, и соответственно, скорее всего, возгордитесь. Но вот когда ваше сердце ощутит сокрушение, когда внутри все взыграет и вы почувствуете решимость покончить, наконец, с этим миром, со всякой мирской вещью и принадлежать только Богу, когда поймете, что вы ничто, лишь земля и пепел, тогда-то вы сможете сказать – Боже мой, дай мне слезы! Вот тогда Бог даст вам настоящие слезы. Иначе же, имея только земляные слезы, мы хоть и делаем что-то, но скорее всего, целыми годами только мучаемся, и думаем, что имеем Христа, но на самом деле лишь Его отпечатки, Его подобия. Молитва есть плод радости и благодарения. [15] Когда человек проливает слезы по дару Бога, то он имеет, во-первых, чувство неудержимой радости, и во-вторых, чувство ни с чем несравнимой благодарности к Богу. Обычно люди, которые молятся со слезами, делают это вследствие несчастий, их ум пребывает не в Боге, а в этих несчастьях, или в каких-то мечтах. Молиться они не умеют, и когда молятся, то обращают к Богу не свободный, ни к чему не привязанный, пустой ум, а сердце, точнее же, свои желания. Поэтому, как вы наверное заметили, на молитве мы часто ощущаем тяжесть, безпокойство, стеснение. Мы можем начать креститься, но все равно, такая молитва, со смущением и тревогой, не может перейти в духовную. Такая молитва, – «Богу вся содействующу ко благу» 27 – может стать началом и путем к истинной молитве, но сама по себе таковой не является. Молитва есть защита от печали и уныния. [16] Защита, – буквально средство спасения, противоядие. Если кто-нибудь хоть на миг помолится истинной молитвой, то с него спадет всякая тяжесть, печаль, уныние, безпокойство, а то что останется будет сплошной праздник, хочется расправить крылья, летать, кричать от радости. Поэтому и говорю вам: безпокойный человек, он как Букефал – самолюбивый эгоист, который не только не собирается меняться, но говорит: «Нет, что хочу, то и буду делать». Какая уж тут молитва? Истинная молитва отгоняет всякую печаль и уныние, она есть плод радости и благодарения. Поэтому, когда Давид приуготовлял свою душу к молитве, он вспоминал, что Бог сделал для него и для Израиля, почерпнув из этих дел слова благодарения, признательности, радости, опьянения сердца, и тогда уже мог говорить с Богом. 28 Итак, необходимо хорошо различать, что такое слезы. Настоящие слезы только там, где радость и благодарение, то есть чувство признательности, удовлетворения. Например, когда мы говорим: «благодарю тебя, Старец, что ты мне дал это», мы чувствуем в этот момент счастье, так как мы получили то что хотели, и за это благодарим. Когда имеется внутреннее благоденствие, удовлетворение, – «слава Богу! Вот что я хочу, вот что приносит мне покой!», когда наша душа спокойна, когда присутствует радость и благодарение, тогда ты можешь помолиться, уже со слезами. Всякая другая молитва есть лишь некоторая формальность в наших отношениях с Богом. Мы ее, конечно, не отвергаем, держимся и за нее, так как этот образ и тень возможно когда-нибудь приведет нас к истинной молитве. Молитва, значит, есть только там, где есть опьянение души Богом и радость внутрь сердца. Когда мы чем-то недовольны, мы не можем и молиться. Когда в нас присутствует вражда и напряжение, безпокойство и препирательство, боль и желание, – молитва не получается. Тогда любая наша молитва, куда бы мы ее не направили, упирается в стену, или в потолок, или в крышу, где-то да застрянет, куда уж там ей до облаков или до эфира, – нет, не достичь ей до небес, ничего не получится. Кроме того, для молитвы необходимо совершенно верить, что молитве все возможно. Вот, ты молишься: «Боже мой, я хочу видеть Тебя», а сам думаешь, – «это мне-то явится Бог?». Так подумать, значит уже изначально «сомневаться» 29 , не верить, что нечто подобное может со мною произойти. В таком случае я не получу желаемого, – не потому, что Бог не дал, а потому что я «засомневался». А еще тот факт, что я не получаю (просимого) означает что я не удовлетворен своим состоянием, где-то брыкаюсь, сопротивляюсь. И мое «это мне-то явится Бог?» я говорю не потому что считаю себя грешным, – так как если бы я действительно так считал, то каялся бы, поднимался бы, тогда как я после этих слов продолжаю оставаться тем же самым; и поскольку у меня не достанет для молитвы мужества, я буду противиться, или пойду поесть чего-нибудь, или завалюсь спать. Обычно все люди так и делают: ноют, или пьют и едят, или спят, или болтают с другими людьми. За разговором мы забываемся, забываем наш грех; будем говорить о своих желаниях, выражать свое согласие, покажем что мы знаем то, делаем и это, и в конце концов сами себя обманываем. Живем по пословице: «посмеши меня, а я тебя, так мы время проведем». Молитва нуждается в вере, что Бог даст просимое, но также в сильном желании этого. Нужна и та необремененность, которая позволит мне искать соединиться с Ним, чтобы понастоящему Он был моим желанием, чтобы всем своим существом я мог склониться к Нему. Мы уже обращались к прекрасному образу молитвы, когда Иоанн склонился на грудь Христа. Другой образ, неопалимой купины, который приводит преподобный: «Моисею, пытавшемуся приблизиться пылающей купине...» (пар.4) означает, что я пытаюсь приблизиться к купине и постигнуть как это она пылает и не жжет, почему? – потому что Бог . Нужно постараться, постигнуть, приблизиться, продвинуться и попасть туда, где сам Бог скажет тебе: «Я есмь Сущий. Сними обувь твою с ног твоих» 30 , очистись, устрани всякое свое помышление. Позже я начну постигать таинство Св. Троицы, что Сын открывает нам Отца, а Отец – Сына, и все это во Св. Духе. -Это если, конечно, я стремлюсь к молитве совершенной, достойнейшему фимиаму, как мы это объяснили в начале: нужно быть совершенным, а не просто искать удобного проживания, будь то в монастыре, или в миру, или где угодно. Моя жизнь должна быть мощной, полной от напряжения и силы, а не нечто болезненное и несчастное. Несчастные не достигают неба. Другое дело, если у человека какая-то психическая слабость, душевное заболевание. Когда страдаешь, Господь принимает это, принимает твою сломанную руку. Мы можем показать Ему наши слабости, наши болезни, страдания. Пусть мы немощны, однако возжелаем и попробуем приблизиться к Богу изо всей силы нашей души, без какого-либо (духа) соглашательства. Тогда произойдет пленение нашего бытия от Духа Святого, это такой неизбежный результат. Тогда я, земля и пепел, я, который ничто, соделаюсь безпредельным, стану небесным, стану богом. Это произойдет обязательно, поскольку Дух влечет нас, подготавливает нас. Приведем такой пример. Чтобы обустроить курятник нам понадобятся пара печек, чтобы помещение было теплым, и чтобы птенцы и яйца не померзли. Но тоже самое делает и Св.Дух, согревает всех нас, подготавливает, вожделеет нас. Как сказано в псалме: «вожделеет доброте твоей». 31 Господь желает нашей доброты, красоты богоподобия. Дух «ходатайствует» 32 о нас, молится и сражается, вдохновляет и обращается к нам, ждет когда мы хоть на мгновение обратим на него свой взор, чтобы уловить нас и пролить на нас свой свет. Без явления Духа мы не можем ничего. Дух мы получаем в божественной литургии, но становится ли Он при этом нашим? Итак, мы так или иначе связаны со Св. Духом, но эта связь должна стать действенной, отчетливой и совершенной. Вернемся к прп. Нилу. Когда бесы видят твою ревность к истинной молитве, тогда они подкладывают мысли о неких вещах, якобы необходимых. [10] Если бесы увидят, говорит прп. Нил, что ты собираешься помолиться, то подсовывают разные мысли о необходимом. Вот, например, я игумен, и должен за всем следить: как бы не подгорела пища, может быть братия еще не улеглись отдыхать, или, наоборот, спят, когда время уже молиться. Тебе подбрасывают эти вопросы, как якобы должные и необходимые. Как в таком случае ты будешь молиться? Только решил помолиться, тебе напоминают, что нужно позвонить такому-то. Идешь звонить, и думаешь, – а как же молитва... Разумеется, у нас есть необходимые обязанности, но их нужно четко отделить от разных других забот. Крайне важно не вплетаться в разные хлопоты, уметь ограничиваться тем, что не затягивает ум, насколько возможно вести простой образ жизни. Поэтому монаху ничего не мешает, он от всего свободен. Если же он вмешивается во все дела, хочет еще и высказывать свое мнение, хочет чтоб его слушали, хочет руководить, тогда молитва никак не получится. Брак – вещь священнейшая, таинство благословения и спасения; однако же Церковь говорит: «любишь Христа? – лучше не женись!». 33 Церковь соединяет мужчину и женщину, в браке рождаются дети, которые потом наполняют монастыри, брак не есть зло. Но брак имеет множество хлопот – о детях, о муже и т.д. Так что наша-то жизнь должна быть насколько возможно простой. Поэтому и называется наша жизнь монашеской, от слова «моно» (один), – так как мы удаляемся не столько от человек, сколько от развлечения ума. Приведем пример такого развлечения. Предположим, кто-то приходит в монастырь и думает: – «пострижет ли меня Старец сразу? Зачтет ли, что я столько лет уже об этом прошу? Или будет напоминать о правиле, по которому требуется сначала три года пребыть в монастыре как послушник?» Эти вроде бы благие мысли, все же являются страстными, это развлечение ума, оно отделяет его от Бога, и правильно бы было придти (в монастырь) ради монашества, но без всяких ожиданий. Когда это случится? – Довольно уже того, что мы в монастыре. Так что будем свободны от всего, обращены только к самому Богу, и тогда приидет Господь и походим вместе. § 2 Одна из тем, которая нас часто занимает в духовной жизни, это слезы. Воистину, тема очень важная, и чтобы в ней разобраться мы должны быть предельно искренними, чтобы не получалось так, что мы просим одного, а на самом деле хотим другого. Наша мысль не должна быть чем-либо поглощена, а душа должна быть благорасположена, приготовлена и устроена так, чтобы могла легко воспринимать услышанное или прочитанное. Иначе ничего серьезного не выйдет. Поскольку это дело нас часто касается, то послушаем что говорит прп. Нил. В пятой главе он сказал, что слезы весьма помогают молитве – умягчают жестокость и дикость души, помогают исповедать свои беззакония перед Господом, и влекут за собой оставление грехов. Далее продолжает: пользуйся слезами для осуществления всякого прошения. Тебе нужно возжелать слез перед духовным достижением, или буквально «использовать» слезы. То есть, если ты хочешь преуспеть в каком-либо духовном делании, получить дар, то есть простой способ, – используй слезы. Слезами обретается короткий и удобный путь, но теми, что дает нам Бог. Радуется о тебе Господь и утешается, когда ты молишься с такими слезами. И далее: Если ты изливаешь потоки слез в молитве своей, нисколько не превозносись этим, считая себя выше многих. Ибо молитва твоя приняла помощь (свыше), дабы ты мог ревностно исповедать грехи свои и слезами умилостивить Владыку. Поэтому не превращай в страсть защиту от страстей, дабы не прогневать Даровавшего тебе благодать. [7] Не возвышайся перед другими братиями, если имеешь слезы, а то получишь оплеуху, которая уж точно для тебя. Бог дал одному один дар, а тебе этот. Если Бог дал тебе дар слез, или если ты сегодня плакал на молитве, это не значит, что ты лучше других. Слезы тебе даны, чтобы, во-первых, придать тебе мужества и дерзновения в подвиге, во-вторых, чтобы ты таким образом осознал свою греховность и исповедал грех свой перед Господом, и в-третьих, чтобы ты умилостивил Владыку Христа. Не используй, значит, слезы, чтобы наоборот, вызвать у Христа раздражение. Многие плачущие о грехах, забыли о цели слез и, впав в безумие, отвратились (от пути истинного). [8] Необходимо следить за смыслами, иначе обманемся. И какой-нибудь Старец, как вы понимаете, не хотел бы повторять все время одно и то же, говорить в «уши, которые не слышат». Сейчас самое время, «время благоприятное» 34 последовать словам преподобного, вникнуть в священные смыслы. Мы просим у Господа слез чтобы умягчить душу, покаяться и получить отпущение грехов. Не будем забывать об этой цели слез, так как многие из-за своего энтузиазма добиться слез впав в безумие, отвратились, уклонились от прямого пути. Что здесь хочет сказать прп. Нил? Слезы служат определенной цели: наш «холодильник» внутри нужно разморозить, чтобы грехи наши были отпущены. Следовательно, слезы только средство, не будем превращать его в цель и радоваться, что имеем слезы. Некоторые пытаются сделать свою духовную жизнь совершенной, и слезы обязательными; – у меня, говорит, были слезы. Но дело не в том, чтобы иметь слезы, а в том, чтобы иметь то что их дает. Так что да не одолеет нас, особенно же монахов, такой ложный энтузиазм по поводу слез, чтобы мы не уклонились от пути, не отпали от цели, не потерпели бы неудачу, став игрушкой сатаны. Слезы имеют цену только по своим плодам, а не сами по себе. Далее прп. Нил продолжает: Стой ревностно и молись усердно, отвращаясь от попечений и разсуждений, овладевающих тобой. Ибо они приводят в замешательство и смущают тебя, чтобы ослабить силу твою. [9] Что значит стой ревностно (-букв. «с болезненным усилием»)? Предстояние Богу не есть нечто мучительное, болезненное, но радостное, праздничное, наполняющее душу духовным весельем. Почему тогда святой говорит стой с болезненным усилием? Потому что для того чтобы предстать перед Богом в молитве, необходимо как-то утеснить себя, закрыться в первую очередь от самого себя, а во-вторых, и от других, – «войти в клеть свою» 35 , обрести мир помыслов и возвращение ума к самому себе. Говорится об этом также для того, чтобы тело приобрело некое равновесие и покой. То есть нужно добиваться подходящего положения тела наравне с хорошим духовным и душевным состоянием, это помогает молитве. Всякого рода суматоха, то есть помысел или волнение, страсть, желание, воля – должны быть отброшены. Итак, как возможно исполнить сказанное: стой ревностно и молись усердно? Тот, кто знает секрет, приступит к молитве так, что и тело его не будет напряжено, и дух спокоен; и такая его молитва будет самая что ни на есть простая, добротная и мощная. Другие, однако не могут так, испытывают сложности, так как обуреваемы страстями и своеволием. Что тогда поделаешь? Вот здесь и понадобится «стой ревностно», то есть твоя решительность претерпеть боль. Оно на самом деле и не дойдет до этого, до боли, так как Господь посетит тебя, но с твоей стороны требуется готовность подъять боль, – так что не вставай с места, пока не достигнешь желаемого. Кроме того, будем иметь в виду, что во время молитвы могут появиться разные проблемы чисто психического характера, не связанные с действием молитвы, как то: боли в животе, головные боли, сердечные. Также могут появиться разные безпокойства, тревоги, головокружения, вспышки негодования. Все это происходит не от молитвы, а от нашего Я, здесь-то и требуется претерпеть все эторевностно, сказать себе: «буду стоять, не уступлю». Также необходимо усердно молиться, с силой, с напряжением, с настроем продолжать долго; молись мужественно, – ведь в молитве ты невидимо сражаешься с демонами, с самим собой, и с чем только еще. Но отвратись от попечений и разсуждений, овладевающих тобой, возненавидь всякую заботу и презри хитросплетения помыслов. Две эти вещи в основном и затрудняют нашу молитву: заботы и помыслы. Какие заботы? Попечения монастырские, о себе самом, разные желания и т.п. Выкинь все это из головы, потому что в эту минуту ты предстал пред Господом Богом, и все остальное не важно. А помыслы, разсуждения, овладевающие тобой – что это? Это разные внутренние конфликты, пленения различными мыслями. То, что нас интересует, поглощает, кажется нам очень важным и требующим разобраться. К разсуждениям относятся также воспоминания, страхи, которые на нас влияют, и вообще всякого рода рассеяние ума. Но в первую очередь помыслы относятся к вожделевательной и яростной частям души. Ибо они приводят в замешательство и смущают тебя, чтобы ослабить силу твою. Все эти заботы, разсуждения, волнения ума тебя будоражат, приводят к внутреннему смущению. Внешне может и нет никакого шума или смятения, но сам ты внутри него находишься, и так теряешь силы. Или я могу спокойно произносить молитву, – «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго», а вокруг все пошло вверх дном, но я даже ничего не замечаю, молюсь дальше. Но когда внутри я чем-то озабочен, обезпокоен, нападает какой-то помысел, тогда малейший шум сразу выводит меня из себя, я прихожу в гнев и спрашиваю: «ты еще откуда взялся!?». Тот кто попался рядом, хлопнул дверью, нарушил тишину теперь заплатит, возьмет на себя всю тяжесть моих помыслов, моего недовольства. Весь этот внутренний груз, который тяготит и ранит меня, я не хочу поднимать сам, и поэтому сбрасываю его на другого, того кто мне помешал. Можете себе представить, насколько велик и тяжел наш внутренний шум. Встаешь ты, например, на ночную молитву. Кто бы вокруг тебя не был, если ты обращен внутрь себя, сотворишь чудесную молитву. Если же тебя добивает помысел, или какая-то забота, или желание, тогда малейший стук от чьих-то поклонов воспрепятствует тебе. «Все, не могу больше молиться!» – скажешь ты, взвоешь, свалишь все на другого; или завалишься спать и скажешь: «ну, в таких условиях какая молитва!». Потом начнешь жаловаться, что вообще у нас нет подходящих условий проживания, полы слишком скрипят, за недостатком места живем по двое в келье и т.п. Все это ничто иное, как отражение и отголосок нашего внутреннего шума. Продолжаем дальше. О необходимом условии для делания молитвы говорит следующая глава. Стремись к тому, чтобы во время молитвы ум твой стал глухим и немым, и тогда сможешь молиться. [11] В прошлой главе было сказано, что на молитве нужно стоять ревностно, и молиться усердно. Настройка тела есть одно из условий правильного расположения ума. Стой ревностно – так как нужно добиться равновесия всех сил, телесных, душевных и духовных. Если не сможешь управить тело так, чтобы твое напряжение было легким, чтобы ты не уставал, то не сможешь достичь безмятежности духа, так как дух будет перебиваться от усталости тела. В другой раз иначе: чтобы преодолеть все затруднения, понадобится продолжительное время утруждать и болезновать тело –стой ревностно- пока оно не перестанет сопротивляться. Если, например, когда ты садишься в кресло, у тебя начинает болеть живот, то просто перетерпи, к добровольной боли тело привыкает и потом уже не будет мешать. В данной главе говорится о настройке ума, он должен прилепиться к Богу, стать глухим и немым. Глухой и немой буквально здесь означает, что ум обращен внутрь себя и не сплетается с помыслами; ум не позволяет разумной части души никакого действия, он остается один, обнажен от всего прочего; управляющая часть души обращена исключительно к Богу. Ведь как только подключается логика и начинаются разные словесные образы, помышления, то ум сразу разбегается, его единство раскалывается, как и простота души. И Бог , который сам в себе прост и един, не может теперь соединиться с такой душой, которая разделена на части и вращается повсюду. Впрочем, прилагательные глухой и немой здесь относятся в особенности к двум вещам. Глухой – значит ничего не слышащий ум, то есть не принимающий ничего ни посредством памяти, ни с помощью представлений, что могло бы создавать шум. Самое значительное что привходит в ум извне, это исходящее из самой души, из ее вожделевательной и яростной (раздражительной) частей. Поскольку же вожделения и страсти это нечто настолько наше, настолько сильно мы это любим, настолько душа наша этим занята, что шум, который они производят внутри увлекает ум, и он начинает их слушать. Поэтому умная часть души должна затвориться и от вожделений, и от воль, и от страстей, чтобы остался только державный ум предстоящий Богу, или скажем, чтоб остался только дух, обращенный к Богу. Немой – относится к возможности человека обращаться со словом либо к себе самому, либо вовне. Немой ум имеет тот, кто не позволяет ни себе, ни другим чем-нибудь занять свое бытие, не подвергается влиянию других, но и сам не давит, человек не колебающийся, не любопытный, потому что весь его интерес – это Бог, человек, который не имеет что сказать ни про себя, ни про других, духовно удаленный, живущий наедине, живущий единого только Бога. Когда у меня есть что сказать, то это меня и занимает, потому что это мое. Когда же я совершенно удален от всего, заперт, то могу услышать, что мне скажет Бог. К такому выжидающему духу – «упразднитесѧ и разумѣйте яко азъ есмь богъ» 36 – к душе, которая ждет – легко войдет Господь. Итак, умная сущность человека ничем не занимает себя, не вспоминает, ничего не принимает; а разум не включается, иначе душа сразу чем-то наполняется и Богу уже нет места. Если сохранишь ум свой глухим и немым, увидишь сколь легка и приятна молитва, увидишь, что болезненное усилие отменяется, и приходит безтрудное делание молитвы. Когда случится с тобой искушение, либо вступишь в спор и придешь в раздражение, или резко подвигнешься на противника гневом, или проронишь непочтительное слово, тогда вспомни о молитве и о суде, который влечет она, – и сразу успокоится в тебе безпорядочное движение. [12] В этой главе прп. Нил представляет некоторые происшествия, которые могут помешать молитве. До сих пор речь шла о глубинах души, об отношении человеческого духа с Богом, что есть молитва, что она есть беседа, некое преклонение и простирание души к Богу, припадание к Нему, попытка приблизиться к огненной купине. И теперь, если мы справились душой с этими трудностями, встречаем внешние проблемы, которые тоже должны быть побеждены. Первое: когда случится с тобой искушение. Здесь имеется в виду, что я сам запускаю искушение в свою душу, значит мои связи с людьми имеют безпорядочный характер. После пришествия Христова всякий человек божий самим Богом окружен как стеной и охраняем от Него; а его ум погружен в благодать божию. Так что Господь никого не подвергает искушению, мы сами их себе создаем. Следовательно, внешнее искушение чтобы достать тебя, должно за что-то уцепиться, найти какой-нибудь раздражительный канал, и тогда сразу напасть. В тебе самом находится нечто раздражающее и искушающее, некое внутреннее желание ищет выхода, оно и нарывается на искушение. Значит, для того чтобы меня что-то задело, – как мы говорим: «меня это раздражает, не могу пойти туда, у меня искушение» – внутри, должно быть, затаился некий враг, которого я сам и укрываю, берегу его, потому что мне нравится это, – по-другому ведь и не получается, иначе сам бы я его и прогнал. Значит, какое-то тайное желание существует, какой-то замысел, змея в траве, которая покамест греется, но уже готова выступить наружу. Второе: либо (когда) вступишь в спор и придешь враздражение. Спор, (букв. «противоречие») – это когда я хочу что-то сделать, а ты мне не даешь, и я сразу раздражаюсь. Это вещь не естественная, и относится в основном к телесным, плотским искушениям. Вот приходит кто-то и просит разрешить ему попоститься три дня, а я говорю нет, и он сразу впадает в раздражение. В чем дело? В том, что его не волнует, на самом деле, ни бог, ни пост, а скорее выдвижение вперед, выставление своего Я напоказ, и как только ты становишься этому неким препятствием, он раздражается. А когда вы сталкиваетесь неоднократно, то человек уже подвигается на гнев, хочет разозлиться, ты вызываешь у него гнев. Или проронишь непочтительное слово, или нести безсмыслицу, кричать что-нибудь так, что скажут: «что это с ним случилось!». Но наиболее весомое по смыслу слово (во всем параграфе) – это гнев. Прп. Нил не говорит «если воспламенишься гневом», но подвигнешься, двинешься гневом, так как гнев, как и ярость суть нечто самоохотное – если мы не говорим про тайную страсть – то есть на него подвигает, и на него толкает наше своеволие. Что значит «гнев» (θυμός)? Само существительное происходит от глагола «θύω», который означает иметь к чему-то устремление, разбег, быстрое движение, наклон. Это говорится, например, о ветре, или дожде. Или когда говорим, что небо «разбушевалось», значит скоро начнется порывистый проливной ливень. Так и гнев тоже есть упорная склонность к чему-то, жгучий интерес, страстная увлеченность или домогательство. Когда другого я противопоставляю себе, внутри себя вхожу с ним в столкновение, то тем самым безстрастие отменяется. Когда ты безстрастен, то и Бог говорит с тобой легко. Когда же тебе мешают, или, лучше сказать, ты мешаешь другому (таким своим отношением), тогда душа, воспаленная гневом, не может воспринимать тихое веяние Духа вокруг тебя, тем более если ты, будучи еще плотским, доходишь до криков. В этих случаях вспомни о молитве и о суде, который влечет она. Этот праведный суд, в котором может совершаться молитва, ее оправа – это мир, тишина, внутреннее молчание. Только так сможешь помолиться. Кроме того, для молитвы необходимо перестать бояться искушения, устранить причины, которые заставляют тебя вестись на искушение. Всюду, где бы ты не находился, полно искушений, и ты не можешь только и делать, что бороться с ними. И мы, естественно, не в силах остановить эти летящие стрелы, как не можем остановить дождь или холод. Но ты должен стать человеком, которого это не волнует. Как? Подобно как в случае дождя я вместо того чтобы сердиться на небо надену плащ, или в случае холода пальто, то есть приготовлю себя так, чтобы мне не повредил ни дождь, ни холод, ни жара, ни что другое, таким же образом я позабочусь, чтобы никакие внешние условия не могли меня ранить, обезпокоить, досадить, ввергнуть в отчаяние, испортить настроение или поглотить внимание. То есть сделаю себя безпопечительным, человеком, ревнующем о дарах духовных. Стало быть, я могу не поддаваться искушениям, если то, что меня задевает выгоню изнутри вон; если буду смотреть на несогласие или на противостояние другого, как на нечто вполне нормальное. Например, хочу куда-то пойти, а ты мне говоришь нет. Хочу позвонить, а ты против. Что делать? – Если могу, то есть имею право, то просто скажу «ладно» и пойду сделаю что мне надо, позвоню. Или же скажу: «ладно, можно и обойтись без звонка». Делай что хочешь, или сделай то что нужно; так или иначе действуй, но не смотри на брата как на препятствие. Обойди препятствие, которое тебе попадается на дороге, или справа, или слева, но не упирайся в него. Ни на что не смотри как на препятствие, как на помеху. Самый плохой человек или самое великое искушение – это просто повод для тебя учиться маневрировать в духовной жизни, идти по ней с разсуждением. Когда ты с этим разберешься и наладишь то, что относится к внешним условиям молитвы, что для нее хорошо, и что плохо, когда (во внешнем) она найдет свое подходящее место, – тогда сразу успокоится в тебе безпорядочное движение и ты будешь снова способен вместить Господа. То, что ты сделаешь в отмщение брату, обидевшему тебя, станет преткновением для тебя во время молитвы. [13] Если, к своему несчастью, ты думаешь, что кто-то поступил с тобой несправедливо, знай, что ничто не является несправедливостью, кроме нашего греха, то есть сознательно совершенного беззакония. Речь не о том, что сидит внутри тебя, какая-либо греховная наклонность – в этом ты неповинен, и твоя задача духовно с этим расправляться. Настоящим же злом является только то, что творишь ты сам. Итак, когда ты смотришь на кого-то как на врага, или как на обидчика, что бы он тебе не сделал, или не сказал, то все твои движения против этого брата предстанут тебе в час молитвы и вызовут смущение. Значит всякий раз, когда я хочу определить свое отношение к брату, исходя при этом из моего настроения себя противопоставить, или напасть, или обогнать, или удержать (при себе), или завоевать признание и оправдаться, – я поступаю безразсудно, поскольку все мы составляем одно тело, и такая тактика не может иметь места в нашей жизни. Единственная наша тактика – это признание ближнего, и выдвижение его (вперед себя). А если отвергнуть это естественное положение вещей, происходящее от самой общности нашего телесного состава, то все принимает нелепый вид, и молиться тогда невозможно. Во время молитвы все эти люди предстанут предо мной как искушения и собьют меня с толку. Молитва есть побег (от древа) кротости и незлобивости. [14] Это точно. Человек, не имеющий кротости и незлобивости не может молиться: что ни скажет, это будет только молитва уст, или уст ума, то есть помыслов. Всякий помысел, однако, соединяет не с Богом, а с предметом помысла. Вот я говорю в молитве: «Благодарю тебя, Боже мой, что удостоил меня стать монахом, и каков же хорош мой Старец, и мать моя поправилась и т.п.». Это все значит, что не Бог волнует меня, а тот факт, что я стал монахом, что Старец мой хороший, что мать здорова. В итоге я соединяюсь не с Богом, а со всем вот этим, плохим ли или хорошим, правдами и неправдами, со всем что меня волнует и за что я благодарю Бога, или о чем прошу Его. Молитва есть росток, прежде всего, кротости. Сказано «Помяни, Господи, Давида, и всю кротость его» 37 , то есть помяни его славный подвиг, его обращение к Тебе. Давид был захвачен только Тобой, только на Тебя обращал взор, не желал ничего, кроме как построить Тебе храм. Стало быть, кроткий занят только Богом, не имеет других интересов, он хочет, образно говоря, только построить Богу храм. Молитва есть также результат незлобия. Кротость посредством желания соединяет человека с Богом, а незлобие отделяет, духовно обособляет его от других людей, так что он не живет их как проблему. Молитва есть плод радости и благодарения. [15] Человек мрачный, унылый, полный страдания, озабоченный тревогами не может творить молитву, которая бы соединяла с Богом. Такого рода психические и духовные проблемы должны быть преодолены, связи с Богом и с самим собой исправлены, тогда сможешь молиться. Не забудем, что прп. Нил не ведет здесь речь о молитве к Богу вообще, а о той молитве, которая есть разговор с Богом, общение, обращение и соединение с Богом. Молитва есть защита от печали и уныния. [16] Когда молишься истинно, нет места печали и недовольству. Могут иметь место какие-либо внешние скорби, по попущению божию, которые нельзя, однако, называть искушением от Бога. Внешние скорби никогда не происходят непосредственно от Бога, но дают понять о Его присутствии рядом, о попущении другому огорчить меня. Скорбь может быть попущением Божиим, Его пожеланием разрешить другому повредить мне, или допустить какую-нибудь болезнь, – все для того, чтоб я взялся за ум. От этой скорби «отовсюду мне притеснения» 38 , я со всех сторон зажат и, таким образом, как бы отключен от мира, перестаю думать о нем, меня волнует только моя скорбь. Это утеснение становится некоей глыбой, на которой, впрочем, я могу строить монастырь моей души, вознестись умом к Богу и спастись. Скорби всегда будут в нашей жизни. «Многими скорбями подобает нам войти в царствие небесное» 39 . Но никакого отношения скорби не имеют к печали и унынию. Скорби приходят извне, тогда как печаль, страдание, уныние – наоборот, происходят из нашего воления, пожелательной части души, и, следовательно, являются исключительно нашими. Поэтому печаль и уныние всегда являются решительной клеветой на Бога, а клеветник Бога как возможет соединиться с Ним? Следует прежде с Ним примириться, и как только ты начнешь об этом размышлять, сразу почувствуешь радость. Даже если ты впал во все тяжкие и находишься посреди болота греха, и тогда, едва ты произнесешь «воставъ, иду ко отцу моему» 40 , прежде даже чем ты подумаешь что сказать, прежде самой исповеди, прежде чем ум твой возвысится (от греха), тотчас внутрь тебя проникает сладость, и бывает настолько сильно, что ты говоришь: «получил отпущение грехов». Настолько велика благодать Божия, и ее сила внутри души, что в одно мгновенье сердце почувствовало изменение. Там, где ты не мог себе представить как теперь воззвать (ко Господу), и даже не пытался, – вдруг тайным образом случился зов самого Духа, взывающего «воздыханиями неизглаголанными» 41 . Как видно, молитва, на самом деле не есть нечто, что человек производит сам, он только начинает, желает этого, но совершает все Св. Дух. Поэтому и говорится: «Духъ способствуетъ намъ» 42 Мы вроде молимся, но на самом деле молится Дух, Дух ходатайствует, Дух вдохновляет и совершает. Я принимаю решение молиться, а Дух молится обо мне, в моем уме присоединившись. Поэтому нет ничего легче такой вот сильной молитвы. Хочешь помолиться? Сядь хорошо, спокойно, и тотчас Дух Божий посетит тебя и сотворит все что хочешь. Можете себе представить, чтобы Даниил сидел и думал, как ему победить львов? Пропало бы дело. Но бросившись в ров без раздумья, тотчас явился ему Дух и заградил пасть зверей. 43 Дух очищает, освобождает сердце, устраняет всякое препятствие, и тогда можешь молиться. А поскольку жизнь наша протекает среди людей, прп. Нил далее продолжает мысль: Если желаешь молиться как должно, не подвергай печали (чьей-либо) души, иначе – всуе подвизаешься. [20] Если опечалишь чью-либо душу, напрасно суетишься и стараешься, напрасно молишься и вопиешь ко Господу. Чем можно опечалить другую душу? – Любым намеком или взглядом, одним движением, несогласием или возражением, колким словом или шуткой. Человек, который позволяет себе шутки, издевки, который может смеяться посреди людей, особенно если те находятся в затруднительной ситуации, человек, который может сказать «нет» – ведь когда я говорю тебе нет, то опечалю тебя даже если я прав, – человек, который не смотрит на другого как на драгоценную вещь, требующую охранения, такой человек легко опечалит чужую душу. Почему прп. Нил использует здесь выражение всуе подвизаешься? Потому что человек, с одной стороны, есть нечто легко поддающееся воспитанию, но также нечто весьма хрупкое, что может легко сломаться. Нет более тонкого стекла, чем сердце человеческое, в особенности женское. Бывает достаточно одной улыбки, одного разговора, чтобы вконец разбить сердце на пять-десять лет. Одна моя оскорбительная издевка может испортить человеку всю жизнь, так что он, например, навсегда останется нерешительным, боязливым, неспособным идти вперед. Еще более серьезно эта проблема встает когда мы в монастыре, где все наши внутренние и внешние движения имеют решающее значение. Поэтому находясь среди людей, я в тоже время должен быть наедине, так чтобы никак не мешать брату, не лезть в его жизнь. Если я не буду изо всех сил блюсти себя в отношениях с братией, – то слово какое соскользнет, то взгляд, или каким-либо другим движением обижу брата, вольно или невольно, и тогда не будет мне никакой возможности молиться. Поэтому, говорит преподобный, всуе подвизаешься. Я бы даже так сказал: – ты ранил чью-то душу? – не надейся теперь в течение нескольких лет, что сможешь помолиться, это невозможно! Потому как, чтобы сказать кому-то «а ну, пошел отсюда!», – это надо иметь столько жестокости, столько дикости, иметь за место личности личину, не иметь никакой связи с общим организмом, жить в какой-то психической изоляции, а значит быть человеком наполовину, безличностным, человеком ни на что не способным. Если я так живу, то как мне надеяться, что я могу в любой момент встать и помолиться? Прежде надо обрести свою личность, что возможно только в осознании единства с братом, когда мы едино тело и един дух, и так едины со Духом Божьим, – вот когда мы сможем молиться. Поэтому другой преподобный говорит: «основание нашей жизни – это наш ближний» 44 . При этом для моего действия не имеет значения, христианин ли этот ближний, тут дело более тонкое. И духовного человека ты можешь узнать по его отношениям с людьми. Насколько человек более погружен во внутреннюю молитву, насколько глубже он находится в Боге, настолько более он любит людей, настолько тонок и чувствителен, прост и уступчив, настолько он человек жертвы. После того как он входит в общение с Богом он делается богоподобным, и видит как все люди имеют один и тот же образ Божий, это и дает возможность доброго общения. Насколько более кто-нибудь укрывается в своей пещере, забирается на древо или на столп, чтобы быть только с одним Богом, настолько более он становится един с людьми, любит их всех, и невозможно ему сказать «нет» не только другому человеку, но и змее, или осе, или всякой другой твари. Он становится един со всем и вся, входит со всеми в гармонию. Почему? – Потому что един с Богом. Если желаешь достохвально молиться, отвергайся себя каждый час, и претерпевая многочисленные и суровые испытания, любомудрствуй о молитве. [18] Почему речь заходит о самом себе? Потому что единственный «бог», который способен противостать Богу или человеку – это наше Я, наш собственный царек. А хочешь молиться достохвально – каждый час отрекайся от себя, освобождайся от своего Я. Претерпевая многочисленные испытания, любомудрствуй о молитве. Многочисленные испытания – это скорби, о которых мы уже говорили. Прп. Нил говорит о нашем Я, и о многочисленных скорбях, так как с этими двумя мы и имеем все время дело. Первое, что необходимо попрать и заменить – это наше Я. «Возлюби ближнего как самого себя», говорит Господь 45 – убери самого себя, и поставь ближнего. Свое Я необходимо уничтожить, – говорится, конечно, не в психологическом плане, а в духовном. Второе, над чем мы не имеем власти, это различные жизненные проблемы. Вокруг все случается не так. Тот, кто надеется, что все всегда будет хорошо – мой Старец, или мой муж не помрет, никто плохого слова не скажет, голодать не придется и т.п., – потерпит неудачу. Все будет случаться напротив. Поэтому настройся и будь тверд, вынослив, стойко переноси все неожиданные и неблагоприятные обстоятельства жизни, которые никогда не заканчиваются. Если ты не научишься оставаться невредимым от всех перипетий жизни, то всегда будешь встревожен, и причиной этому будет несогласие твоего Я с тем что происходит. Научись быть спокойным и безразличным ко всему. Что бы ни случилось – величайшее искушение, затруднение, смерть, высота, глубина, что бы ни было, принимай это за благо, знает Бог что делает. Так поступая, Бог поможет тебе войти в Его царство. Дружелюбно воспринимай все случающееся в жизни. Тот, кто не умеет легко двигаться посреди трудностей, никогда не станет человеком молитвы. Это значит, что я не стану молиться о том, чтобы трудности исчезли – как обычно-то люди и поступают, – но о том, чтобы мне принять все находящие скорби и искушения, и остаться с Богом. Не существует ничего, что могло бы помешать молитве. Единственное препятствие – это водружение нашего Я. Для этого и нужно совлечься от всего того, что укрепляет наше Я, а это, главным образом, наше желание и воля. И претерпевая многочисленные и суровые испытания, любомудрствуй о молитве. Допустим, мы основали новый монастырь, все идет хорошо. Но через пять лет вдруг все пошло наперекосяк, как вихрь прошел, и нас выкинуло вон. Что делать? Ты оказался в труднейшей ситуации. Сможешь ли ты по добру принять ее, сможешь ли не желать вернуться, не видеть Старца и т.д.? То есть способен ли ты не жить прошлым, а принять случившееся не по твоей воле? Или ты приходишь в монастырь, и думаешь, что Старец там святой жизни. А потом вдруг обнаруживаешь, что он грешник. Что делать? Обособишься от него? Или уйдешь? Ты уйдешь, другой уйдет, и монастырь развалится, сатана победит. Однако твоим спокойствием, терпением, кротостью, и в то же время разсуждением, честностью и принципиальностью ты сможешь «заключить» Старца в келью, и дело пойдет. Через месяц, или год, или десять лет все наладится именно в том ключе, ради чего когда-то начинался монастырь, и твое заветное желание оправдается. То же происходит в семье, в отношениях с детьми и т.п.; всегда человек должен иметь мудрое расположение в отношении ко всем приключениям жизни и любомудрствовать о молитве, так как все эти перипетии – не настоящая жизнь, для нее они чужды, преходящи, плоды тления. Все эти тяготы, несчастья, нищета, обман и т.п. – все это лишь отголосок стенаний всей природы, страдающей от нашего отпадения от Бога. Посреди этих страданий восплачь о каждой болезнующей душе, и об этом суетном мире, – возжелав не своего избавления, а конца суете сует, обновления мира, пришествия нового Неба и новой Земли, на что и уповаем. 46 Это упование и обновление для стихий природы наступит в конце времен, для нас же возможно сегодня, в тот самый час, когда мы любомудрствуем о молитве. Так, настоящий момент я могу жить как конечный («эсхатологический»), ноги мои ступают по земле, а жизнь моя на небесах. Следовательно, скорби никогда не означают печаль. Да, они могут произвести печаль, но только если душа того желает. В существе скорбей нет печали, она зависит от действия души. Искушение, тоже нечто отличное от печали и уныния; это некая малая скорбь, приходящая извне и парализующая нас, так что мы не можем ни молиться, ни что-либо делать. Но даже несмотря на то, что это по нашей вине посещает искушение, все равно мы не должны печалиться, потому что тогда нас утянет вниз. Предположим, что я не помолился, и поэтому расстроился. Это приведет не к покаянию, а к печали, сожалению, отчаянию и разслаблению. Я не смогу говорить с братом, или с рабочим по делу, или с женой, детьми. Тогда как если останусь спокоен, встану и скажу: «Тебѣ единому согрѣшихъ, Господи» 47 , то не впаду в печаль. Потом Господь даст мне и слезы, те, о которых говорил прп. Нил, слезы как плодрадости, дар Божий, а не след печали и душевного устроения. Что бы с нами не случилось, даже если мы впали в грех, то мир и радость остаются теми положительными, созидательными элементами, которые нам позволят подняться, – радость, разумеется, истинная, а не взрыв чувств. Есть, конечно, так сказать, люди душевные, сам характер которых склонен к меланхолии. В этом случае такая склонность, недуг является испытанием Божиим. Такие люди не должны до боли переживать и сопротивляться происходящему с ними, борьба в этом случае – напрасный труд. Один, к примеру, согрешил, и тут же говорит: – возстану! – и радуется, зная что Господь простит его, заранее уже вкушает радость покаяния. А другой раздумывая о своем грехе плачет и не может даже представить себе, что получит избавление. Так что душевные устроения различны. Последний должен эту свою наклонность понести как крест; душа, чтобы пройти это испытание, должна устремиться к Богу изо всех сил, так как, действительно, это тяжело, такое недовольство, печаль души. Вообще же, во всех ситуациях мы будем стараться главным образом о мирном устроении, и не надо так себя настраивать, будто радость возможна только когда испытание закончится, а не прямо сейчас, во время искушения. Не должно жить надеждой на будущее, что искушение с божьей помощью пройдет, и тогда настанет радость и избавление. Выпало испытание, случилось искушение – сразу возрадуемся заранее. Такая способность, такая сила в нас существует, – то есть чтобы возрадоваться сразу, а не после только преодоления злобы греха. Потому что знаю, что прежде даже моего прошения Господь даст мне это. 48 Отчего же мне не радоваться? Конечно, склонность к меланхолии – это своего рода болезнь, и для человека она является испытанием, это от его воли не зависит, и это, конечно, мешает. Но Бог, попустив искушение, подаст и силы его выдержать, с искушением пошлет и избавление. 49 Но если начнешь свою меланхолию слишком разглядывать, то потерпишь духовную тошноту, – как, бывает, закружится голова если долго смотреть на штормовые волны. Лучшее, что тут можно сделать, это неотступно пребывать обращенным к Богу, забыв про меланхолию, и Бог поможет все преодолеть. С каждым человеком тут бывает по-разному, Бог дает силы по мере каждого. Итак, для молитвы не существует помех. Помеха для молитвы может возникнуть только по нашей воле, и самое главное, от чувства, что это нечто тяжелое. Никто испробовавший молитву не нашел ее тяжелой. Прп. Нил нам объяснил истинный смысл «стой ревностно и молись усердно». Единственная и чрезвычайная трудность, с которой мы сталкиваемся на молитве, это неверие в саму молитву, недостаток любомудрия, ведения и понимания. И эта идея навязывается из мира, – что молитва это какая-то сложная вещь, что нужна определенная техника; тогда как это просто состояние, мы полагаем ему начало, по своей воле, и далее его обустраивает внутри нас Бог. Поэтому некоторые удостаиваются от Бога быстрых изменений. Каждое восхождение человеческое привлекает нисхождение Божие. Конечно, есть у нас и страсти, они таятся в глубинах сердца. Там может накапливаться и разный хлам, который помешает восхождению. Поскольку, как говорит прп. Нил в 30-м параграфе, ум заражен многоразличными страстями, обуялся, заквасился, сосложился, увязался со страстями, то он стал тяжел, и не может устремляться вверх. Однако же, «ищущий обретает, и толкущему отверзется». 50 Это обещание самого Бога, который никогда не изменит, не обманет, но всегда нас услышит. Познаем же, что эта наша забота, наша работа, то есть молитва, – дело простое, и от этого радостное, а не создающее проблему. Предадимся ему с удовольствием, радостью, трепетом, как тому, что отвечает самому нашему существу, а не просто вычитывая службу. Тогда душа сама будет молиться, что бы я при этом ни делал. Хорошо бы нам почувствовать, как легка молитва, она ведь не результат нашего усилия, но дело принятия Бога, выход Ему навстречу, всегда к нам грядущему, если не сказать – всегда сущему с нами и всегда нам присущему. Давайте же примемся за эту нашу заботу и нашу работу со всем сознанием что это наше. Как мы просто протягиваем руку чтобы взять какой-нибудь предмет, так точно поступим с молитвой, возьмем ее, потому что нам даст ее сам Бог, лишь бы наш ум захотел вступить в этот божественный мрак. Главы прп. Нила, если начать их толковать, могут показаться несколько абстрактными, трудными для понимания. Но на самом деле это не умозрительное, но сугубо практическое учение, так как молитва – это ежедневное событие нашей жизни. Смыслы здесь самые что ни на есть практические: слезы, отношения с людьми, любовь или страстные помыслы, радость, спокойствие, мир и многое другое. Но в целом главы имеют и созерцательный характер, поэтому иногда от нас ускользает ключевой смысл, и мы остаемся только с тем, что произвело какое-то впечатление. Мы могли бы, конечно, и по-другому подойти к теме, то есть начать говорить о технике молитвы систематично, о ее видах и стадиях, о приуготовлении, о необходимых условиях чтобы Бог услышал нашу молитву. Однако такой подход характерен больше для протестантизма, нежели для православного учения. Следуя (в учении о молитве) обычному изложению нашей Церкви, мы, возможно, не слишком углубляемся в детали, как это дал бы систематичный анализ, но, с другой стороны, как можно высматривать что там пишут в книгах, когда ты захочешь молиться? Анализ все-таки не то, что само дело, он не задевает душу. Церковь по-своему устрояет наши ум и сердце, мышление и веру. Учит премудро смотреть на молитву, понимать ее высоту и явление в молитве самого Бога. Как только познает кто ее силу, тогда и вверяется ей безпрепятственно, и преуспевает. Все, что предлагает нам Церковь очень просто, – если воспринимать это не умом, а сердцем, и в этом убеждает нас практическое делание молитвы. Когда кто-либо молится и при этом не оставляет общего подвига против сна, комфорта, себялюбия, когда вся его жизнь приносится братьям как горящий фимиам, когда он старается никого не задеть, не огорчить, не обидеть, когда он ни над кем не возвышается даже мысленно, – тогда он получает от молитвы все, как в уме, так и на сердце. И когда мы здесь об этом толкуем, то ему сразу все понятно, и некая сила вливается в него. То, что в начатке он уловил на собственном опыте, теперь подтверждается от писания и отныне становится неотъемлемым его имуществом. Если же вам не помогают даже все благоприятные к тому условия, то значит вы сами не используете те возможности, которые дает Бог. Но даже в этом случае это не повод для огорчения и уныния, нужно просто поднапрячься, чтобы вы смогли наконец вкушать от предлагаемой трапезы Господней. Старец обращается к чадам со многой радостью и надеждой, пусть даже они не многое поймут из его слов. Сегодня немного, послезавтра больше, а через несколько лет преумножат во сто крат. С этими вещами только так: насколько делаем, настолько вкушаем от этого радость. Вы и сами замечаете, что если вы погружаетесь по жизни в то, о чем мы толкуем по поводу какого-либо духовного текста, то весь ваш подвиг становится легким, вы познаёте себя глубже, Господь открывается больше и благодать его изобильнее, сам путь становится удобным и преисполненным радости, внутри некий голос свидетельствует что вы становитесь чадами Божиими. Когда все вы это испытаете, тогда поймете каково это состояние «торжества первородных» 51 . Не забывайте, что через молитву стяжевается Бог, и это стяжание таинственно и лично, его сподобляется каждая душа в отдельности, а не так как мы становимся причастниками благодати божией и становимся единым Телом Христовым в общем служении. Усвоение Богу есть особое дело каждой души. Поэтому, один может быть в этом плане преисполненным благ, а другой, который с ним же рядом ест и спит, играет или беседует, при этом совершенно пуст, настолько, что даже не понимает зачем носит рясу. Так действует Господь, потому что Он пришел души спасти, а не создавать духовные миры. Его царство состоит из душ, «душ избиенных (за слово Божие)» 52 , тех, которые лично с Ним соединились. Он не берет людей одного города, или деревни, или какого-то монастыря и переносит их на небо скопом, а приходит к каждой душе, одну заберет отсюда, другую оттуда, из тех, кто лично подвизался чтобы стать причастником Его божественной жизни. Потому не сомневайтесь, что познание Бога, участие в Его радости, и в преизбытке радости, соразмерно нашим усилиям стать молящимися существами. Если Старец говорит об этом, а чада не будут молиться, то вместо понимания выйдет одно недоумение, и со временем положение будет только ухудшаться, между ними словно вырастет китайская стена. Но если сердца их будут молиться, тогда увидят, как они становятся близки, как чувствуют друг друга даже на расстоянии. Увидят какова радость той полноты, которая рождается от внутрьединения с Богом и с Церковью, с братией и Старцем. А если ничего такого не будет, то они навек останутся изолированными одинокими душами, и ничего им уже не поможет. Идет Великий Пост. Давайте смотреть на каждый день как на повод и на причину положить новое начало молитвенной жизни. Вы увидите, насколько тогда облегчится пост, как страсти начнут убегать сами, как сладок Господь, как не на словах, а на деле вы будете переживать божественную любовь. Вы увидите, как все покажется в хорошем свете, все вокруг святые и совершенные. Иначе же, останетесь всем недовольными, обиженными людьми, достойными только сожаления, потому как таковые утратили как земное, так и небесное. При чтении глав прп. Нила все ощущают решимость начать жить так как там написано. Истинно так. Конечно, чтобы избавиться от страстей, от немощи, чтобы не грешить – это дело Божье, а не только наше. Что делать нам? Предположим, ты решил достичь любви. Тут, для начала, отбросим нелепую идею, что это очень трудно, так как ради этого мы и родились, чтобы любить. Любовь наполняет нашу жизнь содержанием. Бог есть любовь. 53 Он ничего другого с нас не спрашивает, кроме любви, а также обещал нам дать все, о чем ни попросим. 54 И вот, имея все это в виду, ты решил стать человеком любящим. Сразу понятно, что тебе придется и поститься, и молиться, и бдеть, так как все это взаимосвязано. Но вот, приходишь ты в трапезную и видишь как кто-то поменял твою тарелку, причем твоего любимого блюда, взяв себе порцию побольше. Ты человек простой, даже простодушный, внутри себя ты сразу почувствовал противление. Но дело не только в этом, ты также сразу осудил брата, а потом еще наговорил на него своему соседу по келье. А через неделю, или через месяц тот брат как-то заговорил о посте, или, например, в чем-то тебя укорил. «Это ты-то мне будешь говорить, который подменил тарелку!» – отвечаешь ты ему. А теперь скажите, решился ли такой человек стяжать любовь? – Сам себя обманывает. Тот факт, что он пересказал случай другому, но тем более, что высказал потом и самому (виновнику) означает, что все это время он ничего не делал, кроме как осуждал и желал отмщения и обличения. Простейший пример. И как такой человек сможет молиться? Перстный человек, земляные мысли взращивает ум его, так как сам ум его – персть. Когда же ты решаешься на что-то по-настоящему, дело уже сделано. В особенности же, когда человек решается на молитву, он имеет внутри любовь и никогда не позволит себе говорить о других. Хоть бы и раз в год заговорил – значит все это время он пожирал человеческую плоть, – своим умом, сердцем, всем своим составом. Еще человек, решившийся на молитву, вынослив ко всем превратностям и приключениям жизни, ему удобно в любом месте, он может переносить как нищету, так и богатство, обходиться среди хороших и среди плохих, среди тех, кто его любит, и кто не любит, кто желает его видеть, или не желает, кто его ненавидит или клевещет на него, ему все равно. Удивительным образом он умеет находить со всем согласие и радоваться жизни. И чем больше он молится, тем более укрепляется в силе переносить трудности, и даже не замечает их. Еще более отличает человека молитвы то, что он не просто может переносить поношения и клеветы, – все это уязвляет лишь плотских людей, но что он при этом радуется. Радуется и веселится если его осуждают, оговаривают, порочат, пытаются унизить и выкинуть. Вот признак человека, который хочет молиться. Если нам этого не хватает, значит мы еще вовсе не решились на молитву, нас интересует не столько Бог, сколько плотское наше сердце. * * * Но продолжим. В 20-й главке прп. Нил говорил, что если ты огорчишь хотя бы одну душу, то всуе течешь. Теперь, в 21-ой, он прибавляет: Сказано: Оставь там дар свой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим ( Мф.5.24 .); тогда, прийдя, будешь молиться невозмутимо. Ибо памятозлобие затемняет владычественное начало души молящегося и омрачает молитвы его. [21] Говорю тебе, никогда не огорчай никакую душу, тогда ведь ты всуе течешь. Не помнишь разве, что Христос сказал, что если некий брат имеет нечто на тебя, оставь дар твой пред жертвенником, и пойди сначала примирись с братом, тогда будешь молиться невозмутимо. Памятозлобие показывает противление, ненависть, злобу на другого. В текстах Отцов человек па-мятозлобный это тот, кто огорчается при виде радости другого, и радуется от его печали, тот, кто отделяет себя от другой души. Например, я узнаю что некий мой знакомый стал митрополитом, и сразу меня посещает некоторое огорчение. Я рад за него, но все-таки чувствую внутри небольшое безпокойство. И это памятозлобие. При этом я не сержусь на человека, не осуждаю, могу даже поплакать за него. Таким образом, памятозлобие, внутреннее противопоставление другим людям, помутняет наше владычественное начало души и омрачает молитву, молитва тогда совершенно не имеет силы, не знаем что сказать, что подумать, все наши суждения тогда ложны. Или другой пример. Некто приходит и говорит мне, что такой-то брат сделал ему то-то и то-то. Если внутри себя он имеет хоть немного памятозлобия, то не сомневайтесь, что какими бы четкими не казались его умозаключения, они ошибочны. В подобных случаях плохо то, что никто не признает, что он неправ. Все памятозлобные думают про себя, что они наиболее совершенны, справедливы и разсудительны. Однако правда их прогнила, и истина помутилась. Поэтому прп. Нил продолжает: Вооружаясь против гнева, никогда не допускай к себе похоть. Ибо она поставляет вещество для гнева, который замутняет умное око, расстраивая молитвенное состояние. [27] Когда ты хочешь вооружиться, чтобы преодолеть трудности в общении с другими, сделай так: никогда не позволяй себе иметь хотя бы малейшего (страстного) желания, так как любое желание обязательно приведет к противостоянию, и даже к противоборству с другими людьми, и это столкновение расхитит всякое твое внутреннее движение и расстроит молитву. И далее: Иногда, лишь только станешь на молитву, сразу начинаешь хорошо молиться, а иногда, и много потрудившись, не можешь достичь цели. И это для того, чтобы ты с еще большим усердием искал, а получив, сохранил бы навык нерасхищенным. [29] Предположим, что ты любишь всех людей, и твоя забота только о том, чтобы им послужить, чтобы ваши отношения были предельно согласными. До тех пор, пока ты этого не достиг, твоя молитва словно мяч, который ты перекидываешь с руки на руку, выше она не поднимается. Но ты все равно терпишь в молитве, переносишь все искушения, поскольку знаешь, что перепалки с людьми и страстные желания только омрачают жизнь. Итак, пусть ничто не разделяет тебя от людей и от Бога. Затворяешь дверь кельи, снаружи никто не ходит, на нижнем этаже никто не шумит, тишина внутри и снаружи. Все прекрасно, ты начинаешь стеснять свой ум для молитвы. Но не думай – говорит прп. Нил, – что в молитве ты всегда успеешь. Бывает, что помолишься на удивление хорошо, почувствуешь сладость и упокоение, священную отраду и богоприсутствие. Но иногда, особенно когда сильно устанешь, ничего не получаешь на молитве, и это для того, чтобы ты с еще большим усердием искал, а получив, сохранил бы навык нерасхищенным. Дело не в том, чтобы вот сегодня, когда ты сосредоточишься на молитве, у тебя получилось. А в том, чтобы плод молитвы стал нерасхищаемым, чтобы ты умел молиться всегда. Это как научиться иностранному языку и уметь всегда на нем разговаривать, или обучиться раз и навсегда какому-либо искусству, так что ты уже не скажешь, что сегодня я умею рисовать, а завтра не сумею, сегодня могу говорить по-английски, а завтра не смогу. Этого же можно достичь в молитве, так что навык станет нерасхищаемым, сохранным, а молитва всегда успешной и благодатной. Поэтому, что же делает Господь? Часто, особенно в состоянии усталости, тебе ничего не дается в молитве, чтобы ты еще более устал, и чтобы еще больше возжелал и испрашивал молитвы, и чтобы когда ты наконец бы ее получил, она стала бы вся твоей. Так действует любовь Божия. Но кто не знает об этом, скажет: «Старец, я уже целый год молюсь так, как Вы мне сказали, и ничего не выходит. Перестану». Сколько раз мы отчаивались в молитве! Почему? – Потому что мы хотим сегодня же и результата. Бывают столь наивные люди, которые вчера только пришли из мира, до сих пор при случае на всех жалуются: – этот мне сделал то, другой не так посмотрел; и вот они приходят к игумену и говорят, что почему-то еще до сих пор не видели Бога. Так и хочется им сказать: «несчастный, ты хочешь всего Бога, но тебе это не полезно пока. Оставь Богу это дело, и он сам решит, когда это случится, через полгода, через год, или через 20 лет». Наша забота та, чтобы молитва наша стала совершенной, чистой, сильной, как крепкая стена, или как пулемет, пробивающий любые стены, чтобы она привлекала Бога. Но куда ты спешишь? Твое желание сегодня же ощутить теплоту и благодать молитвы, это желание не по Богу, а всего лишь прихоть человеческая. Это все равно что сказать: «я молюсь много и хочу за это награды, хочу возлюбить Бога, хочу Его видеть, хочу получить ответ на то или другое». Однако всего этого ты хочешь только для себя, и это не полезно. Когда [к нам] приближается Ангел, тотчас отступают все докучающие нам, и ум обретает великую отраду и молится здраво. [30] Когда ты молишься правильно, приходит сатана и начинает мешать. Когда же посетит Ангел Господень, то бесы убегают. Когда мы не молимся, то и сатана нас не искушает. Когда молимся хорошо, тогда и приходит лукавый. Некоторые хотят стать монахами, но боятся, так как слышали, что сатана весьма искушает монахов. Хорошо бы так оно и было, а то обычно приходят в монастырь и не молятся, или ссорятся между собой, и враг их не искушает. Допустим ты работаешь на кухне и хочешь, чтобы твой помощник был порасторопней. Ты говоришь ему: «давай, пошевеливайся!». Враг не будет тебя трогать, потому что внутри тебя уже заработало некое притязание, ты чего-то ждешь от другого. Тогда как правильным было бы, в случае если помощник проворный, похвалить его, поблагодарить за него и игумена, а если он медлителен, то сделать самому то, что тот не успевает. Потому как если ты будешь делать ему замечания, говорить что он медлителен, то он станет медлительным еще более, почувствует презрение, огорчится, расстроится и заплачет; а ты отделишь себя как от Бога, так и от ближнего. Твоя претензия останется без удовлетворения, а разрыв от брата, игумена, и всего братства только укрепится. Невозможно что-либо требовать от брата. Единственный, от кого ты можешь требовать, это ты сам. Ты, конечно, можешь ничего не просить от брата, но внутри себя говорить: – ты посмотри на него, спит на ходу. Это уже претензия, неважно что ты ничего не просишь. Если потребуешь, то тем самым упрочишь свое неправильное состояние, тогда как если смолчишь, то может быть покаешься. И если покаешься, то скоро придет и благодать. А если не смолчишь, то благодать настолько удалится, что потребуются годы чтобы ее вернуть. Однако иногда обычная брань поглощает нас, и ум сражается, не имея возможности возвести очи горе. И это потому, что прежде он был заражен многоразличными страстями. Тем не менее, если он будет больше искать, то найдет [30] Бывает, что мы ведем обычную брань с помыслами, фантазиями, желаниями, и ум старается сосредоточиться и простереться к Богу, но не может. Не может ни Бога видеть, ни как-то утешиться, ни возрадоваться. И это потому, что прежде он был заражен многоразличными страстями, и породнился с ними, заквасился и смешался с ними. Как тесто становится слабым, вялым или же сильным, в зависимости от количества добавленной воды, так точно и ум, взбитый и смешанный со страстями. Тем не менее, если он будет больше искать, то найдет. Когда мы приходим к столкновению с ближним, то ум не может сосредоточиться и возвыситься к Богу. Но поскольку таковой несчастен, то терпение собственной беды и боль дают нам некоторое право надеяться. Страсти не столько нам мешают, так как они не зависят от нашего настроя, тогда как столкновение с людьми – это сугубо наше, даже если так нам не кажется. Да, но, скажет кто-нибудь, – разве я не могу помолиться, чтобы выздороветь, или чтобы игумен меня, наконец, понял. Я ведь его каждый день спрашиваю, а он отказывает. Или, вот он отсутствовал целый месяц, я ждал его, а он пришел и не обратил на меня внимания. Всех поприветствовал, а меня нет. Разве мы все не за одно, не братья? Почему он так со мной? Вот я и прошу Бога, чтобы он открыл ему глаза, чтобы он понял свою ошибку и заметил меня... Разве я не прав? – Посмотрим, что говорит прп. Нил. Не молись об исполнении желаний своих, ибо они не всегда созвучны воле Божией. Лучше молись как тебя научили, говоря: да будет воля Твоя на мне. И во всяком деле так проси Бога, чтобы была Его воля. Ибо Он желает доброго и полезного душе твоей, а ты не всегда ищешь этого. [31] Не молись, говорит, чтобы случалось по твоей воле, потому что в этом есть вызов и гнев, а в таком случае согласие с волей Божией невозможно. Говори в своей молитве: «Боже мой, как Ты хочешь, сотвори». Иначе войдешь в противоречие с Богом, и Он тебе не ответит. Часто, молясь, просил я, чтобы исполнилось то, что казалось мне благом, и неразумно упорствуя в прошении, силой понуждал волю Божию, а не предавал себя Богу, чтобы Он домостроительно утроил все, поскольку Он лучше меня ведает, что мне полезно. Однако, получив просимое, я затем сильно мучился из-за того, что не уповал на волю Божию, ибо обретенная вещь обманывала мои ожидания. [32] Приведем пример. Я хочу поступить в институт. Не то, чтобы это было мне так уж нужно, но я хочу стать монахом, а мама мне не разрешает, так как я еще несовершеннолетний; поступив же в институт, я уже буду независим, и смогу ходить в монастырь. Об этом я и прошу Бога. Учеба меня не волнует, а только польза души. Правильно ли так мыслить? Прп. Нил говорит: В молитве своей ищи только правды и Царства (Божия), то есть добродетели и ведения, а все остальное приложится тебе. [39] Проси в молитве только правды и Царства, то есть добродетели и ведения. В начале молитвы для создания внутреннего мира и соприкосновения с Богом, то есть такого состояния, в котором человеку молиться легко, нужно просить о правде и добродетели. Правда божия – это моя стойкость в добре, чем я могу засвидетельствовать свою любовь к Богу. Если любите Меня, говорит Господь, – заповеди Мои соблюдите, и днем и ночью. В этой главе прп. Нил придает правде значение добродетели, а Царству – значение ведения, – чтобы показать человеческую сторону. И ведения. Одновременно с добродетелью я прошу о ведении, так как Царство небесное есть ведение. Ведение открывает мне вход в Царствие, и ведение делает меня способным подниматься на небо и любить Бога. Не бывает любви Бога без ведения. Ведение есть источник всякого нашего взаимоотношения с Богом, поэтому мы и просим о нем. И когда речь идет о просветлении, просвещении, то эти состояния имеют характер ведения, умственного или внутреннего. Праведно (молиться) – значит молиться не только о собственном очищении, но и о всяком единоплеменнике своем, дабы подражать ангельскому образу. [40] Здесь прп. Нил говорит об очищении, о котором шла речь во второй главе, а также о наших отношениях с людьми. Не ищи, говорит, в молитве только собственного очищения, не думай только о себе, но о всех людях, дабы подражать ангельскому образу. Как ангелы суть служебные существа, посылаемые нам на помощь 55 , так и мы в молитве должны послужить и помочь всему человеческому роду. Как они суть умы служащие, молящиеся и общающиеся с Богом, одновременно служат и людям, так и мы, служа и молясь Богу, одновременно помогаем всему нашему роду в молитве. И если наша молитва за других сводится к простому призыванию имени Господня, то и это на них подействует. Нам не обязательно молиться за каждого особенно и по имени, поскольку когда мы входим в общение с Богом, духовно с ним становится единым весь наш род, так как мы все таинственно составляем одно тело. Вы скажете: – «разве не играют роли те прошения, которые мы произносим о другом?». – Играют, если мы делаем это сознательно. Кроме того, кто-нибудь может молиться вообще об отпущении грехов или о просвещении (ближнего). Все это в сущности об одном. Приведем пример. Некий епископ услышал, что на одном пустынном острове живет святой подвижник, и захотел с ним познакомиться. Обыскал весь остров и нашел-таки подвижника в одной из пещер. На него смотрел простой-простой человек, детская душа. Как спасаешься, – спрашивает его епископ, как достиг ты такой высоты? Тот отвечает: «я человек грешный, ничего такого не делаю». – Как же ты умилостивил Бога, что сделал ты такого, что Он к тебе так милостив, по слову мытаря, «Боже, милостив буди мне грешному»? Отвечает ему пустынник: «ничего другого я не делаю, кроме как весь день повторяю: Господи, Иисусе Христе, помилуй мя». Епископ же ему заметил, что это не совсем правильно, что сам Христос научил нас какой молитвой нужно молиться. Удивился подвижник, и просил научить его той молитве, а епископ начал учить его молитве «Отче наш». Вечером же, он сел на кораблик и отплыл восвояси. Вскоре начался шторм, лодку начало заливать волной. Епископ испугался, пришел в безпокойство, начал усиленно молиться, но шторм только увеличивался, небо почернело, усилился ветер, волна поднялась настолько, что лодка едва не переворачивалась. И вот, посреди этого ужасного шторма он видит приближающегося во свете человека, бегущего по волнам. Это был пустынник. – «Вот, сила «Отче наш»», подумал епископ. Но подвижник, приблизившись к епископу, спрашивал его: – «Владыко, забыл ту молитву, скажи-ка мне ее еще раз». – «Молись как умеешь, – отвечал епископ, но помяни и меня, грешнаго, чтобы не поглотило меня море». И тотчас море утихло. Вот и спрашивается, почему Господь подействовал именно по молитве пустынника? Это зависит в каждом случае от личности. Дух Святой дает нам все в зависимости от нашего устроения, от того, чем мы движимы. В одном преобладает дух покаяния, в другом дух строгости, в другом дух славословия, в другом дух благодарения, в другом дух страха и т.д. Итак, исходя из человека, его места, времени, его образа жизни, живет ли он в общежитии, или он пустынник, или мирянин – молитва, ведь, дело всего мира, а не только монахов – такова будет и его молитва . Св. Дух испытывает, чего желает молящийся, и даст ему то, что наиболее ему подходит. * * * Во всяком случае прп. Нил не за то, чтобы все молились одинаково. Призывает молиться всех, но каждого в зависимости от его устроения и силы подвига. Молитвы всех святых имеют нечто общее, но их образ отличается как внешне, так и внутренне. Одни, например, молятся с простертыми руками, другие на коленях, одни стоя, другие сидя. Одни произносят «Господи, Иисусе», другие только «Господи», другие «Иисусе», иные же употребляют пространные молитвы. Но все это одно и то же, разные способы выражения, в которые человек себя вкладывает. И что же, разве нужно знать эти различные способы молитвы? Да, нужно, чтобы Св. Дух смог таинственно напитать нас молитвой, нужно обладать или знать о различных способах. Не зная их, мы не сможем молиться. Одного знания, конечно недостаточно, требуется и желание. Начало всякого зла – невежество, а всякого блага – ведение и доброе желание. Наша молитва есть некое таинственное произведение Духа, взыграние Духа на струнах нашей души. Это, однако, происходит не потому что мы так хотим, мы лишь готовим себя к этому. Вот о чем говорит прп. Нил, чтобы мы знали, чего и как просить. «Не приемлете, потому что просите не на добро» – говорит ап. Иаков. 56 Возможно, что и не было бы надобности в различных молитвах. Достаточно было бы иметь только молитву «Отче наш», или притчу о блудном сыне, или Нагорную проповедь . Но мы, люди, настолько жестоки и строптивы, и так легко удаляемся от любви Божией, что Господь обращается к нам как только может. Стучит отсюда, оттуда, со всех сторон. Сколько раз Св. Писание говорит нам о смиренномудрии и любви! Разве не достаточно уже сказать: «любовь же всех больше» 57 , или -"на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» 58 ? Но вот приходит ап. Павел и продолжает: «не оставайтесь должным никому ничем, кроме взаимной любви» 59 , – делая любовь еще более осязаемой. Потом снова он же говорит нам: «если я любви не имею, то я – медь звенящая» 60 Неустанно готов он говорить о любви, выискивать любой способ пронять нас, чтобы мы, наконец, задумались: – «Господи! Насколько-же я наг, и слеп, и глух, что ничто не может тронуть меня!». Бог многообразно повторяет не из желания навязать, а чтобы придать нам силы. Добротолюбие же, является толкованием Евангелия, стремлением вписать Евангелие в нашу повседневную жизнь. Прп. Нил в своих Главах о молитве обращается к людям, ведущим молитвенную, трезвенную жизнь, смотрящим на все с духовной точки зрения. Другие Отцы могут говорить по любому другому поводу, обращаясь к другим людям. Так что одного Евангелия недостаточно. Но даже и Евангелие не потребовалось бы, если бы имели правильное устроение, так как все дает в конце концов только просвещение Божие. Лишним становится Евангелие, если сердце открыто Богу; ведь мы или верим, что Бог есть Слово, которое, значит, говорит и просвещает, – или не верим. Св. Писание требуется «ради нашего жестокосердия» 61 , как и столькие писания Отцов, заставляющих нас хоть что-то уразуметь. Итак, все Добротолюбие, как и все Св. Писание говорят нам от начала и до конца о молитве, пробуждая наше сердце от безчувствия. Да и сам Господь многократно повторял одно и то же. Евангелисты запомнили и изложили Его учение каждый по-своему. Говорит, напр., ев. Матфей: «Молитесь же так: Отче наш , сущий на небесах» 62 ; Лука так: «Он сказал им: когда молитесь, говорите: Отче наш .» 63 Молитва Господня передается разными евангелистами почти одними и теми же словами. Запомнили ли они ее с первого раза? – Разумеется, так как иудеи навыкли к запоминанию, поскольку на нем строилось все их образование. Учитель говорил, а ученик запоминал наизусть. При этом сам учитель по необходимости повторял сказанное много раз. И Господь выступил поначалу как иудейский учитель, с той разницей, что Его учение было «новым» 64 (здесь: ”общим”), и также использовал иудейские методы. Начал проповедовать в 30 лет, как это позволяло иудейское правило; использовал обычный способ изложения с помощью притч и их разностороннего толкования; иногда подтверждал притчу совершением чуда, или наоборот, после совершения чуда истолковывал его с помощью иносказания. Все это делалось для нашего спасения. В противоречие с Евангелием вошла (старая и до сих пор кое-где сохраняющаяся) практика клятвы. Еще немного лет назад клятва была обязательна в университетах, в судах, и прочих госучреждениях, тогда как ведь Евангелие ясно говорит, что это грех. 65 Если этого нельзя избежать, то человек, по крайней мере, должен осознавать, что делает. То есть, если кто собирается произнести подобную клятву, то пусть делает это, во-первых, потому, что по-другому никак не выходит, при этом сознавая что сам делается орудием греха, пусть виновато и само общественное устройство. Во-вторых, будем помнить, что «весь мир во зле (-букв. ”лукавстве ”) лежит. 66 И в-третьих, не забудем, что род христианский согрешает себе в смерть, при этом не задумываясь и не боясь Бога. Поэтому возопием ко Господу: «Боже мой! Прости мне, вольно или невольно я впал в грех!». Предположим, ты солдат, и командир приказывает тебе убить. По долгу службы ты убьешь, но разве это не грех? Разве совесть не будет тебя обличать, обжигать внутри, что ты убил человека? Но что хуже, – когда ты убил человека, или когда согрешил против Бога? Грех и то, и другое, – как преступления против закона Божия. Но почему-то мы придаем значение убийству, а совершению клятвы не придаем. Поэтому, поклялся ты вольно или невольно, – ты преступник. Покаялся ли ты потом, оплакал ли свой грех? Если нет, то какой ты духовный человек... Просил ли ты Бога – «Да приидет царствие твое», – то есть, да отменится всякая клятва, да прейдет весь этот мир с его беззакониями 67 ? Сказал ли ты Господу, что согрешил, потому что живёшь во зле, потому что был, значит, недостоин мира лучшего, и что если бы не согрешил, тогда бы оказался бы уже не здесь. Просим ли мы Бога вообще когда-нибудь? Умоляем ли Его, чтобы свершилась его воля? Говорим ли от сердца, а не так, как обычно со всяким, сами не понимая что говорим? Душа наша взывает ли к Богу, понимаем ли мы, что согрешаем как все в этом общечеловеческом хоре? Наказали ли мы самих себя хоть разок? Вот, например, ты где-то соврал, и потом, очнувшись, говоришь: «пусть Господь накажет меня»... Но Господь никого не наказывает, сам же ты почему бегаешь исправления? В итоге, часто можно увидеть христиан, которые ничтоже сумняшеся идут и клянутся, чтобы, например, получить диплом или место какого-либо государственного служащего, и при этом спешат придти пораньше! Страшное дело! Всех одолело безчувствие и немота совести. Как некоторые называют безстыдные вещи нормой, потому что сами живут во грехе, а чистоту считают неестественной; так и клятва считается у них в порядке вещей. Теперь еще новость. Некоторые думают, что под клятвой подразумевается только клятва Богу. В современной Греции, где вводятся новые порядки и безбожие, пытаются обойти этот момент. Из текста клятвы убирают имя Св. Троицы, или традиционную формулировку -"возлагаю руку на Св. Евангелие и т.д.» заменяют просто на слова «клянусь ...», так что человек сам не понимает, кому он клянется. Но что на небе, что на земле, хоть по истине поклянется человек, хоть понарошку – все это клятва, так как всё и вся – суть творение и престол Божий. 68 Бог есть истина, и всё у Бога. Нам же что нужно? Чтобы сердца наши просили как апостолы: «научи нас молиться» 69 . И как свт. Григория Паламу и других святых научили молиться Пресв. Богородица, или ап. Иоанн Богослов, или Предтеча 70 – в зависимости от их обстоятельств – так и нас да научит Христос, через своих святых. § 3 Молишься ли ты с братией или наедине, подвизайся молиться не по привычке только, но с чувством. [42] Чтобы молиться с чувством, требуется вера и решимость, радость и дерзновение. Но если и по привычке молимся, то не будем пренебрегать этим, так как имеем надежду, что молясь по привычке потихоньку дойдем и до молитвы с чувством. В следующей главке преподобный объясняет, что значит молиться с чувством. Чувством молитвы является глубокомыслие, сопровождающееся благоговением, сокрушением и мукой душевной при исповедании прегрешений с беззвучными 71 стенаниями. [43] Чувство молитвы есть глубокомыслие (без слов 72 ), полное сосредоточение ума. Самым существенным в этом глубокомыслии является внимание, но также и отгнание всякого вида помыслов, фантазий, даже если эти помыслы, или скажем, смыслы составляют молитву; ведь наша цель – чтобы ум будучи прост достигал Бога. То есть, когда кто-нибудь молится используя свои собственные помыслы, которые по смыслу являются обращением к Богу, он все-таки лишается рекомого глубокомыслия, полного сосредоточения ума в Боге. Глубокомыслие здесь сопровождается благоговением, неким внутренним страхом перед Богом, потому что человек понимает величие, ужас и высоту Божию, понимает, что он делает в эту минуту, – входит во святая, к небесам, туда, куда только безплотным умам разрешен вход. Во-вторых, глубокомыслие сопровождается сокрушением. То есть тот главный смысл, который сидит в нашем уме, и это – о Боге, как бы ужаливает душу, производит в ней некую рану. А поскольку наше сердце обычно еще земное, перстное, и вращается в основном в плотских вещах, то и необходимо ему это уязвление, сокрушение сердца, которое прогоняет желание покоя, призывает к высшей жизни, не подверженной уязвлениям совести, и изменениям от обстоятельств. В-третьих, глубокомыслие, сопровождается мукой душевной при исповедании прегрешений. Мука душевная это нечто более глубокое нежели просто сокрушение; это, с одной стороны, полное осознание своей низости, а с другой, сам опыт познания (личностью) своей пустоты. То есть мука души начинается с осознания своего ничтожества. Таким образом, муке предшествует благоговение, которое рождается от знания и чувства величия и святости Божией. Далее, познавая что перед величием Божиим я ничего из себя не представляю, испытываю муку душевную, потому как вижу, что что бы я не принес Богу в дар, пусть самое хорошее и самое совершенное, все это не что иное как отречение от самого Бога. Далее, мука душевная пополняется любовью к Богу, потому что любовь производит внутри нас боль, муку. Любовь к Богу, скучание о Боге, память о нашем изгнании, о том, что мы находимся «на стране далече» 73 – все это привносит в душу боль и ведет к исповеданию прегрешений. Поскольку наш грех в целом производит в нас сокрушение и муку, то ничего другого не остается, кроме как сугубо умолять Господа о наших прегрешениях, – тех, что мы совершили по своей воле, об их прощении. Заметим здесь и следующее: слово «прегрешения» должно понимать не только в смысле регулярных произвольных грехов – в противопоставлении их тем грехам, в которых человек как бы валяется и погружен (постоянно) – но и в смысле мелких прегрешений, мелких грешков. Потому что тот, кто хочет молиться, не падает в серьезные грехи, тем более произвольно, но падает только по невнимательности, от недосмотра, или невежества, по мелочам, которые мы в основном и называем прегрешениями. Человек, который желает общаться с Богом – не грешит, так как он уже родился от Отца и от Духа Святаго 74 и не может допускать в свой телесный состав действие греха. В-четвертых, глубокомыслие, сопровождается незримыми стенаниями. Стенает сердце наше от тяжести перстной, от плоти. Говоря плоть, мы подразумеваем также и душу, отягощенную падением и удалением от Бога. Но находимся ли мы среди людей (- и это в первую очередь), или наедине, – постараемся, чтобы наши стенания были чем-то внутренним, а не видимым снаружи. Также будем стремиться к тому, чтобы они не производили в нас (нервное) безпокойство, не наносили душевную травму, тревогу, боль или уныние, а наоборот – вызывали только духовную радость. Кроме того, этим выражением – «с беззвучными стенаниями», прп. Нил хочет напомнить нам, что наши стенания должны быть скрыты и от самого нашего сознания и воли, потому что, как известно, душа самобытна, имеет собственное существование. Как, например, можно служить брату, и в то же время чувствовать, что душа твоя ненавидит его или завидует; или как можно проповедовать Христа, а в глубине души изменять Ему – так точно и душа, полностью осознав свое положение, свой грех перед Богом: «вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя» 75 , – может при этом стенать в себе «воздыханиями неизреченными». 76 Таким образом, прилагательное «беззвучный» (незримый, безвестный) имеет значение безсловесных стенаний, которые даруются душе от Св. Духа и от ведения Бога. Это те стенания, которые издает дух человека, когда он понимает, что сбился с пути, пустился под откос, и вместо того, чтобы устремляться вверх, увлекается душой, и в итоге, пребывает в земном, а не парит в небесных сферах. Это «с беззвучными стенаниями» – имеет также значение господства чувств и душевных порывов над духом, но одновременно захваченности духа чаянием небесного, – поэтому он стенает сам собой, даже когда я сплю, или когда молюсь, или пытаюсь заключить помыслы в некий тоннель, ведущий вверх к Богу. «Беззвучные стенания» получаются у нас в результате специального вмешательства Духа в наше существо. Безвестные стенания – это некий болезненный порыв духа, его попытка отцепиться от души, чтобы он мог исполнить свою миссию, отвоевать свое устремление вверх. Посмотрим теперь, что дальше. Если во время молитвы ум твой еще окрадывается, то не познал он еще, что это молится не монах и что он является пока мирским, украшающим внешнюю скинию. [44] Если во время молитвы ум твой окрадывается, то есть привлекается чем-то посторонним, забывается, и таким образом теряет чувство, что он говорит с одним только Богом, или если он обуревается помыслами и фантазиями, если не возносится непрерывно и полностью к Богу, то ум тогда понимает, что молящийся – еще не монах, его сокровенный мир далек еще от монашеского устроения, от заветных монашеских идеалов и желаний. Познал, что это молится не монах и что он является пока мирским. Думаю, что глагол познал – относится к уму, так как в этом случае имеется более глубокий смысл, указывающий на раздвоение личности: человек в своей глубине, и человек деятельный, со своими повседневными заботами и желаниями. Такой ум не осознал пока двух вещей: во-первых, каково его природное назначение, его деятельность, и во-вторых, – что, будучи удаленным от Бога, он скитается по мирским вещам. Он становится мирским, украшающим внешнюю скинию. Если за подлежащее для фразы «украшающим внешнюю скинию” мы примем монаха, то получается просто, что монах ничего больше не делает, кроме как только тело облачает в рясу, но не облачает душу добродетелью и молитвой. Если же подлежащим является ум, или намерение 77 , то получается, что ум не способен раскрасить, привнести красоту и изящество в духовную жизнь человека, он просто становится одной из одежд тела, некоей просто душевной, но не духовной силой. Ум не может тогда достигнуть предназначенной для него высоты, чтобы тем самым стать духовным украшением, центром духовного напряжения человека, он остается где-то внизу, на земле. Вместо того чтобы быть руководящим, царственным началом, он следует за человеком в его падении. Если угодно придать этой фразе мистический смысл, то можно сказать, что ум в этом случае не занят внутренней скинией, то есть обожением человека. Его влечения и его требования занижены, он остается в пределах лишь некоей скинии, некоего храма человеческого, не в силах взойти за завесу, туда где Бог и небесные обители. Следовательно, человек, который чувствует, что ум его окрадывается, – не духовный человек, он не стремится в скинию, – ту, что выше божественного мрака, но остается ниже самого мрака, вне облака Божьего – он, таким образом, где-то около Бога, никогда не достигая Его самого. Итак, ум нормального человека, смиренного монаха – непреклонен, он полностью в молитве и в Боге. А насколько бывает расколот ум у людей, нам хорошо известно. Это значит, что их жизнь не такова, как изначально ее задумал и сотворил Бог. Наш ум обкрадывается, живет и пребывает вовне по привычке. Это окрадывание происходит и через помыслы, которые воюют на ум, сотрясают его и разрывают на куски, увлекая его туда и сюда. Интерес ума может также относиться к Богу: мы, например, можем думать о Христовом распятии, о воскресении, о Его любви, но всё это по сути не сам Бог, а эпизоды Его жизни. Мы по-прежнему остаемся в пределах человеческих, в рамках логики, а не в духовном мире. Помыслы могут быть даже духовного характера, но и тогда ум отпадает от молитвы. Тот факт, что ум имеет тенденцию уклоняться, окрадываться, – это состояние немощи всего человека, болезнь души. Человек имеет больную волю, как в духовном, так и в душевном плане жизни. Ему дан ум, чтобы простираться к подобному, то есть к Богу, а он ведет себя как глаза, которые бегают туда-сюда, не останавливаясь на одном объекте, или как заплетающиеся ноги пьяного человека. Ум есть око, но несмотря на это, он может потерять свое здравое зрение. Давайте прочитаем следующий параграф. Когда ты молишься, то память вызывает в тебе либо мечтания о прошлых делах, либо новые заботы, либо представляет тебе лицо обидчика. [46] Он говорит, что одно из трех нам подносит ум, когда мы хотим помолиться – прошлые дела, добрые или злые, и тогда это своего рода погружение в себя; новые заботы; или лицо обидчика, то есть человека, который нас огорчил, поступил несправедливо, пренебрег нами, не послушал нас. Но какая из этих трех, пришедших на память вещей, является самой трудной? – Конечно обидчик, так как другие – это мы сами, наш интерес. Обидчик – это наш враг, тот, кто входит в столкновение с нашим Я, тогда как другие вещи работают на наше самодовольство. Обидчик производит в нас противоречие, сопротивление, размежевание, лишает нас радости и мира. Как только на память приходит лицо человека, пусть даже далеко находящегося, который нас обидел, обошелся несправедливо, отнял наше время, или забыл нас, невзлюбил или презрел нас – нас сразу начинает ломать. Поэтому мы должны быть людьми с небесными мыслями, чтобы никаких обидчиков просто не существовало. Будем так мыслить, и никто нас не обидит. Раз уж у нас внутри имеются какие-то намерения, желания, взгляды, мнения, – то обязательно найдутся и обидчики, потому что у них будут противоположные желания, мнения и т.д. Так что, давайте ничего такого не иметь, чтобы у нас не было обидчиков, которые вздымаются перед нами как горы, и не дают пройти. Возможно, конечно, что и мысли (о прошлом), или насущные заботы, которые приходят на память во время молитвы, могут оказать столь же сильное действие, как и лицо обидчика, ведь во всех трех проявляется наше Я, – в первых двух положительно, а в последнем – отрицательно. Первые два – само наше Я, а третье – то, что ему противопоставлено. Кто-нибудь, например, огорчил меня не потому что поступил не по Богу, а поскольку со мной вошел в противоречие. Если, опять же, у меня внутри присутствуют все три помехи молитвы, то первая или вторая может пересиливать третью, в том случае, если противостояние брата и мой гнев имеют духовное сходство. Например, чье-то обвинение может не слишком задеть меня, потому что на послушании я оказался лучшим чем он, и был этому рад. Впрочем, все три помехи суть то, что повязывает нас с нашим Я. Что же нас вяжет сильнее, какое место и время? Как сказано, противление другого действует на нас сильнее, но может случиться и противоположное. Обратимся теперь к 50-му параграфу. Всякая брань, возникающая между нами и нечистыми бесами, ведется только из-за духовной молитвы и ничего другого. [50] Драки с сатаной, – говорит прп. Нил, бывают у нас только если молитва наша духовная. Кто не занят духовной молитвой, тот не имеет с ним перепалок, так как сатана оставляет его делать все что угодно, он ему не интересен. Начиная духовный путь, постараемся держать в памяти, (- мы говорим обычно «в уме», но по сути речь идет о памяти) Бога. Это пока еще только некое мысленное усилие, а не вознесение или пленение ума, но уже некоторое склонение этого нашего умного источника, памяти, к Богу. Не будем добиваться ни утешений, ни видений, ни (мистических) опытов. Нам надо просто иметь память Божию, и предаваться Богу как единственному нашему Благу, не заботясь ни о каком результате, будь то радость, веселие, небесные откровения и т.п. Только Господь да будет нашим благом. «Моего блага нет вне Тебя» – говорит Псалмопевец. 78 Поскольку вы новоначальные, то благо ваше да не будет другое нечто кроме памяти Божией, иначе впадете в различные искушения и удалитесь от Бога, думая при этом, что подвизаетесь ради более духовной молитвы. Итак, держитесь в пределах памяти Божией. Тогда Господь сам подаст вам свои блага, – те, что подходят вам сегодня. Память Божию старайтесь иметь и во время работы, – досадно ведь, если рабочие часы пропадут напрасно. В целом же, старайтесь хранить ее в повседневной жизни, где бы вы ни были, и особенно внимательно, конечно, во время правила, молитвы по четкам или последований. Таким образом, да будет весь день днем молитвы, но особенно в часы молитвенного правила. В личной, мистической молитве в келье или на работе, постарайтесь думать исключительно о Боге. Когда же находитесь в храме, старайтесь осмысливать слышимое – но не пытаясь истолковать, а держа сердце открытым, чтобы смыслы входили внутрь, и Господь сам бы толковал их и открывал в вашей душе. Это надо делать без агонии, не напрягаясь, без насилия над своей волей. Если молитва вас обременяет, то есть производит внутри некое противостояние, если вы ощущаете как в душе что-то скребет, – немедленно прекращайте. Если ваше благо будет в этом (в хранении памяти Божией) – то Господь примет это как жертву благоухания, как воздеяние рук. И не сомневайтесь тогда, что Он снизойдет, спустится навстречу восходящему сердцу, опустошится 79 для ума, который желает наполниться Богом, и вы обнаружите для себя чудесную вещь. Вы увидите, как легко всё то, что говорит нам Бог; а сейчас Он говорит нам о том, чтобы иметь память Божию. Вы увидите, насколько Бог подходит нам, насколько Он совершен, и насколько наш ум приспособлен к Его совершенству, так что одно способно переходить в другое. Он входит (в нас) по икономии, из великодушия и любви, а наш ум (в Него) – входит по природе, потому что Бог есть «вся исполняяй». Вы оказываетесь с Богом, и чувствуете словно перед вами открылись новые горизонты, словно впервые вы переживаете такое. Не делайте ничего, еще раз повторяю, с душевным напряжением, безпокойством, в смятении – никаких таких движений, ни руками, ни глазами. Все должно быть легко и спокойно, особенно ночью. Прогуляйтесь по двору, зайдите на склад, или пойдите в горы, – делайте что хотите, только дайте уму радостно восходить к Богу. Смотрите только, чтобы ваша молитва не стала поводом для обособленности, изоляции от других, иначе она станет лживой, совершенно перстной, плотской и эгоистичной. Пусть она будет твориться в совершенной гармонии и единодушии с братией, всецело настроенная на смирение и отступание перед мыслью, волей и желанием другого. Допустим, что ты собрался пойти помолиться в какое-то определенное место, и узнал, что некто еще после тебя тоже захотел отправиться туда. Сойди с дороги, не дав ему понять, что видел его, и пойди туда, куда не тебе хочется, чтобы уступить ему. Оставляй путь свободным, чтобы Господь мог легко входить и выходить. «И буду ходить среди вас и буду вашим Богом» 80 – говорит Господь. Так Я буду вашим отцом, а вы – Моими детьми. Живя так, вы почувствуете такое сродство с Богом, такую близость, такое совпадение, что ваш ум начнет переходить от одной радости к другой, от одного знания к другому. Такое знание есть ведение того, что есть предстательство (предстояние) перед Господом, о котором и говорит здесь прп. Нил. Ради такого ведения, которое дарует сам Бог, достоит подъять любой труд, лишь бы преуспеть в этом. Всякий другой успех – ничто по сравнению с этим. Разумеется, что вы не оставите при этом никакую из ваших обязанностей, – чтобы «и того не опустить». 81 Если вы их оставите, то не сможете творить молитву, потому что живете в общежитии с другими людьми, и это тогда превратится из подвига любви и устремления к Богу в леность, в умаление любви и жертвы. Надо жертвовать и самой даже молитвой ради ближнего, однако смотрите, чтобы правильно выстроить ваши отношения с ближним, свои обязанности, и вообще всю жизнь. Поразмыслите, как вам наладить это предстояние пред Богом, которое поначалу, по крайней мере, вам удастся обрести при помощи памяти Божией. Добивайтесь ее сколько можете, и увидите снопы плодов своих. Как иудеи держали снопы плодов и ходили с радостью, так и вы, держа снопы плодов своих, в радости проходяще 82 , будете возвещать истину. Когда вам будет трудно удерживать ум абсолютно пустым (не занятым), то делайте что можете. Если лезут помыслы, пусть даже хорошие, – смотрите, чтобы прогнать их, но без нервов и не напрягаясь. Отклоняйте их все скопом. И если вам еще не ясно, что значит предстояние перед Богом, то вам известно – «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго», – так что память ваша будет о Боге, исходя из самих этих слов. Конечно, память Божия может быть и без слов, но пока делайте так. Чем более просто 83 мы говорим молитву, тем лучше. И если кто-нибудь говоря молитву почувствует головную боль, пусть знает, что это происходит оттого что он напрягается, сжимается. Молитва – это не умственное занятие. От умственной работы устаешь, потому что она обращает ум на человеческие вещи, тогда как ум создан чтобы возноситься к Богу. А мы поворачиваем его в другую сторону. Вот, к примеру, надо ли отделять придаточное предложение запятой (от главного) – это вопрос подходящий для филолога, потому что наука – это его радость, но по сути – это чисто искусственная вещь, поэтому (от нее) и устает ум. Когда же ум в Боге, когда он привыкнет прибегать к Богу – это всё равно, как если бы человек вошел в свой сад, или огород, и обонял бы благоухание цветов: он ведь тогда не тяготится этим, а отдыхает. Одно дело – так называемая духовная, или умственная работа, которая есть нечто искусственное и приводит к перенапряжению, и другое дело – молитва . Молитва может вызывать головную боль только если творится неправильно, или поначалу, когда ты еще неопытен. Когда ты научишься не думать, но играючи 84 справляться со своей жизнью, тогда, если соберешь свой ум на час-два, то да, может заболеть голова. Но это ерунда, и скоро пройдет. Особенно же легка молитва, когда она творится с сердечным чувством, так как в этом случае она становится твоей, ты постигаешь её, ты с ней заодно и радуешься этому. В противном случае, она кажется тебе чем-то отдельным, чужим. В общем, память Божия – это не умственное занятие, и от него не устаешь. Разве ты устаешь, когда вспоминаешь того, кого любишь? Нет, – радуешься. Когда же тот человек начинает удаляться от тебя и создавать тебе проблемы, то при одном воспоминании о нем у тебя начинает болеть голова. Таким же образом, когда мы не противимся Богу в своих желаниях и настроениях, то наше памятование (о Боге) абсолютно ничем не отягощено. Но когда противимся – мы устаем от этого. Потому что не ум тогда устает, а душа, которая боится и изобличается, тщится и сопротивляется. Когда мы молимся, соучаствует и сердце, но это не то чувство, о котором было сказано в 43-м параграфе. То придет не сразу, потихоньку. Память Божия не имеет отношения к внутренним стенаниям. Памятование является деланием, но оно не есть боль. Как сердце бьется само собой, так и боль есть некое переживание, и тут недостаточно просто настроя, а требуется также труд и ведение. Кто-нибудь может быть очень добрым, но не иметь боли. Если кому-то говорят: «будешь в послушании у Старца, проповедовать народу, к тому же ты чист...», – то есть, если есть некий достойный человек, и от него больше ничего не требуют, то появится ли у него боль? – Никогда. Боль, страдание – это некая функция души, а не делание. Для боли требуется и руководство человека Божьего. Расторопный делатель (подвижник) грехи не совершает, зла не творит, он как миссионер, весь свой день вручает Христу, собирает людей, проповедует, исповедуется, причащается, его жизнь оправдана. Христос был распят и воскрес, – и он воскресает с Ним. Стенания – это нечто специфическое, некая глубоко внутренняя функция души, которая кается, обновляется и постигает почему она пала. Это рыдание души, стоящей у наружных врат рая, которые охраняются пламенным мечом 85 , не пускающим её внутрь. Сокровенная внутренняя молитва начинается, когда дух человека, освобожденный от душевных порывов, входит в общение и соединение с Богом. Тогда он и во время сна, и во время работы молится. Постараемся же выделять время на личную молитву. Постараемся, как только вспомним, молиться и на работе. Если забудешь, то не расстраивайся. – Лучше пойти тогда прогуляться, чем сидеть и расстраиваться. Не существует никаких причин для расстройства. Просто снова начинай молитву. Ты опять забыл про нее – один раз, десять, сто? – Когда вспомнишь, начинай снова. Особенно ночью прилагайте это усилие, и тогда узрите веяние Духа внутри себя. § 4 Наказ ап. Павла: «Не о себе [только] каждый заботься, но каждый и о других» 86 , то есть чтобы нормой нашей жизни был другой – насколько же это простая истина! Однако и зная её, и даже изучая это (дело), мы тем не менее всегда об этом забываем, и на этом спотыкаемся. К сожалению, внутри нашего сердца мы имеем, – каким-то до странности нелепым и бессмысленным образом, другого блюстителя – свое Я. Предположим, что в некоем монастыре что-то случилось, в результате чего погиб Старец, погибли и другие монахи, и осталось только пять человек. Что тогда должны делать эти пятеро? – Что угодно, только не то, что думает каждый из них (в отдельности). Даже если сам посланник Господень, архангел Гавриил, что-то будет им говорить, то и тогда каждый из них должен предпочесть то, чего желает другой брат, пусть даже это будет самый последний монах в монастыре, самый неграмотный, самый бестолковый, самый грешный и никчемный. Тогда мы увидим, как царствие небесное начнет наполнять их сердца и сам монастырь. Если же они послушаются архангела Гавриила – монастырь сразу развалится. Если поступят так, как сказал неграмотный, негодный и грешный брат – тотчас (их сердца) просияют улыбкой, придет весна, и монастырь снова расцветет. Это та проблема, которая осложняет людям совместную работу, и разрушает самые благие порывы. Страшная вещь! Ты идешь куда-нибудь уже с претензией, чтобы тебя почитали, и даже не задумываешься, что это ты должен почтить другого. Нигде Писание не говорит нам, чтобы мы делали так, как сами считаем. Из-за этой нашей установки все только портится, даже самые благие намерения. Все беды происходят от нарушения этого постулата 87 . Этот постулат, – а постулат значит нечто, нуждающееся не в доказательствах, а только в точном исполнении, – непреложен. Если ты нарушишь его, то разрушится все здание. На нем держится вся наша жизнь, а мы постоянно его нарушаем. Если есть причина тому, что послушание является важной составляющей нашей жизни, то это освобождение от этого страшного кошмара нашего Я. Игумен говорит нечто, а монах отвечает – «Да нет же, Старец, это не так». Какая разница, так это или не так? Мы разве пришли в монастырь чтобы открыть торговый центр? Если так, то пусть лучше развалится такой монастырь. Мы пришли сюда ради Бога. Так что будем делать и то, что (на наш взгляд) неправильно. Мирские люди по необходимости заставляют себя, саму свою природу подчиняться старшим, или коллегам по работе, чтобы их дело удалось. Служащий, к примеру, подчиняется старшему, преподаватель – какому-нибудь инспектору. И только христиане (почему-то) не подчиняются свободно, к тому же ради царствия небесного. Мирские принуждают себя, и делают это ради кратковременной выгоды. А мы, христиане, ради царствия небесного не хотим слушаться. Разговариваем, например, с кем-то, и внутри себя не соглашаемся. Тогда мы ощущаем, как сжимаемся, испытываем давление, потому что нам нравится несвобода. Ужасное ярмо! Это и есть наихудшее рабство. Лучше быть рабом у какого-нибудь Аги, чем быть несвободным (самому по себе). Некто не имел Старца, и не знал что ему делать. У него был ослик, и когда он не знал, что делать – то или другое, куда пойти – туда или сюда, то смотрел, каким ухом пошевелит ослик. Вот премудрость! Лишь бы не делать того, что ты хочешь, что думаешь. Делай что-нибудь другое, все что угодно: хоть в овраг кидайся, лишь бы ты этого не хотел. Большинство наших психических проблем сознательно или несознательно происходят от любви к себе. Не существует такой психической проблемы, которая бы не зависела от нас самих. Другие – никогда не бывают плохими. Они могут быть жертвами, но они не плохие, поскольку каждый человек имеет внутри себя семя первого Адама, но также крещен в купели второго Адама. Это значит, что в нем непрерывно присутствует извещение и воспоминание о первом Адаме, как тот жил в раю, а также словно острием его колет воспоминание о втором Адаме, постоянно напоминающем о миссии, исполненной Им ради нашей жизни. Поэтому, если мы с любовью присмотримся даже к самому ничтожному человеку, мы можем обнаружить благие семена, следы образа Божия. Если бы могли оказать почтение и поклониться этому образу Божию, то сразу бы увидели, насколько изменилось наше сердце, какой легкой и прекрасной стала бы жизнь. Почувствовав это облегчение, мы и сами бы смогли жить гораздо более прекрасно, полноценно и с удовольствием. Возьмите для примера крадущегося преступника, готового напасть и обворовать. Вы увидите одно только несчастье. Но поймайте, и послушайте его. В его сердце вы обнаружите боль, благие надежды, кем-то разрушенные, жизненные неудачи, безуспешные попытки изменить жизнь и исправиться. Но общество видит в нем только преступника, вора и разбойника. Ты же взгляни на него, как на образ Божий, поставь себя перед этой иконой, прояви почтение, и твое отношение к нему тотчас изменится. Разумеется, что ты тем самым не сочетаешься с его грехом, как и Христос никогда не соглашался с грехом, нисколько не потакал греху. Но самого грешника, блудницу, мытаря он принимал, заходил в дом фарисея. Таким образом, не раздумывая любой человек может стать для тебя вместо Бога, и ты окажешь Ему прием. Тем самым принимая великое благословение от Господа! Все наши проблемы сводятся к отрицанию другого и выпячиванию самого себя, игнорированию другого и почитанию самого себя. Не говорю о презрении, но о недооценке (другого), ведь мы просто не знаем и не понимаем, что в нем кроется образ Божий. В сердце этого разбойника, грешника, или старика, или девочки, или монахини, или служанки, которых ты не знаешь и которым навязываешь свое мнение – сам Бог заявляет о своих правах. Когда ты не видишь в них образа Божия, то в этот самый момент поставляешь себя против Бога, и отрекаешься от Него. Стакан воды, который ты поднесешь этой девочке, этой душе, которую ты сейчас отвергаешь и не слышишь, сказанное доброе слово, или послушание во имя божие, – всё это приношение самому Господу. 88 Оказанное кому-нибудь из них послушание, во имя пророка и праведника, – приношение самому Господу, 89 несмотря на то, что человек кажется нам недостойным. Мы не знаем, что творится у него в душе, как не знаем и его конца. Для нас он тот, кто есть сейчас, его завтра мы не знаем. Но у Бога он есть весь в целом, без разницы по времени. Этот человек для Бога бог, и ты в этот момент сталкиваешься с самим Богом. Девочка просит тебя поехать на той машине, а ты как ни в чем ни бывало отказываешь, потому что она едет еле-еле. Потом приходит Бог и наказывает тебя. Когда приходит? Без сомнения в тот самый час, потому что ты забыл и обезчестил самого Бога, ты словно труп. Он наказал тебя за такую малость, подумай-же, что будет в более серьезном случае. Если хорошо задуматься о притче про полевые лилии, или о птицах небесных, 90 сделать выводы, – то что говорить о пользе, какую бы получил каждый, если б также внимательно задумался о душах человеческих, которые подле него. Начальник о подчиненном, подчиненный о начальнике, послушник об игумене, а игумен о послушнике, один за другого, и все о Боге. Здесь сбывается слово евангелиста ап. Иоанна: «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» 91 Бог невидим, не показывает себя. Если ты не можешь сказать «да» брату, потому что ты с ним не согласен, или читал про это совсем другое, или точно знаешь, что это не так – как ты скажешь «да» Богу с таким устроением ума? Премудрость Бога совершенно другая, не имеет ничего общего с нашей логикой, по человеческим меркам она ненормальная. Мы говорим – добивайся своей справедливости, а Бог говорит – подставь ему и другую щеку. Мы спрашиваем почему, а Бог отвечает – если кто взял у тебя пиджак, отдай ему и рубашку. 92 Образ мысли Бога совершенно другой, противоречащий логике. Бывает абсурдность людская, которая основана на неприятии слов и желаний ближнего, которая отталкивает ближнего, а бывает абсурдность Бога, которая, наоборот, перенаправляет нас к ближнему. Помолившись как должно, ожидай недолжного, однако стой мужественно, охраняя плод свой. Ибо для этого ты и предназначен изначала: делати и хранити. 93 А поэтому, возделав, не оставляй без охраны добытое трудом, иначе не будет тебе никакой пользы от молитвы. [49] Видите, – молитва не цель, а средство стяжания плода. Плод-же есть мир и соединение с Богом, богообщение. Но посмотрите, как красиво знаток молитвы располагает это внутри: Помолившись как должно, ожидай недолжного, однако стой мужественно, охраняя плод свой. Кто не занимается молитвой, тот живет средненько, особенных проблем у него нет. И наоборот, кто занимается молитвой, с тем случаются неожиданные вещи, такие, которые не должны были произойти. Это, в первую очередь, противные помыслы, смятение ума от помыслов и от таких искушений, которые он себе даже не мог представить. Теперь ему приходится сталкиваться с вещами, которых он никогда не касался, не думал, или насчет которых не имел сомнений. Например, может встать проблема веры в Бога, веры в царствие небесное; или, к примеру, проблема верного или неверного выбора пути монашеской жизни – всё это такое духовное помрачение. Тогда он, скорее всего, спросит: но почему именно сейчас на меня это свалилось? – Потому что ты занялся молитвой, а молитва начала приносить плод. Теперь тебя начали замечать противники, враги, начали тебя обкладывать. Но ты встань мужественно, потому что эти проблемы требуют терпения в хранении ума, и вызывают в душе боль. Недолжное – это также различные скорби. Они, однако, суть не искушения, а попущение промысла Божия. Поэтому, скорби требуют особенного мужества, чтобы уметь претерпевать их без досады и без внутренней туги, без противления, от чего плод и польза, которую они на самом деле приносят, теряется. Ты, например, до времени не занимался молитвой, и естественно не имел по жизни настоящих трудностей. А теперь, когда начал молиться, на тебя возможно начнут клеветать, начнут выгонять, игнорировать, чуждаться, и таким образом на душе у тебя становится всерьез тяжело. Поскольку все эти скорби способны пропитать твой ум и увлечь прочь от Господа, то стой мужественно, так чтобы ум не уклонился в них, но оставался исключительно устремленным к Богу. В таком случае ты не потеряешь Христа, который вынашивается в твоем уме, как не потеряешь и других плодов молитвы. Мы домогаемся добродетелей ради логосов тварных вещей; к ним стремимся ради Слова, дающего им бытие 94 , а это Слово обычно открывается в состоя нии молитвы. [52] Этот параграф показывает нам христологию преподобного, то есть как можно кому-либо познать и стяжать Христа. Мы подвизаемся в молитве и в каждой добродетели, (-добродетели, как сказано в самом начале у прп. Нила, (пред)лежат в основании всего) – ради логосов тварных вещей, то есть ради причин, по которым всё произошло, все вещи тварного міра, и в первую очередь ради (познания) скрепляющих их связей, а также влияния их на нашу жизнь. Это обозрение 95 сущих – с точки зрения их причин (логосов), углубленное проникновение в существование и (движущую) силу разных лиц и событий. Следовательно, познание духовных причин (логосов) тварных сущностей – есть проникновение в сферу, где они были (однажды) сотворены, и продолжают замешиваться Господом. Это погружение в процесс божественного творения, откуда мы переносимся на самого Творца, ведь первопричина всего есть сам Бог. Итак, мы подвизаемся в добродетелях чтобы иметь чистый ум, и чтобы проникать в глубину сущих вещей и событий, а не оставаться (умом) на поверхности. ...К ним же стремимся ради Слова, дающего им бытие. Постижение логосов сущих позволяет нам, во-первых, понимать, что причины тварных вещей должно относить к Богу, во-вторых, помогает обнаруживать действующую в них промыслительную и движущую силу Бога, и в-третьих, обнаруживать Его самого, и таким образом восходить к Нему, служа Творцу, а не творению. Кто-то мог бы сказать, что в этом параграфе говорится о естественном откровении Бога через творение, то есть, что изучая творения, мы восходим к Творцу-зиждителю, опознаём Его и любим. Но смысл этого параграфа не в этом. Прп. Нил хочет сказать нечто другое: он говорит о причинах существования всякой вещи, всякой твари, и что мы для того и подвизаемся в добре, чтобы обнаружить эти причины (логосы). Добродетели не имели бы никакого значения, если бы не ставили нас перед Богом. Добродетели помогают нам вскрыть логосы тварных вещей; к ним-же (мы) стремимсяради Слова, дающего им бытие. Это значит, что творения и созданы ради (познания) Христа, и следовательно, всё нужно видеть собранным во главе со Христом. 96 А это обнаружение логосов тварных вещей происходит путем добродетели потому, что добродетель очищает ум. Но Христа, который дает бытие – ведь всё создано Отцом из ничего через Сына во Св. Духе – и ради которого оно (бытие) и существует, и к которому оно обращено, – Его мы обретаем не путем добродетели, но в молитве. В последней, следовательно, мы имеем непосредственное восхождение к Богу, не через тварные вещи. Вся наша жизнь способствует открытию, изследованию и толкованию тварной природы, но только в отношении Христа требуется специальное делание, которое происходит напрямую, в молитве. Христос открывается и показывается нам в час молитвы. У нас, таким образом, имеется не опосредованное, но непосредственное откровение. Бог «в тяжестех его знаем есть» 97 , говорит Псалом. Для нас «крепости Господни», то есть наша сила, мощь нашей крепости, наш акрополь – это наш правитель ум, в котором мы можем обнаружить Христа. «Тяжести» – это духовный труд, и непосредственное откровение Бога молящемуся человеку. Хочешь опознать Бога? – Молись Ему напрямую. Молись, и Он с тобой заговорит. Какую надежду, радость и оптимизм придает это жизни! Состояние молитвы есть навык безстрастия, который с помощью наивысшей любви восхищает любомудренный ум на духовную высоту. [53] Здесь прп. Нил говорит, что естественное состояние молитвы устраивается божественной благодатью, это некое при(н)ятие, но это зависит от нашего устроения и образа мысли, а своим результатом оно имеет восхищение ума. Состояние молитвы есть навык безстрастия. Навык – значит привычка, а безстрастный – значит без страстей, без перемен и различных превращений, внутренне тихий и мирный. Любой навык создает некое увлечение, страсть, или интерес. Но здесь говорится о безстрастном навыке, который не вызывает никакого интереса, кроме того, чтоб находиться в душе. В прошлой главе мы говорили, что всё есть, по сути, и прежде всего некое знание. Но чтобы добродетель была полноценной, необходима также и другая составляющая, – молитва, которая есть навык безстрастия. Почему? Поскольку у человека есть склонность ко греху, то чтобы эту склонность преодолеть, – а она при этом мучает его, изнуряет, причиняет страдания, она его подлый враг, и в любую минуту готова совратить его так, что он даже не заметит, – нужна противоположная наклонность, которая тоже называется навык, но безстрастный. Склонность ко греху, к тлению имеет характер сладострастия, она хочешь-не хочешь затягивает человека. Но безстрастный навык не затягивает тебя. Коль скоро безстрастный, то не будоражит тебя, не тащит, не расшатывает, но ты сам желаешь его иметь, содержишь его по своему произволу, сейчас или на будущее. Итак, этот навык, как противоположный навыку греховному, есть в итоге притяжение к Богу. Навык настолько притягательный, что в некотором смысле вынуждает ум быть захваченным; впрочем, не всякий ум, а ум любомудренный, то есть опытный, сведущий, такой, который трудится найти животворящее Слово, который ищет откровения Христова. Итак, навык захватывает этот любомудренный ум на высоту, но духовную, а не (высоту) в пространстве, захватывает с помощью некоей высшей любви. Стало быть, против страсти, против греховного уклонения, у нас есть навык, который на самом деле есть притяжение; а также у нас есть другая страсть, которая безстрастна, – наивысшая любовь. Наивысшая любовь – есть ничто иное как страсть. Поскольку же прилагательное «безстрастный» несет в себе смысл недеяния, неназойливого вопрошания, то сразу становится ясно, что вся активность человека, и весь его интерес напрочь пропадает, и их место занимает наивысшая любовь, некая страсть наистрастная, неудержимая, – влечение к Богу. Эта наивысшая любовь, любовный эрос, это совершенное предание себя Богу делают любомудренный ум захваченным, и в этом акте он познаёт животворящий всё Логос, вмещает Его в себя и делает своим. Таким образом, состояние молитвы это не просто некая благодать, исходящая от Бога, но сам результат в виде безстрастного эротического влечения, желания и тяги к Богу. В отношении Бога человек только на одно (дело) способен, только к одной вещи он действительно может стремиться, всё прочее будет страстью. И эта единственная вещь есть безстрастие. Христианин не мертвец, не какое-то неподвижное и бездеятельное существо. Да, он мертв на страсти, но его путь к Богу весьма энергичный и напряженный. Следовательно, состояние молитвы – это не то, что устраивает сам верующий, но оно есть некая сила, некое деятельное состояние, некая энергия, напряжение, некое самовыбрасывание всего человека, который больше не может ни в чем устоять, кроме как любомудренно двигаться к желанному Богу. Состояние молитвы есть некое всецелое усилие, направленное к Богу. Когда любому другому усилию уже нет места. Итак, когда кто-либо проявляет внешнюю активность, то не может (настолько же) иметь и внутреннюю. Или, скажем, человек, который в отношениях с другими людьми ведет себя слишком настойчиво и претенциозно, – требует то одно, то другое, – большой вопрос, также ли он активен по отношению к Богу. Действующий (всецело) по Богу, к другим вещам мертв. Не только в том смысле, что они ему не интересны, но в смысле неспособности всецело этому отдаться, так как он не имеет с этим ничего общего, для всего чужд, от всего освобожден. Значит ли это, что он не приспособлен к реальности, не может чем-либо заинтересоваться и заняться? Конечно может, – ведь если бы у него не было способностей к земному, то не могло бы быть и к небесному. Если ты не можешь делать малого, на что способны все, то как сотворишь небесное? Но он сам себя делает неспособным: в некотором роде самооскопляется, как сказано – «есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного» 98 , и живет далее так, что его невозможно уже никуда применить, кроме как для Бога. Получается, что я имея силу, не применяю её; иссушаю её постом, своей незаинтересованностью (к вещам) делаюсь ко всему чужд. Могу жениться, но не женюсь. И так со всем прочим: я становлюсь неспособным не только насчет жены, но по отношению ко всему остальному. Женой ведь для меня может быть и богатство, и слава, для другого кого – чин, для третьего справедливость, для четвертого какая-то идея. Человек божий оскопляется для всего такого, у него внутри царит совершенное безстрастие. Если, допустим, у кого-то есть особенные природные достоинства, и он возжелает Господа, то ему придется оставить их в бездействии, потому что невозможно все успеть, иначе же он станет разрываться от планов, предаваться всему подряд. Если же что-то такое потребуются, то он поможет, только бы это было угодно самому Богу. Иначе – этим он только будет хоронить себя. Разумеется, что в общежительном монастыре каждый должен вносить свой обол, но это не противоречит вышесказанному. Когда ты не вносишь свою лепту, то как правило делаешь это из равнодушия, или по глупости, или из-за недостаточной сопряженности и единодушия с братией – в таком случае ты отрекаешься от своих прямых обязанностей перед общежитием. И это не безстрастие, а страстность. Когда тебе нужно работать, а ты строитель, то выложи себя в строительстве. Это нечто другое, нежели активность – это воздаяние должного, приношение своей лепты в общий жизненный организм. Если монастырь увидит, что твое приношение полезно, то может принять его, и даже возрастить, так чтобы твой талант не был зарыт в землю, и чтобы ты принес с него хотя бы один процент. 99 Если же твой талант в тягость Богу, тогда монастырь попросит тебя его бросить. Потому что только правильное использование своих достоинств ведет к безстрастию, тогда как пристрастие может быть в том, чтобы не приумножать своего таланта. Во всем присутствует логос тварных вещей, и путем добродетели ты можешь его познать. Приведем пример. Если у какого-то монаха есть дар к иконописанию, но он не хочет этим заниматься, то ему придется приложить себя в чем-то другом, но там он не преуспеет. Если же он займется этим (иконописью) в пределах нужд монастыря, то может сохранить (в этом) безстрастие. Но как только привнесет в свое дело страсть, то сразу же начнет скандалить с монастырем, потому что начнутся претензии, он захочет писать так, как ему нравится, как он видит. Когда он скажет Игумену – «нет, вот так буду писать эту икону, это современная техника» – то тем самым выпадет из чина монахов, и станет обыкновенным художником, будет жить по страстям. Тот же, кто приносит свой талант поскольку его об этом просят, возводит вокруг себя стену безстрастия, и удерживает свою душу устремленной к Богу. Но как только его приношение примет характер человеческий и станет пристрастным, он тотчас войдет в столкновение с окружающей средой, со Старцем, с братией; он начнет требовать других условий, комфорта, захочет выразить себя по-своему. Если он недалекого ума, то может просто писать копии, думая при этом, что делает нечто важное. Если же обладает некой изощренностью (ума), то может стать талантливым, а это сразу же приведет к стычкам. Поэтому ему лучше зарыть свой талант, – если только монастырь сам не предоставит ему свободно работать, видя, что его дар не мешает ему простираться умом к Богу. Во всяком случае, можно утверждать, что любое искусство или наука вступает в конфликт с возвышением ума (к Богу). Поэтому мы и говорим, что всё подлежит разумному руководству Старца. Желающему истинно молиться должно владычествовать не только над вожделением и гневом, но быть и вне всякой страстной мысли. [54] Какая чистота требуется от человека! Желание/вожделение – это когда мы хотим, чтобы нечто или некто обратилось к нам; а гнев/яростное начало 100 обращает нас на других. Гнев и вожделение – две самые сильнейшие силы души, которые производят, с одной стороны, выход человека из себя, а с другой, его восполнение себя другими. Желание обеспечивает наполнение (извне), а гнев/яростное начало – выход нашего Я, нашей души наружу, что делает ситуацию не безстрастной. 101 Но мы не должны иметь не только гнева и желаний, которые содержат в себе страсть и требуют активности, но даже всякой страстной мысли. Страстная мысль может и не слишком повлиять на тебя, но желание и гнев точно возобладают над тобой. Несмотря на это, нам не надо иметь даже страстной мысли. Поэтому прп. Нил продолжает: Любящий Бога всегда собеседует с Ним, как с Отцом, отвращаясь от всякой страстной мысли. [55] Если ты любишь Бога как своего отца, то будешь беседовать с ним каждый день, при этом избегая всего того, что таит в себе отклонение, страсть, какую-нибудь активную деятельность, которая всего тебя поглощает. Но только ли всякую страстную мысль не нужно иметь? Разумеется, что также и безстрастную, – как об этом в другом месте говорил преподобный, и как скажет еще ниже. Тем более должно отгонять страстную. Достигший безстрастия, тем самым не (обязательно) уже молится истинно. Ибо он может еще заниматься простыми 102 мыслями и развлекаться рассмотрением их, а поэтому быть весьма далеким от Бога. [56] Вот где уточнение прошлого параграфа. У меня, скажем, нет страстных мыслей, я стал безстрастным. И однако, даже теперь не обязательно, что я молюсь истинно, потому что могу иметь мысли простые или пустые. Например, я поражаюсь каким-нибудь природным пейзажем. Это не страстная, но все-таки некая простая мысль. У меня также могут быть мысли не ведущие к какой-то деятельности, простые, не требующие увлечения всего моего существа, но все-таки они либо посредством изображения их мастером по имени фантазия, либо через их переживание, либо через исполнение, либо же просто из-за занятия ими и воспоминания о них, – увлекают ум, он может уйти далеко от Бога, поскольку не может быть одновременно поглощен и одним, и другим. Конечно, ум может быть занят Богом, или простыми мыслями, но и в этом случае он не предается (молитве) полностью, о чем ведет речь прп. Нил. Следовательно, нужно всё подряд отобрать от ума. Человек должен жить ни на что не реагируя. 103 Есть только один, кто может входит в его дух – Господь. Вот какая жизнь превосходна, и она придает человеку величие, красоту и мощь. Если ум не окажется превыше созерцания телесного естества, то не узрел он еще совершенного места Божия. Ибо он может пребывать в ведении умопостигаемых, и от них подвергаться изменениям. [58] Это очень важный параграф, но мы не можем подробно на этом останавливаться, так как тут требуется отдельное исследование. Ум мыслит, и ум видит – «ум видит, ум слышит» 104 , то есть производит наблюдение при помощи телесных чувств, обрабатывает (полученную от них информацию) и мыслит соответственно. Фраза, что если ум не превзойдет созерцания телесного естества, то не узрел он еще совершенного места Божия – означает следующее: если ум не возделает в себе духовных органов чувств, так чтобы благодаря безстрастию и внутреннему созерцанию он бы узрел не только телесную природу (вещей), но и божественную, то не сможет он изнутри постичь Бога, Бог для него в некотором смысле останется неизвестным, в своем совершенном естестве. Разумеется, природа Бога непостижима, непричастна, но воспринимается, однако, через божественные энергии/действия. И, значит, если наш ум не превзойдет созерцание телесных природ, то не видать нам Бога (энергично) действующего, мы останемся далеко от того места, где Он действует. Однако возможно такое, когда ум пребывает в ведении умопостигаемых, то есть созерцает не только перстные вещи, но и духовные, умопостигаемые, но при этом задерживаясь на них он рассеивается, потому что чувствует веселие оттого, что это духовные, а не телесные вещи. Но оставаясь в пределах человека, – ведь и духовные вещи тоже в человеческих пределах, поскольку они тварные, – как он сможет постичь безпредельного/запредельного Бога? Чтобы Его познать, он не должен останавливаться ни на каком наслаждении, утешении, приобщении, но желать только нетварного Бога. Как есть множество телесных утешений, так существуют и различные духовные утешения, как, например, (созерцание) гармонии в природе, в музыке, или прекрасная молитва, или утешение и радость от добродетели и духовного общения. Если задержишься на этих духовных плодах, то потеряешь Бога. Поэтому не только на плотском, но и на духовном не медли, – поднимайся туда, где пребывает Бог. И далее прп. Нил продолжает: Молящийся в духе и истине чтит благоговейно Творца, не [исходя] от тварей, но [исходя] от Него Самого воспевает Его. [60] Кто-нибудь может постигать Творца, славить и возвеличивать Его, находя повод для этого в тварном мире. Но знание и слава Божия, происходящая от тварных вещей несовершенна. Поэтому молящийся в духе и истине чтит благоговейно Творца, не [исходя] от тварей, то есть черпает знание, ликование, и откровение Божие из созерцания, воспевая Бога напрямую. Если желаешь молиться, то тебе нужен Бог, дарующий молитву молящемуся. 105 Поэтому призывай Его, говоря: Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое 106 , то есть Святой Дух и Единородный Сын Твой. Ибо так научил [нас Господь], говоря: Отцу должно поклоняться в духе и истине. 107 [59] Если хочешь молиться, то ты нуждаешься в помощи Божией, потому что Он дает молитву молящемуся. Прп. Нил толкует здесь фразу – в духе и истине поклоняться Отцу, а также говорит, как он понимает и лично проживает сказанное – да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое. Имя – это Св. Дух, поскольку Бог есть дух; а царствие Христово – есть сам Христос, тело Христово, и все мы вместе составляем царствие. Ибо так научил [нас Господь], говоря: Отцу должно поклоняться в духе и истине. Когда он говорит, что в духе и истине должно покланяться Отцу, то подразумевает, что во Св. Духе через Единородного Сына должно поклоняться и возсылать молитвы и хваления Отцу. Когда ум твой, [возжигаемый] пылкой любовью к Богу, постепенно отрешается от плоти и отвращается от всех мыслей, исходящих от чувства, памяти или телесного состава, и в то же время становится преисполненным благоговения и радости, тогда считай, что ты приблизился к пределам молитвы. [62] Когда ты поймешь, что наконец начал молиться согласно условиям и правилам молитвы? То есть, когда ты поймешь, что твой ум начал молиться Богу, и это не просто попытка куда-то его направить? Ты поймешь это, когда, во-первых, твой ум будет полон великой любви к Богу; во-вторых, когда он потихоньку будет удаляться от целокупной нашей жизни, то есть когда ум перестает воспринимать чувственный мір и заботиться о плоти, настолько, будто он покинул тело, вышел из него и поднялся туда наверх, где неизменно пребывает с Богом; в-третьих, когда он обретет навык мгновенно изгонять всякий помысел, приходящий извне. Конечно, помысел может находиться и внутри нас, это может быть нечто, связанное с нашими страстями, желаниями, но и это – внешнее по отношению к жизни ума, ведь он уже отделился от нашего тела, от всей нашей жизни, он ощущает себя чуждым ко всему, что имеет отношение к повседневности. И в-четвертых, когда наш ум полон от радости и благоговения к Богу, то есть полон от ощущения величия Божия и нашей малости, от чего он падает ниц пред Господом. Когда у нас есть всё это, тогда, значит, мы начали молиться Богу. Иначе же, мы можем умолять Бога, говорить Ему о наших бедах, пожеланиях, но всё это не соединяет нас с Ним, но лишь делает нас коленопреклоненными просителями Его любви. Святой Дух, сочувствуя нашей немощи, посещает нас, даже если мы нечисты; и если Он находит, что с любовью к истине ум молится только Ему, то нисходит на него и разгоняет всю фалангу обступивших его помыслов и помышлений, обращая его к рачению духовной молитвы. [63] Св. Дух, говорит, даже когда мы немощны и нечисты, не оставляет нас, – потому что как еще могли бы мы когда-нибудь достигнуть духовного состояния, если бы не Св. Дух? Неочищенный христианин и неочищенный некрещеный человек тем и различаются: второй не имеет Духа, а первый имеет. Всё дело в том, что Дух когда мы нечисты, и когда не стремимся к этому, не может действовать, но он есть (у нас), мы получили его: «прияхом Духа Святаго». 108 Когда же мы ищем чистоты, то Он приходит, сочувствуя нашей немощи. Поскольку Св. Дух очень хорошо знает «создание наше», 109 сколь немощен наш телесный состав, что мы от природы уклоняемся на грех – то сострадает вместе с нами, и, хотя мы нечисты, нисходит к нам. Если же видит, что мы молимся с любовью к истине, тогда находит на наш ум, соединяется с нами, и тогда ум может начать духовное делание. Что значит с любовью к истине? Это наречие 110 подразумевает, верим ли мы в то, что говорим Св. Духу. Потому что, если мы говорим – «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя», а сердце пребывает в каком-то желании, или устремлении, или направлено к како-либо цели, или еще к какой слабости, иначе говоря, если мы разбрасываемся туда-сюда, то Св. Дух удаляется, видя, что у нас нет никакого настроя избавляться от нечистоты, от своего Я; ведь нечистый по преимуществу – это сам я, каждый из нас. Но когда Он увидит, что мы воистину ищем Бога, и ради него презираем всякое наше, нечистое и человеческое, всякое земное и чувственное, и даже всякое духовное нечто, всякое ощущение, утешение и сласть, будь это хоть доброе наслаждение чувств, или сверхчувственное, – тогда Он нисходит на наш ум. Превосходно такое ведение, – знай, что когда ты любовноистинный, то сразу же приходит Господь. Эту любовь по истине можно усмотреть в нашей жизни и в глубинах души – о чем стенает душа, чего желает она в час мольбы? Когда Св. Дух низойдет на ум, то изгоняет вон всю фалангу помыслов и помышлений, которые его обуревают, и обращают его к рачению духовной молитвы, – потому что он еще не способен к рачению самого Бога. В предыдущем параграфе прп. Нил говорил, что человек начинает творить настоящую молитву когда видит внутри себя великую любовь к Богу. Но мы, сколько бы не отрекались и не презирали самих себя, всё равно еще перемешаны со своим Я, со своими грехами и со своей перстностью, то есть в глубине (души) любим их. Поэтому прп. Нил сперва постепенно возводит нас крачению духовной молитвы, – так, чтобы духовная молитва в свою очередь привела нас к соединению со Св. Духом, а Он очистил бы нас и привел бы всё в надлежащий порядок, о котором было сказано в самом начале. Тогда как прочие производят в душе помыслы, мысли и представления, пользуясь изменениями тела, Господь делает противоположное: Он входит в сам ум и влагает в него ведение о тех вещах, какие Ему угодны; посредством же ума Он унимает и невоздержанность тела. [64] У нас есть единственный и надежнейший учитель – сам Господь, но есть и другие учителя, которые могут влиять на нашу жизнь. Многие из них посредством изменения тела производят в нашем уме помыслы, помышления и представления, то есть всё то, что мы с помощью умных чувств наблюдаем по жизни, с чем смешиваемся, возимся, работаем и живем. Но Господь действует по-другому. Он не изменяет тело, но самолично входит в ум и открывает нам то, что считает нужным, исходя из нашей способности вместить и нашего расположения. Он открывает нам то, чего мы сами желаем, и настолько, насколько мы можем вместить. Таким образом, через главенство и водительство ума Он ослабляет всякое воздействие тела, и жизнь наша изменяется. Никто не может избежать упрека, когда при любви к истинной молитве человек впадает в гнев или памятозлобие. Ибо такой человек уподобляется тому, кто желает быть зорким и повреждает собственные очи. [65] Автор снова возвращается к отношениям с людьми, из-за их великой важности: тот, кто имеет рачение к истинной молитве, но при этом впадает в гнев или памятозлобие – достоин порицания. Он уподобляется тому, кто хочет иметь хорошее зрение, но сам же нарушает сбалансированность взгляда. Кто не смотрит прямо и спокойно, тот не может хорошо видеть. Такому уподобляется тот, кто хочет заниматься молитвой, и не сохраняет добрых отношений с людьми, не стараясь изо всех сил отречься от своего Я. Если желаешь молиться, не делай ничего противоположного молитве, дабы Бог, приблизившись [к тебе], сопутешествовал с тобой. [66] Если хочешь чтобы Бог был твоим учителем и спутником на молитве, не делай ничего противного молитве. По-видимому, этот параграф предостерегает нас в том, что касается, главным образом, отношений с людьми, так как нас разрушают страсти и противление ближним. Первое, – страсти, нас разделяют с самим собой, а второе – с людьми, в результате чего мы не имеем мира и не можем молиться. Молясь, не облекай в самом себе Божество в зримые формы, и не позволяй, чтобы ум твой (вообще) сообразовывался с какой-либо формой, но приступай к Нематериальному нематериально, и постигнешь. [67] Часто, на молитве мы желаем видеть Бога, и поскольку не видим (Его), то включаем фантазию, или позволяем уму мыслить и фантазировать, чтобы он ощутил и попытался увидеть Бога. Никогда, говорит, не изображай в уме божественное, потому что так ты только всё испортишь. Божественное откроется тебе если будешь мыслить нематериально, потому что Бог нематериален. Никогда не воображай Бога, говори с Ним исключительно вне материи, оставь уму помнить о Нем, но ничего другого не думать. Постараемся и мы последовать прп. Нилу, особенно налегая на молитву, особенно ночью, но если есть силы, то и после Литургии, и вечером после Повечерия. Будем произносить молитву легко и просто. Если не клонит в сон, то сидя. Если засыпаем, то стоя неподвижно, или прогуливаясь, или делая поклоны – чтоб душе было удобно говорить молитву устами или умом. Помешаем нашему разсудку, помышлению ходить туда-сюда. Пусть ум вращается в молитве, а воление всецело и плотно укреплено в «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго». Воление – это то, что усиливает наше делание, оно помогает поменять позу или слова молитвы, это некая сила, которая должна нас подвигать полностью предаваться Богу. Будем избегать всего, что нас обременяет, безпокоит или пугает, потому что там нет Бога. Будем настаивать (в молитве) только на памяти Божией, не более. (То есть) не будем искать утешений, наслаждений, созерцаний, иначе запутаемся и впадем в прелесть. Всё это мы можем делать, – лишь бы нас не волновало, что делают другие, – работать, молиться, жертвовать собой, если это понадобится, и ничего другого. Если нас волнует, как там дела у других, то мы сами никуда не продвинемся. Если будем слушать Старца, то увидим, как вознаградит Господь нас лично, и как весь наш дом станет «домом Ефрафовым». 111 И «Фавор и Ермон о имени Твоем возрадуются». 112 Живя так, мы дадим душе скользить свободно и достигнуть туда, куда нам угодно. Предоставим самому Богу обрадовать нас той радостью, которую мы так долго ждали и не получали. Тогда мы увидим, что никто так не сострадает, не соболезнует, не выручает нас как сам Бог. Он и наполнит нашу душу. § 5 Сегодня мы празднуем Преображение Господне. Это один из самых любимых праздников у монахов, а само событие преображения – одно из самых трогательных событий в жизни Господа, и которое имеет особенное отношение к монашеской жизни. Потому-то и существует столько монастырей по всему міру, посвященных Преображению, а множество писаний Отцов-мистиков толкуют смысл этого события. Преображение – это не столько некое событие, о котором можно разсуждать, сколько жизненный опыт, который можно обрести, так как это некое изменение, превращение, происходящее не со Христом, а с человеком, видящим преображенного Господа. Следовательно, преображение нельзя видеть или изучать, но надо испытать, то есть пережить его, – тогда это переживание обретает некое чувственное измерение, по смыслу особенно сходное со зрением. Но продолжим чтение прп. Нила Постника, О молитве, потому что преображение только через молитву и в молитве может произойти. Поскольку молитва самая главная часть нашей жизни, то если мы молчим о ней, значит мы либо мертвы, либо дремлем и скоро умрем. И наоборот, если мы говорим о молитве, есть надежда, что когда-либо наша душа воспрянет от сна, и выберется из самообольщения, в котором живет. Воистину, без молитвы мы только страдаем, и наше страдание – это некое лишение, совершенный недостаток, несчастье по жизни, потому что без молитвы невозможно чтобы Бог существовал для нас, а значит, нет ни наполнения (жизнью), ни радости. Всё происходящее с человеком немолящимся – ложно, иллюзорно, имеет лишь образ существования, без реальной основы. Но если мы будем часто беседовать о молитве, то есть вероятность, что какое-нибудь семя западет в сердце, укоренится и даст плод, в зависимости от почвы, какую найдет: «иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать». 113 Продолжим чтение: Стой на страже своей 114 охраняя ум свой от мыслей во время молитвы, дабы исполнить прошение и быть незыблемым в собственном покое, а также чтобы Сочувствующий неведующим и тебя посетил, – тогда и получишь преславнейший дар молитвы. [70] Начало фразы – стой на страже своей – вероятно из известного пророчества Аввакума, песнь которого мы поем на Утрени. Стража – это высокая сторожевая башня, на которую взбираются и наблюдают, караулят, не появится ли кто. Смотритель хорошо с нее видит и слышит, готовый тотчас доложить об этом тем, кто его поставил. Итак, «стража», караульный на посте, от глагола со значением стеречь, хранить, соблюдать, – имеет смысл видящего и слышащего, замечающего и охраняющего. Стой на своем посту, говорит прп. Нил, как ученики на горе Фавор, когда увидели Христа, изменившегося в таинственном событии преображения. Таинственным, говорю, – поскольку они нечто увидели. На самом деле, преображение произошло в очах их души, и вызвано явлением изначального сияния и славы Господней, то есть энергийным излучением самой природы Божества. Божество Господа, которое скрывалось под покровом плоти, на мгновение просияло в глазах учеников, то есть в тот момент они увидели сияние, которого ни до, ни после не замечали. Стой на страже своей. Понадобится особая зона, чтобы кто-либо мог увидеть преображенного Господа, зона, которая изменит и самого человека. Об этом еще будет идти речь. Фраза «стой на страже своей» определяет для пророка, – а значит, и для монаха, потому что монах – это тоже пророк, – его положение: место его молитвы – именно это есть «стража», и любое вообще место может для него что-то значить, насколько становится стражей, местом молитвы. Охраняй ум свой от мыслей во время молитвы. То есть не высматривай по сторонам какого-нибудь преображенного (человека), а следи за своим умом, храни свой ум, потому что там и должно произойти это изменение, там твоя проблема, там разыгрывается драма твоего преображения. Пока ты стоишь на молитве, храни ум от всякой мысли, чтоб он оставался совершенно чист, пуст, без содержания. Иначе, содержимое ума целиком займет тебя, и ты не сможешь ни оторваться, ни выйти из него наружу, потому что ты любишь это, оно твое; ты не сможешь даже стать выше этого (содержимого твоего ума), потому что это и есть твоя мера, а находясь в пределах своей меры, мы себя можем очень удобно чувствовать. Поэтому храни ум свой от мыслей. ...Дабы исполнить прошение и быть незыблемым в собственном покое. Цель хранения ума в том, чтобы исполнить задачу – дело молитвы, и чтобы оказаться в надлежащем для тебя покое. Без сомнения, прошение 115 – следует за покоем, но здесь поставлено впереди, потому что указывает на произволение человека, за которым как-бы и следует покой, то есть вся вообще атмосфера, в которой должен пребывать монах, когда собирается помолиться. Человек же нервный, занятой, раздерганный потоками ума – не может по-настоящему помолиться, его молитва будет нечто сугубо человеческое и телесное. Итак, следи за своим умом, чтобы добиться того, ради чего начал (дело молитвы), и чтобы обустроить внутри себя свою тишину. Следовательно, стража молящегося – это его собственная тишина 116 , а значит и место, и образ (действия) 117 . Как царствие небесное, где Господь становится виден «лицом к лицу» 118 есть и место и нрав, также и здесь, хранение ума есть место, где обретается наша тишина, невозмутимость, совершенное отсутствие образов и движений. Наша родная тишина – это не простое успокоение, так как некий покой может быть результатом исполнения какого-либо желания или надежды, которая начинает появляться на горизонте реальности. Речь не об этом, но о такой тишине, которая является результатом опустошения от всех смыслов и перипетий 119 жизни. Но для чего нужно добиваться тишины ума? Чтобы заниматься молитвой? Нет, молитва – это сама твоя установка. Или, может быть, чтобы сидеть в этой своей тишине? Нет, и не это, – потому что это (- тишина) просто следствие, это сама атмосфера, место и образ 120 ума. Тогда зачем? Установление своей стражи, то есть заключение внутри ума, внутри самого себя – преследует другую цель: это ожидание и встреча некоего лица, особенного, которое войдя внутрь меня изменяет мой ум и делает меня видящим, как об этом говорится далее – чтобы Сочувствующий неведующим и тебя посетил. Итак, тишина, покой – это, во-первых, последствие моего избавления от всякого содержания 121 ; во-вторых, это плод сердца, желающего исполнить свое моление, свою молитву, – когда я хочу помолиться, то сначала успокаиваюсь; и в-третьих, что самое главное, тишина производится от знания, что и меня посетит Тот, кто сочувствует неведующим, то есть сам Бог. Обратите внимание на это место – чтобы Сочувствующий неведующим и тебя посетил. Здесь подобрано каждое слово, до мелочей. До этого автор употреблял причастия, инфинитивы, но не «чтобы». Он вставляет его только теперь, чтобы уверить тебя, что Тот обязательно войдет в твою жизнь, если ты будешь хранить ум. Иначе говоря, Божье посещение – это естественное следствие хранения ума. Таким образом прп. Нил изгоняет смятение, отчаяние, разочарование, и привносит покой, происходящий от веры и надежды, от уверенности и даже гарантии, что посещение – это дело самого Бога, что Он сам устроит это в конце концов в моем сердце. Нам это вроде бы не безызвестно, но насчет себя мы этого отрицаемся, когда пытаемся опустошить ум. Поэтому все наши усилия рушатся, а молитвы остаются без плода. Только не разсуждающий 122 (в себе), убежденный, крепко верующий, – «если будете иметь веру и не усомнитесь», как говорит Евангелие, 123 – может получить просимое. Эта крепость веры сводится к моей личной уверенности, что будучи опустошенным (от всего прочего), я обязательно получу взамен Бога. Если у меня нет такой уверенности, если я приступаю к молитве без надежды, не будучи уверен, что случится изменение, что я смогу достигнуть своего собственного преображения, – то нет шансов, что в меня войдет эта энергия, это переживание, это терзание. Говорю терзание, 124 так как это нечто, что со мной произойдет от Бога. Это некое страдание, которое не от меня, оно исходит не от моего нутра, а из недр самого Бога, который входит в мое сердце. Чтобы Сочувствующий неведующим и тебя посетил. Неведующий – это каждый, кто не имеет личного опыта преображения, – таков целиком слеп и целиком находится во тьме неведения. Но Господь находит его, является ему, открывается неведующим, причем в то время, когда сами они не знают, что (таким образом) ищут Господа. Кто хранит свой ум от помышлений, тот может достигнуть такого состояния, что сам не понимает, что (тем самым) он ищет Господа, а Господь является тому, кто Его не знает и не просит. Но поскольку я невежда, Господь сострадает мне, то есть буквально страдает вместе со мной, что я его не знаю. Почему? Сострадает, потому что не может вмешаться в мое состояние, в мое воление, 125 не может действовать без моей воли, ведь я сам должен стремиться к посещению. Сострадает, поскольку видит мое невежество, мою полную нищету и ослепление, при том, что я могу думать о себе, как об имеющем много света. Сострадает, в итоге, постоянно, моему неведению, постоянно ходит со мной и громко плачет и рыдает, чтобы настал наконец момент, когда можно было бы посетить меня, или, лучше сказать, ворваться в мой дух 126 и захватить его, обрести там господство, – для того, чтобы изменение стало возможным. Мне не надо Его упрашивать, не надо переубеждать, заставлять, не надо пытаться добиваться того, чтоб неслышащий меня услышал, и невидящий увидел – ведь Он непрестанно сострадает мне. В чем же тогда дело, почему я остаюсь невеждой? Проблема в самой моей душе. Я не вижу, потому что сам не хочу. Не слышу, потому что сам не желаю. Как только я того пожелаю, Он сделает это, и вместо сострадающего станет сорадующимся, Ему больше не надо будет переживать мое неведение, а неведение – это страшное испытание гневательной части души, и вместо сострадания этой болезни неведения Он войдет внутрь меня и даст мне испытать новую, теперь уже духовную, страсть ведения и просветления. Тогда и получишь преславнейший дар молитвы. Тогда я обязательно получу то, чего желал, причем получу это даром. Не надо думать, будто Господь сперва ждет от нас нечто существенное, чтобы взамен дать нам желаемое. У Бога нет обмена: от меня Он не просит воздаяния (платы), и сам не воздает за мой дар. Он первый приносит мне свой дар. Я могу только ответить на него, воздать за Его дар, – будь то благодарение, или более усердная духовная жизнь, или приношение от моих способностей, которые тоже, на самом деле, принадлежат Ему. И этот дар будет настолько великим и ярким, настолько животворящим и непосредственным, – оттого он и назван здесь преславнейшим, что наделит меня и славой. Но прежде всего этот дар славен и преславен, потому что является проявлением божественной энергии, а значит делает нас соучастниками божественной жизни, и нет ничего более преславного. Теперь вы понимаете, что и этим словом «дар» прп. Нил хочет подчеркнуть ту легкость и непринужденность, с которой нам дается молитва, а также то, что это есть условие нашей возможности принести что-то впоследствии Богу. Потому что для воздаяния Богу за Его дар, я должен сперва получить этот дар. И только после того, как я получу дар, я могу наконец увидеть его, понять, познать, потрогать, узнать, что от меня хочет Бог, что я могу и что должен Ему дать. Иначе же, я подвизаюсь до устали, истекаю кровью, но нимало не достигаю Бога, потому что все эти мои действия не суть воздаяния, а только человеческие потуги и человеческие подачки. Но все человеческое так и остается в человеческих пределах. Тогда как приятие дара молитвы помогает мне продвинуться дальше в богообщении. Прп. Нил, как видно, не просто некий делатель молитвы, который настаивает на определенном способе делания; он дает нам не метод молитвы, но показывает сам дух её, речь идет о том, как кто-либо должен мыслить и жить, чтобы Св. Дух мог вдунуть в него дыхание молитвы. Только это ведь и требуется, потому что Бог не нуждается в наших тщетных словах, мыслях, чувствах, и даже в цветении наших сердец, – Он желает только того, что сам же и вложил в нас, что принадлежит Ему самому, что сам Он признает (как свое). И то, что Он дает нам, то, что мы берем от Него, то, что Ему принадлежит, – мы снова возвращаем Ему. Видите, даже в этой главке молитва это не просто диалог с Богом, но само состояние молящегося человека, то, что называется словом «трезвение». Молитвенник – это не тот, кто собирается говорить с Богом и наполняет ум мыслями: что я Ему скажу? – попрошу об одном, поблагодарю за другое, прославлю за солнце и звезды небесные... Предстать перед Богом для молитвы – значит приготовиться видеть и слышать, быть готовым к приятию, хранить дух всецело свободным и неразвлеченным, бодрым, легким и готовым ждать Господа. Итак, вот какова молитва преподобного: молитва любви, привязанности, так называемая «умная молитва», молитва соединения с Богом. Потому, храни ум от всякого помышления. Мысль должна быть совершенно свободна (очищена), чтобы ум был ничем не заполнен. Когда же ты думаешь, что сказать, то приводишь душу в движение, и ты тогда не спокоен, а активен. Когда у тебя какие-то проблемы, нервное напряжение, безпокойство или радость, то ты неспокоен. Поэтому и надо постараться успокоиться, чтобы помолиться: дух, душа, тело – всё должно быть в покое, ничего не должно забирать твои духовные силы, поглощать, отвлекать, безпокоить или радовать, молись насколько возможно тихо и спокойно. Некоторые пытаются произвести трогательные чувства, слезы, ощутить Бога, тогда как другие, напротив, зажимаются. Нет, нужно совершенно успокоиться. Имей в виду и следующее: приятие (дара) не есть нечто постоянное; хотя тут и возможна некоторая устойчивость, но смысл в другом – вот сейчас, когда ты сел на молитву, сейчас ты и получишь дар, сейчас Господь тебя просветит, сейчас тебя посетит, сейчас тебя одухотворит. Следовательно, молитва не просто диалог, но встреча, свидание, страшное приближение Бога, которое дает тебе ощутить сам Бог. Ее цель – само приятие дара, а не то, чтоб сказать Богу, что я хочу, и что меня занимает. Требуется как раз обратное: чтобы я не имел, ни что сказать, ни желал чего-либо просить. Ведь если я имею что-либо сказать, то значит не чаю самого Бога, но ожидаю получения просимого; в тот момент я жду просимого вместо самого Бога, который ведь уже дал, и всегда будет раздавать дары. Итак, я сижу спокойно-преспокойно, и жду когда Господь даст мне свой дар. В следующем параграфе прп. Нил повторяет те же мысли, чтобы наш тучный ум смог лучше понять. Ты не сможешь чисто молиться, если поглощен материальными вещами и взбудоражен постоянными заботами. Ибо молитва есть отрешение от помышлений. [71] Что значит чисто? Известно, что есть чистая молитва, как последняя стадия духовной молитвы, то есть та молитва, которая превосходит телесные пределы и достигает пределов духовных. Такая молитва есть некое изступление, некий божественный захват, некое возведение человеческого духа на крыльях самого Бога в область царствия небесного. Но здесь речь идет о чистой в смысле подготовительной: это как бы прихожая, где человек старается привлечь благодать божию. Прилагательное «чистый» происходит от глагола чистить, в смысле убирать(ся); и обхаживать кого-либо. Ты, например, ждешь меня в гости и желаешь мне угодить, – что будешь делать? Ты приводишь дом в порядок, чтобы понравилось мне, ведь если мне не понравится, то я уйду. Ты украшаешь комнату, приносишь туда нечто, что нравится мне. А значит убираешь то, что мне неприятно, что мне мешает. Ты освобождаешь место, так что оно становится открытым и готовым меня принять. Итак, «убрать дом, потому что жду гостя» – значит освободить его от всего лишнего, приготовиться для приема. И одно дело, – когда мы ждем Бога, предоставить Ему (всё) свободное пространство, и другое – просто дать поместиться в некоем забитом помещении. Следовательно, смысл фразы «ты не сможешь чисто молиться» таков: не сможешь чисто молиться, во-первых, когда твой ум, твой дух не пуст, не свободен чтобы Господу можно было войти. Таким образом чистая молитва – это молитва без помышлений, – не только греховных или страстных мыслей, но та молитва, которая творится когда ум совершенно пуст, не заполнен, приведен в порядок и готов принять Господа. Как про кого-нибудь говорят, что он имеет открытое сердце, готовое вместить весь мир, так и ум должен быть открыт чтобы вместить всего Господа. Во-вторых, ты не сможешь чисто молиться, когда тебя опутывают заботы о материальном, когда ты ввязываешься в разные земные (мирские) дела, и тебя постоянно сотрясают разные хлопоты, ведь материальные вещи и заботы поглощают тебя, делаются твоим существом. Тогда сколько бы ты не вопил, сколько бы не делал земных поклонов и четок – твоя молитва будет как молитва служителей Ваала, которая не была услышана, не была чиста, 127 и если Бог посетил бы тебя в тот момент, то спросил бы: «у тебя же есть, что поесть, зачем еще Я тебе нужен?». Но что значит поглощен материальными вещами? 128 «Дело» – от делать, то есть это нечто, чему мы сами даем существование, сами приводим в действие, это результат нашего действия, нашей активности. Следовательно, поглощен материальными вещами/делами означает, что твой ум и сердце заняты чем-то, что привносит в твою жизнь смысл, наполняет содержанием, достоинством. Это значит, что ты вдаешься в это, хочешь в этом преуспеть. Например, какой-нибудь студент учится, и хочет получить диплом. Получение диплома есть мое «дело», я в это вкладываюсь, потому что надеюсь, что это пойдет мне на пользу. Я трачу свои силы, чтобы получить диплом, а значит эта энергия меня поглощает. Но прп. Нил говорит, чтобы не существовало ничего такого, что бы могло иметь для меня значение, к чему бы я тянулся. Видите, какой нужен покой? Потому что когда меня что-то волнует, когда я собираюсь помолиться, значит в этом и есть мой интерес, мое дело, и мой ум этим поглощен. Итак, когда ты впутываешься в разные дела, которые тебя захватывают, или когда просто некий водоворот событий кружит возле тебя, то ты уж точно не сможешь молиться, так как внешний шум тебя достанет, волна долетит и до тебя. Поэтому все внешние дела, жизненные условия необходимо привести в порядок. Тем более, когда эти «дела» входят внутрь тебя и становятся заботой. 129 Всякая забота есть обмирщение, суетство, нечто противопоставленное Богу. Когда же заботы становятся постоянными, и тем более, если они переворачивают тебя, завладевают тобой, безпокоят, когда ты думаешь, что на тебе ответственность, или ты годишься, чтоб урегулировать или исправить то или другое дело, или берешь дела на себя, там хочешь исправить, здесь отчитаться, здесь высказать свое мнение и т.п. – тогда Бог для тебя не существует. Сначала все идолы, как внутри тебя, так и снаружи, должны прекратить свое существование, погаснуть, освободить всё полностью, чтобы твоя молитва могла быть чистой, и тогда уже в тебя сможет войти Бог. «Дело» и «забота» – чем отличаются? Первое – есть применение человеком своих сил, а второе – занятость внутри себя, внутреннее бурление. Следовательно, когда мое сердце трепещет, разжигается, пленяется заботами подолгу, мучается чем-то, когда мое Я куда-то направлено, то это и есть моя забота. Однако, мне не следует иметь ни дел, ни забот. Я должен быть от всего этого свободен, чтобы поработиться Богу. Молитва есть отрешение от помышлений. Наши земные дела и заботы связаны с нашими помышлениями, с содержимым нашего ума, они неким образом сразу задевают наше мышление, тогда как молитва – есть отрешение от помышлений. Имея помышления – не можешь молиться, сперва их нужно отложить. Но как отложить, и как бросить их, если так много всего, чем ты занят, и всё это отражается в твоем уме. После того как прп. Нил объяснил нам, что есть стража, далее он сказал, что цель стражи не та, чтоб я сам добивался встретить Христа. Цель стражи чтобы мне удалось, оставаясь при этом пустым, сказать самому Христу, который всегда рядом и состраждет мне: «Давай, приходи, я даю тебе войти в меня», будучи полностью уверенным, что это произойдет. Далее, преподобный указывает на внешнюю и внутреннюю свободу, которую мы должны иметь, чтобы мы смогли отложить помышления, и сотворить молитву. Он говорит: Не может связанный бежать; и ум, рабски служащий страсти, не может зреть место духовной молитвы. [72] Здесь прп. Нил дополняет и приводит доказательство сказанного в предыдущем параграфе. Дела и заботы, занятость ума и помышления – суть рабство, путы. Но связанный не может бежать, а значит и ты не можешь молиться, имея помышления. Существительное «забота» главным образом подходит для характеристики раздражи- тельной и вожделевательной частей души, но здесь преподобный относит его к разумной. Страсть – есть забота ума, поток, увлекающий его вовне; это также мысль, мышление, некая сила в человеческом уме. Есть разные страсти, но здесь говорится об умственных страстях. Страсть может быть не греховной, чистой, но всё же она сильна и увлекает ум. Вместо опустошения ума, которое способно вбирать в себя Господа, страсть, наоборот, удаляет Господа, так как заполняет ум чуждыми вещами. Страсть, получается, это не отложение помышлений, а отложение Бога. «Зреть», которое мы встречаем в этой фразе: (ум) не может зреть место духовной молитвы – имеет прежде всего смысл утешения. Глаголы «видеть», «зреть» содержат в себе значение вкушать (нечто), прочувствовать внутри, усладиться неким весельем, неким радостным обладанием. Видеть Бога – значит в полноте насладиться 130 Богом. Следовательно, никак не получится усладиться, преисполниться от духовной молитвы, – речь идет, разумеется, не о словах, которые произношу я, а о молении во мне Св. Духа, – если мой ум работает какой-либо страсти. Зреть место духовной молитвы. Прп. Нил соотносит духовную молитву с неким местом, потому что хочешь-не хочешь, но человек обо всем мыслит в некоем пространственном измерении, которое помогает понять. Мы в основном, конечно, имеем дело с измерением по ширине, то есть ощущаем сам тот простор, в котором мы живем. Потому и землю, которая имеет сферическую форму, мы видим как плоскую и растянутую по горизонтали. Мы всё ощущаем протяженным, потому что так понимаем лучше. Даже когда мы хотим ответить на саму любовь Божию, мы раскрываемся для нее в объятиях. Поэтому и глубину нахождения (на нас) и вселения в нас Св. Духа, прп. Нил передает с помощью значения места. Этой фразой – не может зреть место духовной молитвы – он подчеркивает, что ты даже не сможешь достичь того места, где творится молитва, не сможешь даже начать духовную молитву, если твой ум работает какой-либо страсти. Когда, наконец, ум начинает чисто и безстрастно молиться, тогда бесы нападают на него уже не слева, а справа. [73] Когда, говорит прп. Нил, твой ум освободится от помышлений и от страстей, тогда бесы нападают на тебя справа. Когда они подходят слева, то тебе ясно, что там лукавый и ты просто говоришь: «отойди от Меня, сатана». 131 Но когда это приходит справа, одновременно с чувством безпокойства и смятения, – в тот самый момент, когда, например, ты хочешь помолиться, или почитать, то что тогда делать? Здесь глагол «молиться» имеет значение развертывания и обращения, направленности и восхождения ума к Богу, о котором шла речь в начале глав. Наречие чисто относится здесь к умной сфере. Когда ум чист? Когда он готов, уготовлен, не заполнен никаким содержанием, и чает Господа. После того как ум освободился от всякого чуждого состава, и пригоден теперь только для Бога, – а Бог приходит только в свободные сердца, чтобы заполнить их, ведь Он Бог-ревнитель 132 , Он не терпит, если найдет там нечто другое, будь то дело или лицо, – тут мы добираемся до наречия «безстрастно», которое есть результат от «чисто». Безстрастно значит без страсти, без склонности, без напряжения и разворота, а значит без стремительной направленности к чему-то; ум остается недвижим, бездеятелен и безучастен, безстрастный и спокойный, чтобы Господь смог придти и соединиться с ним. Здесь прп. Нил имеет в виду удачное соединение трех в одно – ум, воля и желание – чтобы в результате ум, став простым, смог бы соединиться с простым Богом. Итак, ум должен быть пуст, и прежде всего не отягощен со стороны яростной и желательной частей души. Почему? Потому что из яростной привносятся разные темы, чувства, знания, взгляды, мнения; а из желательной идет некая активность, то есть энергия, которая нас куда-то разворачивает, уклоняет. Значит, необходимо внимание к уму и заключение, то есть ограничение и запирание воли и желаний внутри ума, либо вообще исключение их вовне. Удержание их совне как бы хранит девственность ума, чтобы он мог войти в общение с Богом. Запирание волевого и желательного начал, их подчинение уму делает их связанными и выведенными из строя. Таким образом, приходим к первоначальному смыслу: три перестают быть, троякость 133 человеческого состава отменяется, и ум, наконец, может молиться. Поскольку же, теперь ты стал сосудом для вселения благодати Господа, сострадающего неведующим, бесы находят другой способ посмеяться над тобой, как бы подходящий сострадательному Богу. Как есть родная тишина ума, так есть и неродная, которая происходит от лжи лукавых бесов и приходит справа. Что же они делают? Они подставляют ему славу Божию и принимают вид чего-либо угодного чувству, так что ему кажется, будто он уже совершенно достиг цели молитвы. [73] Главный смысл глагола «подставлять» (здесь) – вкладывать, предлагать кому-то нечто, советовать, побуждать, делать так, чтоб он сам этого захотел, возжелал, попросил. Следовательно, подставляют ему славу Божию и принимают вид чего-либо – означает, что бесы подсовывают нам, показывают, как бы преподносят на блюдечке славу Божью, в каком-нибудь образе, уверяя нас, что это чистая правда, и мы этого достигли. Прп. Нил использует слово «подставлять», чтобы указать на тайную, притворную и лживую деятельность бесов. То есть за внешним видом кроется нечто совсем другое – оно имеет умную природу, и оно от сатаны. Но присмотревшись повнимательней, мы увидим, что святой отец не столько хочет здесь наглядно показать нам сатанинский образ действия (в целом), сколько указать на отправную точку, (с которой начинается обман), а именно – зловредность лукавого, и наивность человеков, которые справа опутываются от лукавого. Посмотрим, как правое оружие делается оружием бесов. Лукавый подсовывает подвижнику славу Божию в некоей форме, стараясь сделать так, чтоб тот желал видеть Бога, полюбил образы, видения, мечтания, и тем самым его пленяет. Слава Божия отличается от (её) образа/формы тем, что одно можно объективно (непосредственно) увидеть, а второе – только субъективно вообразить, это нечто желаемое. Далее, слава Господня – это Божий свет, сияние Божественной сущности, Бог является как яркий свет. Так и бесы являют себя как свет, с тем чтобы мы думали, что это слава Божия, но это не так. Они изображают нечто перед очами ума, что приятно для наших чувств, и в результате мы видим нечто для себя приятное. Ты, например, говоришь, что хочешь увидеть Бога, но молясь уже столько времени, все же не видишь Его. Ты начинаешь искать Его очами души, подключаешь желание увидеть Бога, или некий свет, или услышать голос. Тогда бесы и показывают тебе свет, образы, – обманывая тебя чтобы привлечь твое внимание, и внушая мысль, что у тебя так чудесно получилось достичь цели молитвы. Ты слышишь о разных чудесных дарах святых, и хочешь того же, – с этого момента ты уже отпал. Потому что только тот святой, которому был дан такой дар от Бога, в личное пользование, может использовать его когда хочет, то есть представлять Бога перед своим взором, видеть Бога, когда ему угодно. Я же, которому Бог не дал такого дара, не имею права этого требовать. Дар даруется, я не могу никого заставить дать мне это. Итак, когда я желаю чего-то, что мне может дать Господь, то тем самым становлюсь пассивным орудием, пленником лукавого. Поэтому не будем добиваться ни образов, ни видений, ни вещих снов, ни мечтаний, не будем пристально вглядываться, поднимать взор, возвышать сердце, – (на молитве) да будет всё без образов, пусто, спокойно, одно только чаяние Господа. Но почему так действует лукавый? Потому что нам это нравится, как людям чувственным – (поэтому бесы и) принимают вид чего-либо угодного чувству, и кроме того, мы хотим именно сильных чувств. И когда я почувствую внутри себя некое откровение, или наполнение, или ощущение, или извещение – то думаю, что я уже достиг цели молитвы. Вот так запросто и добивается своего лукавый. Это, как сказал знающий муж, происходит от страсти тщеславия и от беса, прикасающегося к определенному месту мозга. (там же) Это обольщение происходит, как сказал знающий муж, то есть человек с великим опытом, от страсти тщеславия, от погони за тщетным и суетным. Разумеется, слава Божия, которую видел прп. Симеон и все вообще святые, может быть увидена внутренними очами, но также и внешними. Нетварный свет может быть как чувственным, так и умным, духовным. Но чувственное здесь тогда не существенно, а просто дается Богом в помощь, чтобы я мог получить просимое в молитве божественное просвещение в некоей видимой для ума форме. Божественное просвещение есть как бы в широту раскрытие ума перед Богом. Ум человека при этом настолько ясно и сильно переживает это, что оно кажется ему видимым, то есть видимым и чувственным зрением, – настолько оно мощно, и действительно есть некое зрение ума. Итак, слава Божия в разных формах, которые подбрасывают бесы, происходит от страсти тщеславия, и от того, что приходит бес и касается нашего ума. Если тебе требуется сделать электроэнцефалографию, по ходу лечения клеток мозга, и если врач там малость ошибется, то ты не выдержишь – либо умрешь на месте, либо не будешь соображать, – мозг вроде есть, но не будешь понимать, что тебе говорят. Если врач может по ходу лечения навредить клеткам мозга, то уж тем более сам сатана! Древние всякую проблему (со здоровьем) связывали с мозгом. На самом деле так оно и есть, что указывает на родство и взаимосвязь телесных, душевных и духовных сил. Но встает вопрос: слава Божия и образы – разве в любом случае происходят от того, что приходит сатана, и дотрагивается до моего мозга? Нет, конечно. Ведь когда во мне действуют страсти, – бывает же, что страсти и не действуют, -то сатане делать нечего, он тогда идет поспать и отдохнуть. Но когда я соблюдаю чистоту, то самому лукавому приходится созвать своих демонов, брать свои корзины 134 , подбираться ко мне и строить козни. Стало быть, нужно молиться чисто и безстрастно, не искать видений, утешений, и вообще результатов. Единственная наша цель – это чаяние Господа и непрестанное соединение нашего ума с Богом. Чаяние Господа выражается в опустошении нашего ума. Иначе мы впадаем в прелесть от лукавого. Возможно, что мне легко самому себя растрогать, или сделать вид чаяния, или обезпокоиться, или заплакать, но во всем этом нет (истинного) видения и слышания. Об этом учит здесь прп. Нил, – что не означает, будто благодать не может даваться нам многообразными способами: благодать не вяжется, она безусловно свободна, дышит где хочет и делает что хочет. Но нам дан верный знак (возможности) приятия Господа (-опустошение ума). Если последовать другим путем, то можно стать орудием лукавого духа. Далее прп. Нил говорит об ангелах, об их служении людям. Ангел Божий, представ [перед нами], одним только словом отгоняет от нас всякое вражеское действие и позволяет свету ума действовать неуклонно. [75] Ангел есть ум зрящий Бога; вот, он приходит послужить нам, входит в наш ум и дает добрый знак. Уже одним своим появлением и одним словом Ангел Божий прогоняет всю вражескую силу, помогая нашему взору ума непрелестно устремиться к Богу. То есть, хотя сатана и творит нам зло, но когда нас посетит ангел, то может прекратить вражескую работу. Когда в «Апокалипсисе» говорится об Ангеле, который приносит фимиам, чтобы дать его [в помощь] молитвам святых 135 , то я думаю, что здесь подразумевается благодать, приводимая в действие Ангелом. [Эта благодать] навевает 136 ведение истинной молитвы, так что ум, наконец, твердо пребывает вне всякого смятения, уныния и нерадения. [76] В этой главке прп. Нил приводит место из Апокалипсиса, где говорится об Ангеле, приносящем фимиам в золотой кадильнице, чтобы вознести его молитвам святых. Я думаю, говорит преподобный, что фимиам – это благодать, тот дар, который действует через ангелов. Слова «дар», «приданое», «благодать» имеют один и тот же смысл. Фимиам символизирует благодать, которую посылает Господь через своих ангелов на молитвы святых земли, таким образом делая их чистыми и непорочными, чтобы они могли возвыситься к Богу, – возвыситься и совозвыситься, сплетаясь с молитвами святых небесных. Как святые на небе непрерывно молятся, и результатом их молитв является само общение с Богом, так и молитва (простых) человеков обретает силу ведения, могущи восходить туда, где творится молитва святых. Отныне человек получает ту же благодать, что имеют небесные святые, те же дары; он, таким образом, предстал перед небесным жертвенником и зрит Господа. Итак, чтобы молиться, непременно нужна благодать, потому что всё начинается исключительно с Бога. И коль скоро Господь дает нам благодать, то говоря: «я столько лет молюсь, и ничего не почувствовал» – ты говоришь неправду. Правда в том, что ты никогда и не постарался (как следует) помолиться, Бог тебя не волнует. Скорее всего, тебя волновало то, что купается не в божественном свете, а в твоих влечениях, надеждах, интересах и мечтах. Невозможно, чтобы кто-нибудь захотел воистину помолиться, и не смог, – именно потому, что молитва творится не человеком, но Богом. Это крайне важная вещь, которую мы, увы, не понимаем. Ужасное наше неверие: мы, по сути, не верим в божественный закон. Если мы встаем на молитву, а внутри себя сомневаемся – «разве меня услышит Бог ? разве меня-то Он заметит?» – то, что после этого делать Богу, наградить нас за наше неверие? Или, бывает, мы преследуем в молитве какую-то цель, молимся ради чего-то конкретного. Но Бога не волнует, что мы просим сами, поэтому всуе труждаемся. Наши просьбы о здравии, например, или о материальных вещах – не то, что воля Божия. Или, как кто-то жалуется: столько лет молюсь, а Бога так и не увидел! Его тоже интересует не Бог, потому что в этом (поведении) есть установка на результат, тогда как одно дело воля Божья, и совсем другое – наша. Мы просим о человеческих чувствах, желая облегчения, удовлетворения, передышки, заботы. Или скажем так: мы все сводим о своем здоровье, а Бог хочет дать нам самого себя. Так вот, это понимание истинной молитвы в нас навевает Ангел: навевает ведение истинной молитвы, так что ум, наконец, твердо пребывает вне всякого смятения, уныния и нерадения, после чего благодать уже привносит в ум неуклонную устойчивость. Это, подчеркнем, делаем не мы, а привносит Божья благодать. От нас требуется только встречное произволение и осознание. Еще, благодать избавляет нас от уныния. Уныние – это когда тебе тяжело, лень, тянет в сон, или ты думаешь, например, – сесть, или не садиться (на молитве). Избавление от уныния – не только результат моего настроя, но, главным образом, (результат) действия Божия. Весь наш успех – от Господа. Человек радуется, воспаряет ввысь и во всем преуспевает, когда пой- мет и скажет Господу: «Вот я, Боже мой, иду, Ты же – возьми меня за руку!». Чаши, полные фимиама, которые, как говорится, суть молитвы святых и которые принесли двадцать четыре старца ( Откр. 5.8 ) [77] В книге Апокалипсис говорится, что двадцать четыре старца предстали пред уготовленным престолом Божьим и «пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых». Прп. Нил говорит, во-первых, о кадильницах, которые держат двадцать четыре старца, и во-вторых, что эти кадильницы наполнены молитвами святых, достигающих пренебесного жертвенника, и Господь принимает их в воню благоухания. «Чаша», надо полагать, есть привязанность к Богу, или совершенная и духовная любовь, в которой и осуществляется молитва в духе и истине. (там же) Чаша есть привязанность к Богу, она же вожделенная любовь к Богу, с которой и творится истинная молитва. «Любить» кого-либо – значит испытывать нежные чувства, обращаться к нему и любить страстно. Страсть без страсти – только у Бога. А «гусли», которые держат старцы, это наш многострунный вопль, наш праздник, наше ведение, чувство и приобщение любви Божьей, это наша песня, взыграние сердца, любовь до боли, улыбка и веселье. Мы не можем молиться, если в нас нет радости. Если сердце не станет гуслями, то все напрасно. Поэтому человек чем-то встревоженный – не может приносить жертву Богу. И несмотря на все это, мы постоянно о чем-то волнуемся, огорчаемся. Спрашиваешь одного: «Чем ты огорчен, чадо?» И он отвечает – потому, что сотворил грех. Но нет, не потому что согрешил он огорчен, а потому, что любит самого себя. А это совсем другое дело. Огорчение – лишь повод, чтобы скрыть свое самолюбие. Спрашиваешь другого, почему он огорчился, а он говорит, что потому, что вчера не оказал любви одному брату. Опять же, не брат его волнует, а он сам. Если бы ему было дело до брата, то покаялся бы (попросил прощения), и конец огорчению. А так, он пал в глазах брата, или в своих глазах, и потому расстроен. Когда кажется тебе, что на молитве ты не нуждаешься в плаче о грехах, разсмотри получше, сколь далек ты от Бога, хотя обязан всегда пребывать в Нем, – тогда прольешь более горячие слезы. [78] Когда, говорит, ты думаешь, что тебе нет нужды плакать на молитве о грехах, то пойми, насколько ты удалился от Бога. До получения (дара) слез от Бога, мы имеем свои, внутренние слезы, которые проливает душа, они рождаются от познания нашего состояния. Это как бы трудовые слезы 137 , которые, однако, не суть некое приношение и страдание (ради Господа), но просто наше состояние, и осознание его. Если же ты думаешь, что не нуждаешься в плаче о своих грехах, то знай, что это оттого, что ты не понимаешь, что ты грешен, а не понимаешь этого именно потому, что далек от Бога. Если бы ты был близок к Нему, то глядя на Его святость, понимал бы свою испорченность, и тогда бы горячо плакал. Но есть люди, которые на этот счет ошибаются в молитве. Они говорят, например, что на молитве нужно плакать. И когда встают на молитву, то сжимаются сердцем, начинают вкладывать в ум разные печальные мысли, бьют себя в грудь, – мысленно, или реально; и в итоге добиваются слез, думая, что это плач сердца. И это серьезная ошибка. Но как же, разве не нужны слезы? Да, нужны, но те, которые дает Бог. Этих слез, однако, я не домогаюсь, не произвожу их сам, не тужусь, чтобы они получились, – Бог сам их дает незаметно для меня, по милости своей. Вот, например, я вижу, что ты беден, у тебя нет денег купить машину, и я даю их тебе. Ты не просил, и не умолял, я сам тебе их дал. Так в точности происходит со слезами, которые дает Бог. Я остаюсь спокоен, поскольку знаю, что как только Господь увидит, что настал мой час, то пошлет свою благодать, и дарует мне плач. Другие, опять же, думают, что слезы не нужны, что человек должен молиться без слез. Поскольку они сами не могут пролить слез, то и говорят, что слезы не нужны. Но плач есть ликование души; однако, какой плач? – тот, что от Бога. В наших слезах Бог не нуждается. Он признает только те, что дает сам. Как только мы поймем, насколько мы греховны, и что постоянно должны предстоять пред Богом, то Господь напрямую и сразу даст нам слезы. Мы, будучи грубы, этого не понимаем, но Господь возлюбил нас, несмотря на нашу греховность, и несмотря даже на предведение Господом нашего падения. Поистине, познав пределы свои, ты станешь охотно сокрушаться, сетуя на самого себя подобно Исаии: как, будучи нечистым и находясь среди народа такого, то есть среди супротивников, ты дерзаешь предстоять Господу Саваофу. 138 [79] Когда ты познаешь свою меру, то есть кто ты есть, что ты прах, пепел 139 , и грех, что ты не можешь даже подняться выше земли, – тогда ты уж точно посетуешь на себя, говоря: «Как ты смеешь предстоять пред Господом, как ты хочешь еще соединиться с Ним, когда ты грешен?!» – и тогда сразу же ты достигнешь очищения, избавления от своих грехов. А потом надежда, уверенность, и предчувствие твоего избавления от грехов осенят тебя неким радостопечалием, которое будет таить в себе отраду и утешение от внезапного изменения в нового человека. Так что охотно сокрушаться – значит иметь чувство Бога и (одновременно) чувство себя; чувство, что ты прах и пепел, а Он – свят и велик, при этом вы оказались вместе, здесь на земле. Это потрясающе! Я и Господь здесь вместе. Тебя охватывает настоящий трепет. Видя Бога – трепещешь, ликуешь, а видя себя – сокрушаешься и сетуешь, как пророк Исайя: «Горе мне, я видел Бога», ведь Св. Писание говорит, что «кто увидит Бога, тот умрет». 140 От познания самого себя и от того трепета, который, с одной стороны происходит от любви и от присутствия Бога, а с другой, от приобщения Ему – ты восклицаешь: «О, горе мне! ибо я грешный человек, и живу среди грешного народа, но предстал пред Господом!» Но чтобы ободрить нас, прп. Нил продолжает: Если истинно помолишься, то обретешь великое удостоверение. [80] В 73-й главке он говорил – если начнешь чисто и безстрастно молиться, а здесь говорит: если истинно помолишься. Истинно (молиться) – означает, конечно, – молиться так, как того хочет Бог, но главное, – в том смысле, чтоб молиться с ведением Бога, то есть искать и вопрошать (на молитве) ведения Бога. И коль скоро ты будешь молиться только для того, чтобы познать Господа, то обретешь великое удостоверение. Что значит удостоверение? Любовь подвигает меня искать Господа 141 , а это искание вполне насыщает меня: я наполняюсь Господом, познаю Его, и затем познаю уже всё (вообще). Ведь подобно тому, как когда я вижу Бога, то сознаю свою малость, свою греховность; так и когда познаю Его, то (вместе с тем) постигаю всё остальное, могу объяснить и предугадать. Поэтому, достоверность здесь имеет значение также предведения, как и откровения о тех вещах, для которых требуется проникновение в будущее и прозорливость. Следовательно, удостоверение имеет здесь мистический смысл, оно наглядно показывает, как мы проходим некое жизненное испытание; оно также предполагает, во-первых, любовь с моей стороны, а во-вторых, чтобы я оставил всякую суету, сделался безстрастным. Достоверность наполняет, заполняет меня смыслом, она есть постижение, раскрытие моего ума в Боге, ведение Бога. Как следствие, я как бы от противного познаю (- получив удостоверение) и самого себя, оказавшись в Боге. Когда я с Богом, то начинаю хорошо понимать, что есть духовная жизнь, как протекает кругообразное действие божественной энергии внутри меня. Так что, помолившись истинно, я наполнюсь Богом, и тогда: Ангелы соберутся к тебе, как к Даниилу, и просветят тебя относительно логосов тварных вещей. 142 (там же) 80-я главка упоминает пророчества Даниила, но одновременно толкует место из 8-й главы Откровения, о котором шла речь выше. Книга, которую мы читаем – таинственная, и прп. Нил использует для (изложения) своего учения пророчества. Когда ты наполнишься Богом, а Бог покроет тебя, то всё, что Он имеет будет твоим. Ангелы, служащие Богу, придут послужить тебе тоже: «ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих» 143 , что и произошло с пророком Даниилом. Они придут охранять тебя, но главным образом, послужить тебе, и конечно же, известить, вдохновить, просветить, и растолковать логосы тварных вещей. Внутри тебя, где пребывает весь Бог, туда войдут ангелы и научат тебя причинам, смыслам и правде о том, что с тобой случается. То есть, они сделают тебя ведующим тайны Божьи, откроют тебе причину и цель всего. Нас не должны, конечно, специально занимать «тварные вещи», но мы в них и так пребываем. А если мы еще будем «молиться истинно», то уже в этом мире мы приобретем внутреннее чувство смысла вселенной, ощущение, что всё существует ради Бога, всё живет и умирает ради Бога, соотнесено с Богом, имеет (в Нем) свою причину (логос). Всякий же логос существует ради Логоса, ради Слова Божия, а само Слово Божие – ради подчинения Отцу. 144 Двое же они вместе, в Духе Святом, – суть причина и цель моего рождения. И так я вижу всё (- это и значит фраза «и просветят тебя относительно логосов тварных вещей») – как непрестанно восходящее к Богу. Если, стало быть, молиться истинно, то почувствуешь, как земля, небо, люди, стихии природы, всё вообще восходит к Богу. И тогда, воистину соединившись со Христом, я буду потрясен тем, как Он меня известил, исполнил, привел меня к конечной цели, к ведению Бога, к знанию, что все принадлежит и восходит к Нему. Но может быть для нас трудна (такая) молитва? – Если я, человек, не спрашиваю с ближнего того, чего он не может исполнить, то тем более Бог не спросит с нас нечто трудное. И раз уж Господь на протяжении целых веков спрашивает молитву как с добрых, так и со злых, как с великих, так и с малых, как с мудрых, так и с неразумных, то это значит, что молитва есть нечто очень простое. Но требуется одно условие: полная уверенность, что молитва – это для меня, а не для кого-то там, что я могу и должен молиться, что всё в руках Божьих, и что Он мне это даст. Что даст? То самое, что настолько велико и свято; и в то же время оно дается нам даром, то есть совершенно безплатно, оно само придет и просветит нас. И не только ведь просветит, но и наполнит, а кроме того, ко мне придут ангелы и поведают о тайнах Божиих. От меня требуется только то, чтоб я молился с твердым уверением, что Бог здесь рядом, но при этом (молясь) не в ожидании даров, а предоставляя это дело Ему самому. «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» 145 – говорит Господь. Итак, когда я осознанно произношу слова молитвы, читаю утреню, вечерню, повечерие, кафизмы псалтыри, когда я иду на Литургию, пою славословие, молебен Господу, когда я поклоняюсь Ему, когда все мое устроение превращается в продолжительную и сильную молитву, когда я свою волю держу в напряжении и бодром тонусе, подвизаясь так, что действительно возвышаюсь ко Господу не обременяя себя разными житейскими попечениями и земными вещами – то разве не посетит меня тогда Бог ? – Я обязательно встречу Его, почувствую, окажусь среди тех, кто так ждет Его. * * * Поскольку прп. Нил затронул некоторые места из Откровения, то пользуясь случаем, остановимся на этом несколько подробнее. «И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее. И один из старцев сказал мне: не плачь; вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, [и может] раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее». 146 Это место помогает лучше понять, что значит преображение, изменение, ведение и видение Бога, созерцание и откровение. Мы, разумеется, не будем толковать сейчас Апокалипсис. То есть не будем останавливаться на разных словах и образах. Хотя, надо сказать, что книга Откровения может быть понята человеком только в духе, а также в историческом контексте жизни Церкви. У нас имеется конкретное знание и толкование Откровения, которое хранится в Церкви, но у каждого есть также и личное откровение, которое бывает от явлений Бога ему лично, так что всякая деталь (книги Откр.) может так или иначе отзываться у него в душе. Пятая глава кн. Откровения рассказывает о великом событии. Господь, сидящий на своем троне, держит в правой руке книгу. Эта книга есть древо жизни, манна, которую Он даст съесть победителю; 147 это то, что дается нам постигнуть, изведать, наполниться этим; это ведение Бога, священная тайна, божественная энергия; она идет на меня, а я не могу на нее смотреть, ни понять ее, ни тем более растолковать. Божественные тайны остаются сокрытыми. Эта книга написана «внутри и отвне» 148 , то есть с двух сторон, хотя в ту эпоху обычно писали только на одной стороне (листа). Книга написана с обеих сторон, то есть Господь имел много чего нам открыть, чтобы мы поняли, кто он, и что сделал тот, кто держит ее. Еще она была запечатана семью печатями, и не находилось никого, кто мог их вскрыть. Тогда ангел спросил, кто достоин открыть книгу, но никто не отвечал. Как некогда Господь искал того, кто возвестит Его волю народу, и вызвался Исайя, говоря: «Вот я, пошли меня» 149 , теперь не нашлось никого, кто мог бы открыть книгу. Тогда я, -говорит евангелист Иоанн, увидев, что «никого не нашлось достойного» 150 открыть книгу, или даже видеть ее, – смысл тут в том, что Бога нельзя увидеть, ни смотреть на Него, ни объяснить, ни изучить, – начал плакать о несчастном человеке. «О, горе мне!» 151 – восклицает пророк Исайя; «Кто избавит меня от сего тела смерти?» – добавляет ап. Павел. 152 Бог есть жизнь, а я, человек, – смерть. Всякая плоть подлежит смерти, пребывает во тьме. Покамест я находился в таком состоянии, – продолжает евангелист Иоанн, один из старцев сказал мне: «не плачь; вот, лев от колена Иудина, корень Давидов», – речь идет о Христе – пришел, и он исполнит ведением своих тайн как нас, сущих на небе, так и вас на земле, потому что он тот, кто может открыть книгу. Это значит, что никто не может ведать тайн Божиих, «кроме Сына, и кому Сын хочет открыть». 153 Только Сын может раскрыть нам книгу Божию пред нашими очами. Место молитвы, о котором нам говорил прп. Нил в 72 главке, это место, где находится эта книга. Смысл молитвы в познании Бога, в переживании 154 Бога. Драма человеческой души, – наше неведение, выражена в фразе: «запечатана семью печатями». 155 Мы неспособны видеть и понимать Бога; зло, однако, в том, что мы не ведаем о драматичности такого нашего положения, об этом нашем несчастье. Как только евангелист Иоанн и пророк Исайя поняли это, так заплакали о нашем горьком положении, раз уж сами мы плакать не можем. «И я взглянул, и вот, посреди престола ... стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей и Он пришел и взял книгу из десницы Сидящего на престоле» 156 . И увидел я Христа, – продолжает евангелист Иоанн, который явился «как Агнец закланный». То есть будучи закланным, он был жив, воскрешён; его плоть была, будучи страждущей, воскрешена. Агнец, – Христос, подошел и взял книгу из десницы Божией. До этого она была у Бога в руке, а ангел восклицал: «кто может ее открыть?», но никто не отвечал. Тогда долготерпеливый Господь, сострадающий нам, человекам, оставил так до времени. Смысл в том, что человек не способен открыть эту книгу; нужно было, чтобы кто-то другой став человеком, сделал это. Он-то и сошел на землю, стал человеком, был заклан и восшел на небеса. «Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его?» – говорит псалмопевец. 157 «Гора Господня» – это место, где Бог оставил ту книгу. «Кто взойдет» взять её и открыть? Тот, кто стал человеком, кто без укоризны стал причастником наших страстей, кто восшел на небеса, кто может и теперь открыть нам тайны книги Божией. И тогда двадцать четыре старца сразу же «упали ниц пред Агнцем». Они выступают как бы от всех родов святых. Число 12 означает полноту. Двенадцать было колен Израилевых, а двенадцать вдвойне – старцы и все колена народов. Все святые представлены двадцатью четырьмя старцами. Далее Откровение продолжает: «И двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых. И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати». 158 Каждый старец имел свои гусли, «голос гуслистов, играющих на гуслях своих». 159 Его сердце играет на гуслях, поет, радуется о Господе, и поклоняется Ему. Вместе с гуслями, – сердцем открытым и охваченным радостью, у него есть еще золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых. Здесь имеются в виду святые на небесах. Двадцать четыре старца держат молитвы всех святых, которые вокруг престола. Что это за молитвы? Какова молитва Церкви, молитва святых, сущих на небесах? Какую молитву творят эти святые, при том, что они соучаствуют в откровении Божием и видят Бога «лицем к лицу»? 160 Об этом сказано ниже: «И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени». 161 Ты достоин, говорят старцы, лев из колена Иуды, взять и раскрыть книгу. Смысл таков: открой нам Ты, ведающий глубины Божьи, эти тайны, – нам, людям, молящимся там, на земле. Следовательно, молитвы святых на небесах – это молитвы о церкви, о верующих, которые подвизаются восходить в молитве на небо; это молитвы (уже) святой Церкви о церкви, которая старается стать святой. Посмотрим теперь на то место, где Агнец открывает последнюю печать: «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса». 162 Когда Агнец снял седьмую печать, то на небе сделалось безмолвие, совершенное молчание: молчание не столько в смысле страха перед ужасными событиями, которым суждено было произойти на земле, сколько в смысле страха перед тайной, откровением Бога о судьбах людей. «И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом». 163 Теперь речь идет не о чаше, а об ангеле. Прп. Нил говорит сначала об ангеле, – «Когда в «Апокалипсисе» говорится об Ангеле, который приносит фимиам.» 164 , а потом про чаши, в таком порядке. Почему? Потому что каждый видит это по-своему: если прп. Нил смотрит с точки зрения своего подвига, то евангелист Иоанн – исходя из своего положения, стражи, той высоты, на которую он был возведен. Итак, другой ангел пришел, и встал перед жертвенником с золотой кадильницей, и ему было дано множество ладана. Кто его дал? Бог дал это ангелу, как своему литургическому служителю, – дал молитвы святых на небе, чтобы тот принес их и соединил с молитвами верных, возложив их на золотой жертвенник, который перед престолом Божьим. По тому, как выражается здесь пророк и евангелист Иоанн, видно, что это продолжение и дополнение предыдущего отрывка. 165 Господь, говорит, дал ангелу множество ладана, чтобы он возложил его к молитвам всех святых, то есть тем самым поставил бы печать Божию на молитвы святых у небесного жертвенника, чтобы таким образом Господь мог бы их принять, молитвы всех освященных, всех святых сущих на небе. Прп. Нил, однако, дает здесь вышеупомянутое толкование, то есть «молитвы всех святых» он низводит – согласно принципу единства Церкви – также до нас, подвизающихся на земле. А фимиам – это благодать, дар, приданое, которое дается верным. Смысл таков: Мы здесь, на земле, молимся, а что толку? Никакого! Наша молитва, говорит прп. Нил, должна быть чистой, в тишине ума. А это может сделать только благодать. Сам Бог посылает своего ангела с фимиамом, чтобы тот возложил его на молитвы всех святых на земле. Фимиам поднимается вверх, так что молитва человека, его ум, который не мог устремляться вверх, теперь приводится в движение подъема, делается устремленным ввысь, безстрастие получает страсть, ту страстность по Богу, которую дает сам Бог. «Чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом». 166 По прп. Нилу «золотой жертвенник» – это земной жертвенник, являющийся образом небесного. Ведь жертвенник на земле, и жертвенник на небе – суть одно и то же; и дары, предложенные здесь, внизу – возносятся туда, наверх. «И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса и громы, и молнии и землетрясение». 167 И вот результат. Господь с помощью ангела делает безсилие человека силой, неподвижность – движением, неведение – ведением, слепоту – зоркостью. Его молитва, получая фимиам обретает силу подъема, восходит вверх и соединяется с молитвами освященных, и все вместе они уже достигают Бога. То есть его молитва приобретает те же свойства, ту же силу, и ту же зоркость, что и молитвы святых на небесах. Человек зрит Бога, для него открывается запечатанная книга, и он получает извещение о тайнах царства небесного. Христос, ведающий неизреченные тайны Божии, открывает их нам, и мы в полноте становимся причастниками глубочайших путей Божьих, становимся причастниками жизни вечной, самого Бога. Вот, что значит молитва, как ее представляет здесь преподобный толкуя Откровение. Человеку необходимо от всего освободиться и стать подходящим сосудом для фимиама. Но будем откровенны. Нам не хватает не фимиама – это-то всегда наготове, так как Господь сострадает нам, а (не хватает) молитвы. Мы даже не задумываемся о молитве, Бог нас не волнует. Мы плутаем в переживаниях и заботах своего сердца, в разных наших хлопотах, идеях и желаниях, делах и разборках, плутаем в правильном и неправильном, впадая иной раз в безразличие, небрежение, или уныние. И в итоге, еще во время оно распечатанная Богом книга остается для нас «за семью печатями» 168 , а мы продолжаем оставаться в свете нашей слепоты. Как когда ослепительный свет слепит, и мы ничего не видим, так и здесь, нас застигает некий ослепительный свет неведения, который внешне кажется полон знания, но на самом деле заполнен неведением. То есть мы думаем, что нам известно о Боге всё, но при этом не знаем ничего. Что же, неужто мы не можем обрести эту тягу к молитве? Всё остальное очень легко, ведь это дело Божие. Ангел ожидает, он всегда тут как тут, он вечнодвижущийся, затем ему и нужны крылья, чтобы в мгновение ока спуститься сверху и оказаться рядом с нами. Ему вручена золотая кадильница, и он несет ее нам. Он приведет нас в сотрясение, – не такое, о котором говорил нам евангелист Иоанн, но такого рода сотрясение сердца, которое станет осознанием нашей пустоты и суетности, нашей никчемности и непринадлежности настоящей жизни. Тогда это потрясение развеет нашу тьму, уничтожит отстояние, и приведет нас совсем близко к Богу. § 6 Нам важно слушать голос святых, и знакомиться с их опытом, чтобы наша душа не колебалась и не сотрясалась от веяния своего помысла. Послушаем снова прп. Нила. В прошлых главах мы видели, что требуется, чтобы молитва была истинной и восходила к небу: она должна быть богоданной, то есть молитвой Духа, она должна нисходить от самого Бога, чтобы Бог опознавал её как нечто свое. От истинной молитвы человек наполняется Богом и достигает единства со всей Церковью, не просто по вере, но в существе жизни. Идем дальше. Молись кротко и невозмутимо, пой псалмы разумно и благозвучно – тогда будешь, как молодой орел, взмывающий в высоту. [82] В этой главе прп. Нил предвидит трудность, с которой столкнется душа, начав молиться, а также что ты будешь думать в момент искушения, в момент крушения логики, и на всё это отвечает. Он как бы ударяет туда, ударяет сюда, чтобы сделать тебя прочным и вооружить, чтобы ты мог молиться разумно. Молись кротко и невозмутимо, пой псалмы разумно и благозвучно. В этой фразе прп. Нил старается урегулировать часто занимающий нас вопрос о двух видах молитвы, – о молитве умной, и псалмопении. Для Отцов-подвижников псалмопение могло иметь как смысл молитвы, так и просто пения; то есть зачастую молитва творилась в каком-нибудь простейшем благозвучном ритме, и так походила на пение. Умная же молитва, напротив, есть сокровенная молитва духа, которая творится умом; она есть старание ума соединиться с Богом. Такими как вышеприведенная фраза, преподобный поясняет, как должна твориться молитва, и как псалмопение. Молитва должна твориться кротко и невозмутимо. Наречие кротко (ладно) 169 происходит от глагола со значением «быть сходным, походить, подобать». Молись кротко – означает молиться подходяще, подобающе для лица, к которому обращаешься, стало быть, подобающе для Бога, то есть молиться богочестно, согласно с тем, что есть Бог. А Бог есть дух, и только в духе возможно с Ним говорить, войти в непосредственное общение, 170 поскольку наш дух напрямую соединяет нас с Богом. И раз Бог есть дух, ум, значит молитва должна быть чистым умозрением, предстанием перед Богом голого ума, а не в одеждах мыслей, образов и логических приемов. Итак, молись кротко – то есть так, как того хочет Бог. Молись как служитель, как ангел. Молись так, как молился Христос. Кротко/ладно – имеет отношение ко всей Св. Троице, так как молитва – это общение лиц. Прп. Нил привлекает общение лиц Св. Троицы, чтобы указать на необходимость уподобления такому роду общения. Молись ... и невозмутимо. Если кротко/ладно относится к умной сфере, то невозмутимо – к силам души, то есть имеет смысл покоя, абсолютной тишины: внутри меня нет ни страсти, ни помыслов, ни стремлений, ни усердия 171 , ни мыслей. Когда я собрался молиться, то приступать следует как можно более безмятежно, соблюдая условия моей личной невозмутимости. То есть пребывать в абсолютном согласии с людьми и со внешней средой, быть совершенно свободным от всего, особенно же от людей и от происходящего вокруг, чтобы ничто меня не возмущало и не волновало. Почему? Потому что в то время, как я соберусь молиться, кто-то может вдруг закричать, или что-то еще такое. Если я буду зависим от этого в молитве, то приду в смятение. Еще, я по возможности уединяюсь в определенном месте, – ведь даже дуновение ветра может помешать мне на молитве; но также (уединяюсь) и особым образом действия, так как даже если там, где я устроился не случится дуновения ветра, то есть дыхание беса. Итак, я независим и свободен, ничто меня не волнует, я ничего не боюсь. Любой страх, кроме страха Божия, который есть «начало премудрости» 172 разрушает безмятежность, покой. Придет ли бес? Или человек? – Мне это не помешает. Приведем пример. У меня бдение, и я готовлюсь к молитве. Некий брат стучит в дверь и просит помочь ему в работе; но я отвечаю ему: «брат, я тут молюсь сейчас...», и он уходит. Разве получится у меня тогда помолиться? Сердце закрылось, и молитва вышла вон. Я не смогу молиться ни в тот час, -поскольку вошел с братом в противоречие и оставил его одного, ни на следующий день, ни через день, ни через месяц или два. Образовалась трещина в отношениях с личностью, и в этой трещине Бог как бы застрял, и не сможет мне ответить. На самом деле я в тот момент прогнал Бога, который ко мне приблизился. Но если я приму брата, то тем самым наперед предотвращу опасность. Итак, я устраняю отстояние между нами, принимаю и помогаю ему, а потом возвращаюсь в свою безмятежность; и так как помощь была оказана вне страсти, по любви, то следовательно, она только объединила нас. И это обстоятельство послужило к моему духовному вызреванию. Вот, я возвращаюсь к своей молитве, усаживаюсь с полной легкостью тела и духа, и молюсь безмятежно. И раз моя молитва должна твориться ладно, то с сего момента и далее я вверяю себя Богу, пусть Он ей управляет, пусть Он собственной рукой ударяет по струнам. Пой псалмыразумно и благозвучно. Это 'пой'не имеет здесь современного значения псалмопения, у Отцов-мистиков оно означало другое. Прп. Нил говорит 'пой', противопоставляя его молитве, как он ее понимает. Под пением он подразумевает нечто более внешнее, молитву посредством словесности. 173 Мы часто спрашиваем: «Разве только (Иисусову) молитву творить? нельзя ли и своими словами молиться?» – Да, можно и так. Также спрашиваем: «Разве мы не должны и за других молиться?» – Разумеется, можно молиться и за других, и за себя, за родителей, и о чем угодно. Можно творить такую более внешнюю молитву-разумение, молитву-размышление 174 , но это нечто другое. Такая молитва не летит как стрела прямо к Богу, в небо, – это более человеческое, плотское действие, – не говорим, что более греховное, но просто действие более душевного, телесного плана. И для него требуется (то самое) разумно и благозвучно. Скорее всего, в древности наречие разумно употреблялось в отношении выбора – как внутреннего, так и касательно ближних; то есть речь шла о регулировании наших отношений как с другими людьми, так и со своим внутренним законом 175 , который помогает нам отличать добро от зла, и выбирать волю Божию. В целом, это то, что устраивает наш путь, некое ведение, проявляющееся в повседневной жизни, духовной и душевной. Получается, пойте разумно – имеет смысл пойте согласно обстоятельствам, и, прежде всего, пойте в своем уме, пойте внутри ведения, с пониманием, осознанно, пойте так, чтобы ум и сердце участвовали в пении. Как видите, одно – молись ладно, и другое – пойразумно. Во втором необходимо соучастие ума, логическое восприятие, слово; тогда как в духовной молитве ты делаешься пуст от всякого смысла, и отдаешь себя только принятию от Бога всего того, что Он вкладывает в тебя, порой даже того не понимая. И настает-таки момент, когда ты уже не владеешь собой. Дух делает с тобой что хочет, а ты становишься лишь мячиком, в который играет Бог, – ведь ты предался Ему сам, внутри себя, по собственной воле. Напротив, пой – нечто такое, что делаю я сам, со знанием и пониманием, и в то же время благозвучно, то есть гармонично. Как во время пения я не стану издавать крики, а буду петь на определенный глас, также точно в молитве со смыслами 176 мне нужно соблюдать определенный строй, чтобы в моей речи присутствовала гармония. Таким образом, я не могу безпорядочно говорить на молитве что вздумается. Молитва протекает в рамках определенных смыслов. 177 Молитва согласна с тем устройством и образом, которым научил нас сам Бог. У нас есть молитва Господня 178 , или другие из Св. Писания. Тут надо соблюсти благочиние, благозвучие, то есть некий ритм, который наладит нас на чувство покоя, лепоты, и обезопасит нас в нашем духовном делании. Такая молитва по-своему легка, это наша молитва, мы творим ее сами, но делать это нужно в разуме и осторожно, с подобающим чувством, толком, расстановкой. Когда ты будешь молиться и петь таким образом, то будешь, как молодой орел, взмывающий в высоту. У тебя будет как бы два крыла, ты будешь как молодой орел, которого несет ввысь. Всё твое существо, твой ум, сердце и дух будут воспарять к Богу. Но почему сказано как молодой орел, взмывающий в высоту? Высота есть, с одной стороны, высота духа; а с другой – высота слова. В обыденной жизни человек говорит (с людьми) словами, а с Богом – (говорит) в духе. Здесь же, он может воспарять в высоту обеими способами. Далее прп. Нил объясняет смысл каждого из них. Псалмопение усыпляет страсти и успокаивает невоздержанность тела; а молитва приготавливает ум осуществлять то действие, которое ему свойственно. [83] В прошлом параграфе он начинал с главного образа молитвы, переходя к второстепенному. Здесь же, начинает с низшего, переходя выше к совершенному соединению с Богом. В (умной) молитве мы имеем возможность наладить весь наш состав сил целиком, тогда как благозвучность придает покой, безмятежность, когда страсти не воюют на душу и тело. Мы не можем молиться, когда тело неспокойно. Если мы не найдем подходящий способ молитвы, который годился бы как для нас, так и для окружающих нас людей, если не добьемся совершенного покоя всего нашего телесного и душевного состава, то наша молитва постоянно будет обрываться по причине немощи продолжать дальше. Тут поможет псалмопение. Как говорит ап Иаков: «Благодушествует ли кто, пусть поет псалмы». 179 Нашло благодушие, веселость, радость – пой! Это, конечно, человеческое, но в этом нет ничего плохого, – Церковь всё освящает. У тебя нет настроя к чему-то более глубокому? хочешь петь? хочется чего-то стройного? или хочешь соединиться с природой, с людьми, с Церковью, со Христом? – пой! Но если выпадет время, когда тебе удастся остаться наедине с одним Господом, тогда оставь псалмопение, оставь слова и встань перед Ним; Господь же придет и обнимет тебя. Поэтому все Отцы на первой стадии умной молитвы начинали с псалмопения, то есть с молитвы словом, которая приводит к этому упокоению и привносит в душу и тело мир, так что ты можешь отделиться умом от всего прочего и по-царски воспарить ввысь. Итак, молитва словом, псалмопение необходимо, так как оно помогает человеку смягчиться, обрести покой, равновесие. Ведь это нечто нам присущее, нечто такое, что мы хорошо чувствуем и понимаем, потому нас это и успокаивает, когда мы поем. Как, например, когда тебя нечто безпокоит, пусть даже какая-то мелочь, то твое состояние ненормально, это с недоумением замечают даже другие; но если ты вдруг встретишь Старца 180 и все выложишь ему, то успокаиваешься, и тотчас жизнь твоя изменяется. Нечто подобное, в плане душевном и телесном, и происходит при псалмопении. Если же иметь в виду современную ситуацию, то это еще больше работает, так как псалмопение нам больше подходит поскольку мы теперь более приземленные люди, мы привыкли к чувственным, а лучше сказать, плотским удовольствиям – нам нравится нечто переживать 181 , радоваться, воспринимать, – поэтому и нуждаемся в псалмопении, однако же оно принадлежит веку сему. Да, но разве не поют и ангелы «свят, свят, свят», или «аллилуйя», – в зависимости от своего чина? Конечно! Но ангелы – это умы, а не уста и сердца из плоти, так что их псалмопение соответствует нашей умной молитве. Когда молишься «безмысленно» 182 , то молитва достигает до некоего взлета, подъема, она отныне обретает жизненную мощь и измерение псалмопения умного, а также (достигает) возвеличания не только своего существа, но всего окружающего тебя творения. Наше же псалмопение – это приготовление к (умной) молитве, словно музыкальная прелюдия, которая приготавливает, настраивает и вводит в ткань музыкального произведения. Псалмопение – нечто подготовительное, что приводит тебя в равновесие и в контакт с целым, но не отправляет тебя сразу в небеса. Сегодня псалмопение понимается в смысле средства для обретения целостности, оно единит тебя с другими людьми, дает ощутить себя с ними единым телом, единой душой, единым сердцем, едиными устами; тебе тогда гораздо легче почувствовать себя перед Богом, потому что ты предстаешь (перед Ним) не только в своей малости, но вместе с любовью одного, со святостью другого, с пониманием третьего, с жертвой четвертого, и в итоге, нечто прекрасное восходит туда, к небесам, оно возносит тебя все дальше и дальше, и там становится уже стрелой, молитвой, которая мгновенно достигает Бога. А молитва приготавливает ум осуществлять то действие, которое ему свойственно. Умная молитва дает уму действовать по своему предназначению, делает его молодым орлом, взмывающим в высоту, возводит его наверх, в свой родной дом, чтобы заняться своим делом. Как ласточка поет весной, чтобы восхитить нас своим пением, как всё вообще предназначено для какой-то цели, так и уму назначено возвышаться и соединяться с Богом. Его собственным действием является мыслить немыслимое, только в этом он исполняется как таковой. Ум должен соединиться с этой безпредельностью расширяясь до края пространства и времени, после чего войти в измерение вечности. Итак, умная молитва освобождает ум от лишних душевных переживаний и оставляет его праздным для легкого соединения с Богом. Молитва есть действие, подобающее достоинству ума, или наилучшее и подлинное его употребление. [84] Здесь прп. Нил еще больше раскрывает смысл последнего предложения. Он говорит, что единственно существенное, наилучшее и подлинное, истинное, самобытное и не тщетное употребление ума – это молитва. Если ты хочешь, чтобы твой ум работал как ему следует, то занимайся такой молитвой, в этом его достоинство. Как достоинство глаза в том, чтобы видеть, и если он не видит, то он никуда больше не годится, – что бы другое он ни делал, оно будет неподлинным, тщетным, ложным, лицемерным и недостойным (занятием); так точно обстоит дело и с умом. Как достоинство святой Чаши (Потира) в том, что ее используют только для Тела и Крови Христовой, – любое другое употребление будет неподобающим и непристойным, так и дыхание Божие, ум, – дан человеку для соответственного употребления. В противном случае, ум впадает в различные душевные состояния, то есть смешивается с прахом, и делается земным по своему роду занятий, но не по своему существу. Итак, молитва, – та, которая без помышлений мыслит Бога, и есть молитва, подобающая для владыки свойств человека в целом, то есть для ума – владычественной части души. Как царь должен вести себя по-царски, равно как и царица не просто называться царицей, но доказывать свою царственность своим царским образом жизни, не давая ни малейшего повода для каких-либо подозрений, так и ум должен жить как ему положено. Собственноличная для него деятельность – духовная молитва. Всё другое для него – прах, низпадение вместо недр Отца на землю, где ум сочетается с плотью, с жизнью обывателя, становится водителем дорожной повозки. Какое жалкое зрелище: царь катит тележку со всяким хламом! Или (молитва есть) наилучшее и подлинное его употребление. Если ты разумный человек, или как сегодня говорят, – человек мыслящий, то ты не найдешь лучшего применения уму, чем духовная молитва. Уму не подобает изучать то одно, то другое, применять его то здесь, то там, для укрепления жизненных позиций. Только духовная молитва есть наилучшее и подлинное его употребление, то есть высшее по сравнению с любым другим. Всё прочее, что ты даешь ему в работу – фальшивка, обман, некая ложь и прихоть, это не есть то «подлинное», безпримесное, чистое и простое, что предназначено для твоего ума. Самый натуральный, чистый процесс, когда не подмешивают воду или другие чуждые материалы – это духовная молитва. Итак, хочешь ли ты, чтобы твой ум не подлежал ничьему суду, пребывал в истине, а не во лжи, обмане чувств и притворстве? – Используй его, подвигая на умную молитву. Мы, однако, урабатываем наш бедный ум до смерти совсем на других работах. Даже если они не противоречат закону Божию, то все равно вторичны. 183 Ты, например, занимаешь свой ум такими мыслями: «Ну и ну! Какая бедность по всему миру, кто же позаботится о бедных?», – начинаешь размышлять, как можно помочь бедным. Ты не понимаешь, что с этого момента твой ум оставляет престол Божий и превращается в обслугу. Но как же псалмопение и молитва соотносятся с Богом? Как получается, что одно из них делание человеческое, а другое – божественное? 184 Почему одно ниже другого? Мы видели, что одно достигает лишь до некоего уровня, а другое возносится до самого престола Божия. Как это, и почему? Прп. Нил дает нам ответ в следующей главке: Псалмопение относится к многоразличной премудрости, молитва же есть введение в нематериальное и многоразличное 185 ведение. [85] Прп. Нил превосходно демонстрирует разницу между молитвой и псалмопением; то есть умной молитвой и, скажем так, просто молитвой, удивительно точно передав ее (-разницу). Фраза – псалмопение относится к многоразличной премудрости – означает, что молитва словом черпает свое содержание из мудрости, какую имеет каждый из нас. Мы можем молиться соответственно тому количеству мудрости, которое мы получили от Бога. Мудрость многообразна, и она является одним из даров Св. Духа; 186 это способность человека, причем способность умственная, связанная с логическим мышлением, – (способность) постигать должное и направлять (ум) к Богу, чтобы в итоге сделать стяжание Бога надежным. Таким образом, мудрость – это условие и основополагающая способность человека на пути к Богу, умение извлекать из всего пользу, выбирать угодное Богу, некая необходимая созерцательная составляющая. Когда душа разумна, то может дойти до Бога, обрести малую или великую мудрость, некоторую или значительную полноту восприятия, или, лучше сказать, прийти к каким-то точным умозаключениям. Имея мудрость, я, например, могу пояснить догмат, или проповедовать, или словами детально описать всю мою жизнь в Боге. Есть, конечно, и мирская мудрость, некий человеческий дар, но это другое. На практике мудрость должна совпадать с разумением, а впоследствии соединиться с ведением, чтобы когда-нибудь достигнуть Бога. Прикинь, как бы ты стал убирать некое помещение, забитое вещами, к приему гостя. Что бы ты делал? Сначала потребовался бы некий общий разбор: сюда крупные вещи, сюда поменьше, а туда самые мелкие. Потом ты разберешься со всем по-отдельности, то есть от общего расклада ты переходишь к специальному. То же самое с псалмопением: это некая черновая работа, для начала, для новоначального, и она имеет отношение к многообразной мудрости, которая зависит от душевных сил человека, она, по сути, и есть применение этих сил, особенно разума, но сама происходит от Бога, потому что мудрость – это Бог. Молитва же есть введение в нематериальное и многоразличное ведение. Тогда как псалмопение достигает лишь до определенного человеческого уровня, молитва предвещает что мы уже вошли в область многоразличного ведения. Это ведение, которое дается от Бога, оно плод не словесной деятельности, а священной жизни: я познак) это в жизненном опыте, ощущаю его внутри, при этом не обязательно, что я смогу это передать другому, объяснить, или выразить философским языком, теоретически. Одно дело дар знания, а другое – мудрости, как сказал ап. Павел. Бывают люди до крайности простые, не умеющие ничего сказать, но при этом наимудрейшие, живущие в Духе – их существо, неизвестным для них образом, умудрено самой божественной благодатью, и обладает истиной вживую. Таким образом, простое ведение, продвигаясь путем молитвы, входит в область Бога и превращается в созерцание. Это уже нечто более продвинутое, незамутненное 187 ведение, ведение неизреченных таин, когда дух человека превосходит время и вводится в царство Божие. Следовательно, молитва не останавливается на определенном уровне, а вводит мой дух в область нематериального и многоразличного ведения, поскольку управляется уже нетварной энергией Божией. Многоразлична мудрость, весьма многоразлична, но многоразлично и ведение, потому что вводится в безконечные глубины небесных таинств и в область божественного. Но одно дело помышление, другое мудрость, и третье – ведение. Итак, псалмопение относится к мудрости человека, – мудрости в святоотеческом смысле, а молитва есть введение в нематериальное и многоразличное ведение, которое ведет к созерцанию, именующемуся у всех Отцов чистой молитвой; то есть к полнейшему видению и восприятию, происходящему из непосредственного знания, проживания и созерцания Бога. Ведение даже с самого начала не похоже на исследование, каким может быть мудрость; начало ведения есть некая простота. Только простой человек может открыться ведению, тогда как разносторонний может достичь мудрости. Экстраверту легче достичь мудрости, но трудно прийти к ведению, коль скоро он привык обращаться (вовне) к разнообразным предметам. Только обращенный внутрь себя может достигнуть божественного знания, и Бог открывается ему в нематериальных и многоразличных тайнах. Значит, мудрость начинает с некоего поиска и достигает до всего того, куда может докопаться, то есть что может изведать дух человеческий. Напротив, ведение начинает с абсолютной простоты, с наивного и детского доверия Богу, и по ступенькам добирается до области Бога, в совершенное пространство пребывания Святой Троицы. Но если честно, наше ведение призрачно. Вот, к примеру, я делаю что-то такое, что мне кажется грехом, осуждаю себя за это, но потом выясняется, что это не так уж и важно, не страшно, и вообще не грех, – на что же мне тогда опираться в своем ведении, – на мою самокритику? – Тогда я точно ошибусь. Чувство своей греховности вытекает из осознания своего состояния в сравнении с реальностью Божией. Когда же идет сравнение с другими людьми, то это дело сатаны. 188 Следовательно, когда я дивлюсь на чье-то преуспеяние, сравнивая его с моим, то это обыкновенный эгоизм, огорчение и расстройство. К сравнению с людьми как правило подбивает змей, поэтому следует равняться только на Бога. Когда Макарий Великий пришел в монастырь св. Пахомия, то монахи увидели, что он живет как ангел, – он ничего не ел, и поэтому захотели его выгнать. Даже если сравнение с человеком производится с (искренним) признанием его достоинств, то и тогда оно опасно, потому что наше самолюбие настолько велико, что признание другого требует чрезвычайного усилия. Да, сегодня душа может порадоваться за другого, но неизвестно будет ли радоваться завтра. Сегодня, допустим, я радуюсь твоему преуспеянию, а завтра кто-нибудь скажет обо мне плохо, а ты согласишься, – увидишь, как я на тебя прогневаюсь. Все, что связано с определением ценности, в том числе высших ценностей, – требует выдержки, так как это действие человеческое. Но человек, по причине падения, немощен, искалечен и развален по частям. Поэтому надежно только то, что идет от благодати. В связи с темой ведения добавим еще вот что. Ведение – необходимо для существования 189 монастыря. Особенно же, знание и понимание духа Старца. Послушники должны обрести такое понимание. Если они его не усвоят, или уклонятся умом и потеряют его, то завтра-послезавтра превратятся в несчастные создания, самые несчастные из несчастных на земле. Это ведение (духа Старца) скрепляет монастырь в организм, помогает в духовной жизни, и обеспечивает постоянство в отношении ко всем вообще вещам по-христиански. Образ мыслей монаха должен быть следующим – что на это думает Старец? Как бы я поступил, будь он здесь? Вот, как следует действовать; иначе же, если монах будет руководиться своим умом, своими идеями, инстинктами, мнениями других, и любыми откуда бы то ни было подбрасываемыми внутрь суждениями, то потерпит крушение. Завтра, когда Старца уже не станет, жизнь останется прежней, мір будет таким же, Бог и лукавый останутся теми же, как и все обычаи жизни. Какие-то происходящие изменения будут на самом деле обычными витками круговерти жизни, только кажущиеся некоей новизной. Особенно же, в тяжелые и трагические моменты жизни нам понадобится дух человека, который когда-то привел нас к Богу. Если у нас не будет этого, то тщетны все наши усилия. 190 Старец трудится не напрасно, поскольку ожидает воздаяние от Господа, которое случится в соответствии с его внутренним устроением. Если Старец в порядке, то спасен будет. Если же нет, если внутри него еще тлеет ветхий человек, то все его послушники пойдут в рай, но его там с ними не окажется. Он имеет судией самого Бога, «воля которого благая, угодная и совершенная», 191 а послушники спасутся. Люди живут в міру посреди боли, упадка, трагического разлада жизни, но как-то держатся друг за друга. Например, овдовела такая-то женщина – ужасная беда! Но народ ее поддержит. Скажут, что вот, и у той муж умер, и у этой, ты живи так-то... Кто-то расскажет о своем грехе, кто-то про свадьбу, кто-то про тяжелую долю вдовы... и таким образом ей станет легче. А кто поддержит монастырь? Только тот самый дух Старца. Если послушник его имеет, тогда и Старец будет с ним в духе, ну и Бог, разумеется, да и люди, и всё вообще будет с ним заодно. Если же он потеряет его, то потеряет и Бога. Поэтому, когда вы меня о чем-то спрашиваете, я иногда вместо ответа стараюсь поместить в ваш ум сам божественный критерий. 192 И когда вы спрашиваете то же самое в пятый и шестой раз, я не отвечаю, отсылая вас хотя бы почитать такую-то книгу. Ведь если ты спрашиваешь одно и то же более двух-трех раз, значит у тебя неискусный ум 193 , ты потерпел неудачу 194 , или, во всяком случае (в этом деле) твоя неудача налицо, – вопрос только, насколько она мала или велика, это зависит от твоего сердца, и от силы твоего подвига. Приведем простой пример. Во время звона на трапезу ты заметил, что сломалась входная дверь, и ты спешишь ее починить. Ты делаешь это для всего монастыря. Никто не приходит тебе помочь. Ты кого-то даже попросил, но тот проигнорировал. Время идет. Уже 10 часов вечера, 10–3 0, 11, 12, закончилось повечерие. Братья там вместе, ты слышишь как они шутят, смеются, у них все хорошо; потом ты видишь как они при свете фонариков расходятся по кельям для отдыха. Ты закончил работу, идешь на кухню и просишь поесть. Но повар прогоняет тебя: «надо было вовремя приходить!». Ты выходишь из себя и начинаешь кричать, поднимаешь шум. – Знай, что весь твой труд отвержен Богом. Но мало того: этот инцидент обнаружил и твой неискусный ум. Сколько раз ты слышал, что нельзя перечить, отвечать словом на слово? Сколько раз ты слышал, что монаху подобает и алкать? 195 Вот тебе, пожалуйста – представился случай, когда брат, не зная о твоих обстоятельствах, решил что не время тебе есть, он ведь не знал, что ты устал, – неужели ты не вытерпишь хотя бы один день без ужина? Неискусен ум! Если ты сделаешь так еще один-два-три раза, то смотри, как бы тебе не обособиться от всего монастыря. А потом ты приходишь ко мне и жалуешься; я говорю тебе как есть, и ты соглашаешься. Или говорю повару: как тебе не стыдно, дай человеку поесть. Но чего мы этим добились? Просто прикрыли страсть, прикрыли превратность твоего ума. Только если ты сам поймешь, в чем дело, будет толк. Если это случится с тобой второй, третий раз, тогда уже тебе придется самому выкарабкиваться: сам покажи свою кротость, терпение, приятие другого, сам смирись с тем, что тобою пренебрегли. Вчера тебя, например, не было на трапезе, и ты идешь на кухню поесть. Но повар, пусть он и сплоховал, прогнал тебя. Ты обиделся и говоришь: разве есть здесь Бог? Радуйся, «гора тучная» 196 грехов моих и самолюбия! Давайте уж проголодаемся немного! Брат сказал нам «нет», и мы расстроены именно из-за этого, что он сказал «нет». А сами, когда говорим Богу «нет» своим расстройством – разве не виноваты? Но до нас это не доходит. К тому же, потом мы не можем по-доброму смотреть и на повара. Разве получится у нас помолиться? «Олимп и Киссавос, две горы поссорились». Каждый день наше Я ссорится с Богом. Другой пример. У тебя есть какая-то страсть, которая тебя мучает, и я говорю тебе: «Не волнуйся, родной мой, – Бог судит глядя не на страсть, а на твое произволение». 197 «Хорошо, Старец, тогда я могу причаститься?» – «Причащайся». Потом еще, и еще раз случается то же самое. На четвертый раз, что ты будешь делать? снова придешь ко мне? Я что тебе, словно календарь, чтобы ты узнавал какой сегодня день? Когда меня не станет, что будешь делать? Хорошо, если найдется человек, который сможет помочь тебе, а если нет? И даже если найдется, понравится ли он тебе? Будет ли он думать также, как думал я, когда тебя учил? Это важно. Что тогда будет? Раз ты ничего не усвоил, ничего не перенял, ничего не понял, ничего не расставил как надо в своем сознании, то потерпишь неудачу. Поэтому мы и говорим, что воспитание 198 , тем более воспитание в монастыре, приводит к освобождению человека, в том смысле, что он осозтает и хорошо усвоит, что так вот и живут люди, а в этой совершенной свободе он уже сможет иметь ум Господень. Еще пример. Через пять лет (пребывания в монастыре) с тобой случилось некое искушение, некое падение, страсть, какое-то происшествие в душе. Ты потрясен, взволнован, в панике ты восклицаешь: «Ну и ну! Я же монах, как это я так пал?! Боже мой, Боже мой, прости меня!» Слезы, рыдания... – Что тут произошло? Отпадение от Бога. Нет тут никакого ни покаяния, ни смирения, ни любви к Богу, даже если так оно кажется. А что тогда? Себялюбие, неискусный ум это, безразсудство, недостаток Бога в нашем сердце и уме. Прекраснейшее дело – ведение, ибо оно содействует молитве, побуждая мыслящую силу ума к созерцанию Божественного ведения. [86] Прекраснейшее дело, в духовном смысле, – ведение внутренней красоты человека. Ведение – это наикрасивейшее в тебе, то, во что стоит влюбиться, единственная, достойная любви красота. Как некто предает себя юной девушке и до конца жизни любит ее, живет ради нее, соединяется с ней; так и для тебя твоя краса, твоя прекрасная голубка – это ведение Бога, потому что оно и позволяет тебе соединиться с Ним. В ведении на тебя взирает Бог, там Он обнимает тебя, омывает тебя своим прекрасным просвещением, внутри некоего изумления. Ведение завораживает тебя. Как жаль, когда мы его не имеем, словно сидя в заросшем поле далеко от Бога. Вот чего стоит искать в жизни – ведения, так как все остальное остается в пределах человеческих. Ведение – есть наше участие в самой Жизни, во Христе, и мы можем проживать эту жизнь уже сейчас, а не представлять в эсхатологической перспективе. Ведение... содействуетмолитве. Невозможно творить молитву без ведения. Сперва молитва есть абсолютное неведение и забвение, отсутствие всякого вкуса. И так у тебя нет никакого стимула двигаться дальше, поэтому-то и требуется чтобы вмешался некто другой, – Бог. Вот эта-то связь и происходит через ведение, следовательно, оно способствует молитве. Без ведения ты не можешь сотворить молитву. Как видите, в духовной жизни все начинается с Бога. Стало быть, ведение Бога, которого сегодня ты ищешь в поле, вне царских покоев, обязательно. Без ведения ты не сможешь выбраться. Но простое (поверхностное) знание лишь предварительно. Впоследствии это простое, внешнее знание Бога переходит в стремление, тяготение, в некое перемещение ума; проходя далее – делается состоянием, которое, в свою очередь, исполняется Богом, что и является заключительной стадией божественного ведения. Таким образом, ведение пробуждает ум к созерцанию Божественного ведения, то есть подталкивает, встряхивает и поднимает его вверх, чтобы он смог обрести божественное ведение. Преподобне отче, как хорошо ты все это сказал, но что поделать нам, сидящим посреди поля и смотрящим на недосягаемое небо, и не дерзающим молиться? Что делать нам, которые до сих пор не возымели дерзновения ни молиться, ни помолиться? Что делать нам, у которых нет ни слуги, ни царя? 199 Прп. Нил отвечает на это в следующей главке: Если ты не получил еще [благодатного] дара молитвы или псалмопения, будь настороже и получишь. [87] Здесь он возвращается к смыслу сказанного нами подробнее ранее. Мы видели, что псалмопение – это возвышение ума человека к Богу посредством его мыслительных способностей. Это не выражение различных просьб, или не просто воздаяние неким славословием, хотя может выступать и в таком качестве. Главным образом, это наше последовательное возведение горе, с помощью тех способностей, коими нас одарил Господь. И поскольку псалмопение нуждается в мудрости, оно есть дар Божий, оно вручается человеку как некий благодатный дар. Но молитва, или, лучше сказать, умное делание, есть дар по преимуществу, (так как) оно случается безсловесно, безобразно, непостижимо, одним только возведением ума горе, и далее, в его захваченности. Если же ты, говорит прп. Нил, не получил дара молитвы, или хотя бы псалмопения, то не бойся, мужайся, имей веру, и получишь. Тебе самому не требуется что-то для этого делать. Преподобный не говорит – борись, подвизайся – потому что не ты это устраиваешь, а оно само встречается тебе на пути. 200 Тебе же нужно только «стеречь», сидеть на месте неподвижно, заниматься своим делом, то есть предстоять перед Богом в требовательном ожидании благодати. Господь же, обещавший стучащему отворить и просящему дать, 201 дарует её тебе. Так что сиди спокойно, тихо, чтобы тебя ничто не волновало. Как я радуюсь, когда просто сижу и любуюсь небом, – так и когда усаживаюсь тихо-тихо, некое приятное дуновение посещает меня, всё вокруг успокаивается, и входит Господь; сначала Он несколько ласкает меня со сто- роны, а потом входит в сердце. «Будь настороже» 202 имеет и другой смысл – сидеть хитро, коварно, с умом, чтоб не заметили, а также – подкарауливать, поджидать, выжидать; в нашем же случае – поджидать Христа. Итак, сиди как можно более проницательно, внимательно, хитрее даже самих «сынов века сего», которые, к сожалению, бывают более догадливы чем сыны царства. 203 Сиди еще более разумно, более твердо, жди еще более терпеливо, чем мирские люди, желающие приобрести пять ломаных грошей, и Господь придет, дарует тебе благодать. Что просишь, то и получишь. Что просишь, то и даст тебе Господь, тут нет проблем или возражений. Хочешь помолиться? Забудь о трудности, скажи – буду молиться; садись, начинай, и Бог даст тебе это. Все это придет естественным образом – и пост, и бдение, и молитва, и свобода от покровов материи, и твое изменение, все это ты найдешь по пути. Сам путь ведет тебя, допустим, в Константинополь, или Рим, или куда тебе угодно. Неужели же Бог не сможет привести тебя в желанное место? 204 Итак, как вы понимаете, «путь, вводящий в жизнь» 205 – это прежде всего знание той несомненной истины, что молитва есть дар Божий, и что Он дает его тому, кто пожелает. Это знание разгоняет тьму сомнений и мучительное безпокойство человека, сетующего что он «не может молиться». Поэтому, ты как послушное дитя, «будь настороже». «Упразднитесь и уразумейте, что Я есть Бог», сказано в Псалтыри. 206 Оставь все свои дела, сядь, сделай смыслом твоей жизни дар молитвы или псалмопения, и у тебя получится. А если ты не получил еще, ни разу не вкусил дара молитвы, то будь настойчив. Те же, кто сподобился попробовать добрых действий молитвы, хотя бы раз, – насколько большую должен иметь доверенность Богу! Будь настороже и получишь. Преподобный говорит это с уверенностью, а мы-то верим ли в это? Вот где трагедия: есть нечто, что сдерживает и обрубает путь человека к Господу, – это-то и называл прп. Симеон Новый Богослов величайшей из всех ересей, 207 как и Отцы наихудшим злом для человека считали наше неверие в то, что и мы можем стяжать молитву. Всякий считает, что он-де грешный, или немощный, или живет в таком неподходящем месте, или. или. – любой найдет какую-нибудь отговорку – и поэтому не может молиться ни той ни другой молитвой, 208 в конце концов бросая вовсе. Это как кто-нибудь сделает шаг, и уже сомневается, достигнет ли вершины горы, откуда можно увидеть восход солнца. Вот, на кого мы похожи со своими надломанными крыльями. С этой сдерживающей силой сталкиваются все, сами того не зная, оттого и молитва наша всегда такая недоразвитая, 209 а отдача и плод такие перстные. Но если ты не получил еще дара, если до сего дня не сподобился понять, или не смог принять на веру, что можешь молиться или петь, то начинай прямо сегодня, и обязательно получишь. Обретешь либо мудрость, которую дарует псалмопение, либо дар фимиама, о чем было сказано в 76-й главке, который даст тебе молитву и введет тебя в область откровения, созерцания и божественного ведения. Подытоживая, можно сказать, что собираясь петь 210 , прежде всего надо успокоиться, после чего занять удобную для нас позу, положение. Но, спросите вы, – разве нельзя занять некое притрудное положение, поозлобить себя, разве нельзя иметь в келье крюки 211 , или биться головой о землю, или воздевать руки горе как Моисей? 212 Конечно, можно, но это другое дело. Это делают для того, чтобы привлечь божественную милость, или чтобы показать Богу мое пребывание «настороже». Это аскеза, истязание плоти и духа. Все это можно делать, чтобы обратить внимание Бога – я здесь, Боже мой, – но это по сути подготовительные действия; они могут длиться очень недолго, или по мере надобности повторяться, или же могут быть кому-то нужны всю жизнь. Мы не знаем, когда Господь сподобит нас своей благодати. Бог делает что хочет, никто его не может заставить. Я могу хоть каждый день плакать, но «испытующий сердца и утробы» 213 видя, что мой внутренний человек еще недостаточно возжелал дара псалмопения, даст его только когда я пожелаю по-настоящему, как только увидит, что вот, сейчас моя душа просит этого. Итак, когда я соберусь петь, то после того как привлеку милость Божию, выберу положение, успокаивающее страсти. Потом я посмотрю, чем можно себя наполнить. Это может быть житие и подвиги некоего святого, или божественный мрак, или Крест Господень, или Его вочеловечение и страдание, или страдание мученика, память которого мы сегодня совершали – всё это может вдохновить меня. Это мое дело, чем я могу воспользоваться для вдохновения, но в этот подготовительный процесс уже входит Бог. Далее, когда я, скажем так, приду в равновесие, утихомирюсь и успокоюсь (телесно), когда ничто внешнее уже не будет мешать, когда, наконец, вся эта подготовительная часть совершится, тогда душа может уже начать отрываться от всего этого и творить 214 свои помышления, свои восхождения и степенны 215 к Богу. Когда я пожелаю так молиться, то есть возводить свое существо к Богу, то после внутренней успокоенности надо добиться уже полного молчания, а затем и полного опустошения. Теперь надо забыть и про мученика, и про Крест, и про раны гвоздиные, и про всё вообще. Теперь абсолютно ничего не должно оставаться внутри меня, а только один ум, ни к чему не прикрепленный, без всякого содержания, безумный, то есть без мыслей; ум, который не станет ничем другим наполняться, кроме как Богом, когда тот придет. Я исключу даже самую благую из мыслей, которая захочет войти в меня. На этом этапе я могу использовать любой метод, который имеет отношение к этого рода молитве. Могу, например, применять метод исихастов, которые обращали взор на грудь, использовали дыхание для низведения ума в сердце; или могу говорить молитву шепотом, (сосредотачивая ум) на гортани, или произносить ее только умом. Все это совершенно разные вещи, однако сама молитва, то есть умная молитва вне всех этих методов. Это лишь разные человеческие подходы. Многие Отцы старались (на молитве) закрывать глаза, или опускать голову, или сидеть в темноте, что как бы предуказывало место появления божественного света, где они его ожидали. Те, кто склонял голову на грудь, ждали его там, другие в сердце, третьи извне, другие откуда-то изнутри. Но ни свет, ни какая-либо техника не может быть для нас целью. Постановка какой бы то ни было цели уже поставляет нас вне молитвы. Подобно тому, как стремление довести какую-то добродетель до совершенства, будь то смиренномудрие, любовь, милосердие, – тем самым сразу выбрасывает нас вне ее, потому что наше благо находится вне всех этих вещей, это сам Бог. 216 Итак, мне нужно встать на молитву с этим истинным знанием и ожиданием невидимого и незримо приходящего Бога. Тогда невидимый Бог, врываясь в мой ум и расторгая всякую мою привязанность к міру, – а это есть Его действие, – уготовляет мою полную духовную зрелость. Только Дух Святой может вложить в мой дух и в мой ум истинное знание самого себя. Это попечение, это чаяние, и это исполнение человека Богом – и есть исключительная цель человека. И коль скоро оно так, то мне нужно целиться так, чтобы заполучить Бога. Кроме того, наша жизнь не ограничена некими ценностными или временными характеристиками, она безгранична. Да, мы когда-то берем начало в историческом плане, путем рождения от отца и матери, но также у нас есть и безначальное начало в божественном промысле, в замысле Бога. Стало быть, настанет наш исторический конец в этом міре, но не в безконечной действительности нашего существа (ипостаси), в нашем вечном нетленно-творении. Так что мы не знаем, когда удостоимся созерцать откровение о вечности. Это случится обязательно, но Бог определяет сроки. А пока, в отмеренное мне для духовной жизни время, я могу наладить общение, связь с Богом, иметь память Божию, прилепить мой ум к Богу. Освободиться от толпы помыслов и желаний я смогу только если приклею мой ум к Богу, посредством памяти, – поэтому и считается, что память Божия и есть мистическая жизнь, умная молитва. Это не значит, что последние и сводятся к памяти Божией, но так мы это переживаем в быту, в повседневной жизни. Умная молитва начинается с простоты, с собранности моего существа в единство, с опустошением ума и прикреплением его к Богу. Поэтому, когда мы говорим – «Господи, Иисусе Христе» – мы делаем не что иное как приклеиваем наш ум к имени Христа, которое каким-то образом содержит в себе присутствие Божие, и таким образом постепенно восходим к совершенству. В общем, нет более высокого и более легкого дела, чем молиться Богу каким бы то ни было способом, достаточно только обратиться к Нему: «Боже мой, я прошу от тебя только дара молитвы, этого мне достаточно, мне ничего больше от жизни не надо». Поэтому благодушествуй, с трудолюбием и терпением пребывая в святой молитве. [88] Когда ты начинаешь молиться, то вместе с тем начинается труд и боль, и всё остальное, что пошлет Бог. Не смущайся, ты справишься. Как например, когда едешь на машине куда-то далеко, сначала по кочкам, потом заезжаешь на гору, где ты с трудом сдерживаешь тошноту, потом начинаешь спуск, выезжаешь на ровную дорогу, и наконец, достигаешь назначенного места – так и в молитве не бойся упорствовать, но терпи труд с радостью, с пением сердца. Потому что когда мы начинаем что-либо с печальным сердцем, в заботах, в волнениях и подозрениях, то ничего не выйдет. Упорствуй в святой молитве, и достигнешь Бога. Вот наше царское дело. Жила однажды некая царица, милая и прекрасная. Люди видели ее только на изображениях, и дивились. «Вот бы нам увидеть ее воочию!» – говорили они. Все любили ее, всё царство было ею довольно. Как-то раз она подумала: «Так и буду сидеть все время во дворце? Пойду, выйду к своему народу». Итак, она пошла по селениям, приняла участие во всех работах, проблемах, входила в семьи. Народ ликовал: «Явилась наша царица, наша краса и слава!» Они приглашали ее в дома, испрашивали совета, разрешения проблем, она давала им одежду, деньги, строила дороги. Но в один прекрасный день, когда они поутру собирались отмечать окончание некоего большого дела, пришла недобрая весть: «Враг вошел в столицу с северной стороны, войска разрушают город, мы стали рабами». Тогда все побежали к царице, и начали на нее сетовать. «Но почему вы обвиняете меня? – спрашивала она, – Я вас кормила, я вам делала то и то, заботилась о вас...» «Да, но мы лишились мира, нашей безопасности, – отвечали они. – Когда же ты сидела на троне, то мир и безопасность были с нами». Тогда царица познала из сего горького опыта, что ее место во дворце. Она должна сидеть там и смотреть за царством, как Феодора, 217 быть гарантом силы и управления. Вот это и есть миссия и великолепие монаха – сидеть во дворце и смотреть за царством. Когда монах вошел в единство с Господом, то он обезпечивает безопасность, покой и достоинство 218 народа Божия. Вошел в единство, имеется в виду, – не только посредством псалмопения, но через песнь своего сердца, соединившуюся со всем хором ангелов и святых, а также с возвышением гласа всей природы к небесам. Такая молитва есть наше ангельское и царское дело. Она же и показатель нашего успеха. Вы теперь понимаете, что значит монах? Это ангел, правитель неба и земли. Монах есть тот, кто низпосылает к нам всего Бога, кто (в своих действиях) проникнут Богом всецело. В нем нуждается весь мір, а чтобы быть престолом 219 Божьим, он стал богом по благодати. Поэтому он как бы напоминает о правах Бога на земле, и это признают даже те, кто его осуждает. 220 Это понимают даже сами «порождения ехиднины» 221 , чувствуя это нутром, хоть и не признаются в этом. Нужно ценить то, что даровал нам Господь, что переживали наши сердца; предстанем перед Богом, будем ждать Его со свободным и открытым (сердцем). Это и есть цель нашей жизни. Если мы стали монахами, то ради этого. Не потому, что стали монахами мы делаем это, а потому что делаем это, стали монахами. Вообще ведь, предстояние пред Богом может осуществляться тысячью разных способов. Бог «хочет, чтобы все люди спаслись». 222 Поэтому то, что предназначено для всех, мы должны сделать нашим занятием по преимуществу, при этом делая это с достоинством и гордостью за то, чего нас сподобил Бог; будем стоять перед Ним всегда готовыми к благому дерзновению и служению, так чтобы и Господь, видя себе подобных, благодушием бы отвечал на наше благодушие и зов. Какое счастье видеть монаха, который являет собой небесное откровение! И какое горе, когда он не таков и проживает жалкую и трагическую жизнь, – мы говорим не о временных трудностях подвига, а о расколотом сознании, когда кто-либо болезненно самолюбив и не предал себя Богу. Итак, внутреннего нашего человека следует сделать монахом. * * * Пока пропустим другие главы, где прп. Нил поднимает другую тему, касающуюся безмятежности, указывая на одну из особенных ее причин, а именно на нападки бесовских полчищ. Это актуально для каждого верующего, особенно для монахов, так как многие из них сталкиваются с нападениями лукавых бесов. Но это интересно в целом для тех христиан, которые не столько от знания дела, то есть от личного опыта встречи с бесами, сколько от незнания лукавого и духовной брани, заняты сатаной и видят его невидимое действие в каждодневной жизни. Мы перейдем к другой главе, не углубляясь в толкование, которая снова говорит о молитве. Как хлеб есть пища для тела, а добродетель для души, так и духовная молитва является пищей для ума. [101] Человек состоит из тела, которое питается вещественным хлебом, из души, которая питается от добродетели, и из ума (духа), который питается духовной молитвой. Слово добродетель происходит от глагола со значением сплачивать, смыкать. 223 Следовательно, добродетель относится, в первую очередь, к тому, что связано с телесными подвигами, как то – пост, бдение, поклоны, обычные молитвы. Обычная молитва, как поначалу и умная молитва, пока она является усилием человека – тоже телесная добродетель (подвиг), то есть телесное достижение и действие. Затем к этому подключается душа. В этой главе речь идет о душевных добродетелях, которые выступают как помощники и поручители. Поручитель – это тот, кто идет с тобой и выступает как гарант твоей надежности, безопасности. Или, скажем, я победил тебя, и беру как заложника, чтобы удостоверить свою победу, или до тех пор, пока ты исполнишь обязательства. Отпущу тебя, когда будет подписано соответствующее соглашение. Аналогично, доказательством подлинности телесных добродетелей/подвигов является появление добродетелей/подвигов души, то есть возрастание и выход на свет душевных добродетелей, которые обращают душу вверх, так что отныне она и тело обоюдно направлены к Богу. Душевные добродетели суть добродетели гневательной, волевой и желательной частей (души). Дух, однако, питается от духовной молитвы, это она делает его здоровым. Поскольку же дух есть росток божественного дуновения, которое вселило живую душу в человека, 224 то он жив пока обращен к Богу, то есть к своему источнику. И наоборот, он становится перстным по своему характеру и действию, если подпадает под влияние низших составов человека. Поэтому дух питается от молитвы, тем более от духовной молитвы. Молитва возвышает дух, она вытягивает из силков, которые тянут его вниз, к земле, к своему первоматериалу. Поэтому возвышение духа принципиально для духовной жизни, что достигается посредством духовной, чистой молитвы. Другие вещи, а также обычные молитвы, которых мы не отрицаем – тоже хорошо, но это не то, что духовная молитва, – они питают лишь тело и душу, так что мы (благодаря им) выживаем как растение, думая при этом, что имеем жизнь в себе. Таким образом, у верующего в его жизни перед Богом, а лучше сказать, в его каждодневном пути к Богу, есть добродетель, которая сама происходит от различных даров Духа. Она обустраивает его согласно Богу. Она есть равнодействующая всех его жизненных поступков, его старания жить по Богу. Но в области духовной, в стремлении человека превзойти душевный уровень общения с Богом, – мы говорим не в (негативном) смысле «душевного человека» у ап. Павла, 225 , – в желании быть захваченным Богом и стать единым с Ним – здесь пищей может служить только духовная молитва, «дар совершенный», 226 – совершеннейший, поскольку это дар благодати, дар Духа, действующего в нас. Поскольку же наш ум мертв, если не предаст себя в молитву, которой учит сам Святой Дух, входящий в человека, то мы и говорим, что молитва есть задача (цель) монаха. Впрочем, молитва подобает каждому человеку, а не только монаху, так как это пища духа. Умная молитва предназначена для каждого человека, кем бы он ни был. Она оправдывает как монаха, так и каждого верующего, поскольку дает ему жизнь, Бога. Она соединяет его со всем духовным міром, с Богом, с умным міром ангелов и святых, то есть со всей Церковью, с ее главой, и со всеми членами. Скажем также, что (в принципе) мы способны заниматься умной молитвой везде, даже на службе в церкви. Но если мы не можем говорить молитву и одновременно внимать службе, тогда предпочтем псалмопение, то есть будем следить за службой. Нельзя так, что я, мол, буду тянуть в церкви четку, если уж все равно не могу следить за тем, что там говорится, совершается и подразумевается. Если ты в это не погружен, то остаешься без воздействия Духа, ведь (церковное) богослужение есть не молитва, а собрание, таинственное явление Бога и совершение (им) твоего обожения, через твое участие в этом собрании. А коль скоро все собрание в едином хоре молится Богу, как один живой организм, как одна душа и одно сердце, то ты обязан следовать совершаемому, символически переносящему нас в таинственную реальность. Следовательно, нужно внимать службе и понимать смыслы совершаемого. Чувства и нечто подобное не имеют здесь такого уж значения, а вот ведение смыслов имеет очень важно. Нельзя стоять в церкви и не знать, что там происходит, не понимать, что там пребывает вся Церковь, сам Христос. Когда ты наедине, в своей келье, делай как знаешь. Но на службе твори (умную) молитву по своей мере. Богу угодно то, что тебя к Нему возвышает и дает Ему возможность присвоить тебя, вот что самое главное. Итак, будучи в церкви на службе, или, например, во время беседы с кем-нибудь мы будем творить (умную) молитву в том случае, если можем одновременно внимать службе или беседе, и это наилучший вариант. Можем ли мы так? Несомненно можем, только в этом надо поупражняться, хотя бы десять дней, больше не потребуется. Это как когда тебя сильно занимает что-либо, ты думаешь об этом и во время разговоров, и во время своего правила, ты думаешь сразу о двух вещах, – тем более это может происходить по отношению к Богу, ведь Бог наполняет всё, всё находится в Боге и содержит Бога. Разве не может Бог пребывать в нашем уме в момент, когда мы слушаем нечто, или разговариваем? В общем, если мы не можем внимать псалмопению и говорить (про себя) молитву, то во время службы будем отдавать предпочтение читаемому и поемому на службе; а в личной молитве – молитве умной. Но (в принципе) эти два делания могут сочетаться, потому что свободным, пустым делается ум, а не душа, которая как бы отдельна от него. Дух может восходить, отделяться, обособлять себя и жить. Как, допустим, он может жить, когда всё другое стало мертвым, так он может и обособиться, когда всё другое живет. Это уединение имеет не душевный, а духовный характер, оно относится к уму. Ум опустошается от всего и не имеет никакой связи ни с яростной, ни с вожделевательной, ни с разумной частями души, он ни к чему не влечется, и ничего не привлекает сам, ради того, чтобы привлечь только Господа. Вот, где человек встречается с трудностью – в изоляции ума. Если же навыкнет этому делу, то потом будет легко. Многие Отцы говорят о разных способах затворения ума – о соединении с дыханием и тому подобном, но это больше для новоначальных. Чтобы ум ничем не привлекался можно обойтись и без этого. В умной молитве происходит соединение с Богом всего человека, а не только ума, поскольку это соединение нематериально, энергийно. Ведь на протяжении целых веков на человека действует превышающий всякое пространство Бог, Бог-вседержитель; так что не может быть так, что с Ним соединяется только ум, а остальной человек при этом не задействован. Нет, он полностью проникается Богом, точно так, как это происходит в причащении, ведь мы причащаемся благодати, божественной энергии, или, можно сказать, Слова. Следовательно, хотя приобщение происходит во Святом Духе, это приобщение Господу (Иисусу); как и молиться христиане привыкли Богу-Слову. То есть, само причастие есть причастие второму Лицу, потому что Он знает Отца, недра Отца, и открывает 227 Его в Духе человеку. Это наш посредник и учитель. Понимаете ли вы это? Когда Бог вторгается в человека, разве может человек оставаться как ни в чем не бывало? Если я тебя ударю, ты закачаешься, тем более если Бог набросится чтобы войти в тебя. Тогда все вообще наполняется божественным светом, и ты проникаешь внутрь, входишь в Бога. Итак, именно ум есть соединительный элемент, среда (в которой происходит соединение), потому что Дух смешивается с духом, а не с плотью. Но чтобы этого достичь, требуется жить в уединении. Поэтому монах исполняется в своем уединении. Общительный монах, при этом, есть и необщительный; 228 а необщительный есть, в то же время, самый общительный, потому что он сосуществует и пребывает в единстве со всем міром, он вплетен в саму человеческую ткань, из которой Бог сотворил Церковь. Но и ангелы, которых Господь не воспринял в свою ипостась, и они пребывают в Церкви, с ними также соединяется монах. Но, конечно, человек в порядке соединения с Богом имеет привилегированное положение по сравнению с ангелами, потому что он принят в ипостась Божию, тогда как ангелы пребывают только окрест Бога, как умные силы. Так что дело монаха как таковое – это молитва, которая соединяет его со всеми и со всем. Монах есть некий эталон, печать и первенец всех людей 229 , нечто самое прекрасное и благородное, что может явить Церковь. Потому что монах, соединяясь с Богом, соединяется со всем вообще; он ко всему подходит, со всем уживается, он, поэтому, соборный человек. Впрочем, он может потерять всё это, пожелав зажить по-человечески. Не потеряет, если живя как все люди, он в то же время сохраняет всю глубину монашества, но вы понимаете, насколько это труднее, из-за человеческой слабости. Давайте посмотрим, что же так возвышает наше (монашеское) бытие. Ни наша добродетель, ни святость, ни молитвы, ни наши беседы и встречи с Богом, ни также все наши труды, злострадания, слезы и поклоны – не оправдывают нас (перед Богом). Что нас делает монахами – так это умная молитва. Вот тогда мы, действительно, становимся всечеловеками, всенебесными и вечными, тогда входим в безпредельность Божию. Причем входим по-настоящему, всем нашим существом, которое как бы захватывается Богом. Так что, живя и молясь на каждый день, не забудем, к чему нас призвал Бог. Это наше призвание. Монашескую жизнь называют путем покаяния. Слово покаяние 230 имеет отношение к уму. Монашеская жизнь является общением, это жизнь духа в чистом виде. Поэтому она свободна от всего, что может ее связать, в точности, как с молитвой, которая должна быть от всего свободна: «связанный не может идти». Монах от всего освобождается для того, чтобы связать себя только с умной молитвой. Это, если говорить совсем просто, и есть единственная обязанность монаха. На самом деле это не столько обязанность, сколько право монаха стать таким соборным человеком, богом по благодати. Будем благодарить Господа за то, что дал нам (возможность) переживать это, несмотря на наше недостоинство и греховность, на нашу немощь и неведение. Он ввел нас в некую благодатную жизнь, когда мы словно некий предмет можем потрогать этот дар соборности 231 и вечного бытия, для которого нас определил Бог. Он дал это, конечно, всякой плоти, но нам (монахам) как бы удобнее стяжать это. Возблагодарим Господа за этот дар. § 7 Не желай того, что тебе кажется правильным, но желай того, что угодно Богу, – и будешь безмятежным и благодарным в молитве своей. [89] Когда ты молишься, говорит прп. Нил, не желай, чтобы все происходило так, как ты себе это представляешь, но так, как угодно Господу, тогда ты сохранишь мир и благодарность в своей молитве. Смысл таков: когда ты приступаешь к молитве, то делай это без какой-либо волевой установки, желания или цели. Внутри тебя должна быть только настроенность на беседу с Богом. Если ты вложишь в сознание, в ум или в сердце что-нибудь кроме этого, то оно станет причиной твоего поражения и отпадения от единства с Богом. Прп. Нил всячески старается сохранить исходное понятие о молитве, не дать какого-либо повода считать молитву прошением о чем-либо. Когда ты о чем-то просишь, то такая молитва не соединяет тебя с Богом. Оставь Богу устраивать твои дела, Он сам знает как. Так, во-первых, ты будешь безмятежен и мирен. Когда мы впускаем в душу некую мысль, некое мечтание, некое убеждение, – особенно это касается мнения и убеждения, так как это наше (свое) по преимуществу, – то тем самым мы словно возводим башню, в которой и запираемся, уже без возможности связаться с Богом. Единственная пригодная для нас установка – это (просто) обращенность к Богу. Во-вторых, ты будешь безмятежным и благодарным в молитве своей. Благодарным – поскольку ты почувствовал успех, ощутил, что все в порядке, что все «добро зело». На человека находит ликование, теплота, что не является, однако, облегчением, утешением, или сладостью чувств – дело идет не о чувствах. Он также ощущает оживление, радость, – по причине своего опустошения 232 , которое теперь восполняется Богом. Видя, как Бог таинственным образом посещает душу, он хочет выразить Ему свою благоговейную признательность. Итак, кто хочет, чтобы все шло так, как угодно Богу, тот благодарен и признателен, а это, в свою очередь, ведет к любви к Богу. Следовательно, такой образ молитвы есть наикратчайший путь возлюбить Господа. Не имея мира и благодарения возлюбить Господа невозможно. Благодарение разоблачает нашего ветхого человека, устраняет самость, после чего мы только и можем занять место и основание в Боге. Оно вводит нас в Бога, облегчает наше ведение, восхищение и упоение Богом. Как раз благодарение это единственное, что может кто-либо сделать чтобы возлюбить Господа. Все остальное только детские забавы, которые приносят малый плод. Далее прп. Нил говорит про осаду лукавых бесов, которую они начинают, когда верный решается помолиться. Но учтем, что бесы не так уж и хотят перетруждать себя. Они нападают, когда увидят, что подвижник пошел правильным путем. Если же мы играем в молитву, воображая себе что молимся по-настоящему, то они довольные убираются восвояси, или идут помогать другим демонам, у которых работа поважнее. Бывает, что князь лукавых духов посылает некоторых из них на специальное задание, но с разрешения Божия. В этом случае их нападение, во-первых, не безвестно для Бога; во-вторых, они посланы не непосредственно Богом, но использованы Им по благой Его воле ради нашей пользы. В-третьих, бесы ополчаются главным образом на тех людей, которые стремятся к безстрастию. Если же кто-то живет по страстям, то он сам уже стал бесом для самого себя, он уже одержим, и следовательно, нет нужды в появлении другого беса. А демоническая энергия кроется в любой страсти, в любой вещи, удаляющей нас от Бога. В-четвертых, нужно заметить, что демоническая энергия не оказывает давление на людей больных, на тех, кто боится, потому что иначе они бы сошли с ума, став игрушками демонов, – на такое бесы должны испросить специальное разрешение у Бога, – не считая тех случаев, когда сами эти люди дают право лукавому духу их искушать, проводя греховную жизнь, как об этом говорит Евангелие: когда человек разслабится и станет беззаботным, то лукавый возвращается и приводит с собой еще семерых бесов. 233 Таким образом, лукавый приходит к тем, кто ему предается ради какой-либо выгоды. Кто же предается бесам? В основном те, кто хочет оставаться в каком-либо грехе. То есть их воля принимает, соглашается сделать некий грех, или же какой-то грех продолжает совершаться внутри них, особенно это касается нравственного согрешения, но также тщеславия или злословия. Например, если кто-нибудь осуждает, или слоняется повсюду и постоянно болтает, то он пленен бесами, – если не уже сегодня, то завтра. Как у того балбеса, которому в открытый рот мухи залетают. Кто за всем этим не следит, тот подвергает себя бесовскому воздействию. Если ты усердно занимаешься молитвой, то приготовься к нападкам бесов и терпеливо переноси удары бичей их. 234 Ибо как дикие звери нападут они на тебя и изъязвят все тело твое. [91] Если ты не разжигаешься страстями изнутри, если не смиряешься со злом, если ты настроен только на Бога, то на молитве приготовься чтобы мужественно терпеть безчисленные нападения бесов, потому что как дикие звери нападут они на тебя и изъязвят все тело твое. Представьте себе, что кто-то из вас боится, вдруг ночью к нему явятся бесы и будут докучать ему. Пусть он знает, что они не явятся к нему еще много лет, так как уже сам факт, что он боится, говорит о том, что он далек от того блаженного состояния, которое провоцирует посещение бесов. Человек должен духовно продвинуться, чтобы на него нападали бесы. Итак, если кто-то заметит в своем сердце страх, пусть будет вполне уверен, что лукавый не придет к нему, так как он уже сочетался со злом внутри. Если же он все равно чувствует демонические нападения, то пусть знает, что это такой вид иллюзий, следствие душевных борений, страхов и навязчивых мыслей. Смотри, чтобы лукавые бесы не обольстили тебя каким-либо видением... И дерзай, ведь псы неустоят, если ты прибегнешь к горячему призыванию Бога в молитве. [94] К многочисленным козням демонов относится и то, что они мог подсунуть тебе некое видение, картинку, некое сонное мечтание, приятное или скверное. Скверное, отвратительное и страшное они используют чтобы напугать тебя, а хорошее чтобы привлечь. Поэтому, внимая видению ты как раз таки внимаешь лукавому демону. Но дерзай, нисколько не сомневайся, будь уверен, что если твоя молитва будет горячей и пламенной, то бес не устоит и убежит от тебя. Радей о многом смиренномудрии и мужестве, и тогда нападки бесов не коснутся души твоей, аудары бичей их не приблизятся к телесной храмине твоей, потому что Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя. 235 И Ангелы незримо отразят от тебя всякое вражеское действие. [96] Хочешь, чтобы бесы не могли тебе докучать? Следи, в первую очередь, за смирением, то есть возделывай в себе дух смиренномудрия. Преподобный не говорит – «будь смиренным», так как это дар, который дается Богом как ответ на стремление души, но ты просто живи смиренно, возделывай смиренномудрие, очищай и отрицайся самого себя. Смиренномудрие означает смиренно мыслить о самом себе и принимать другого, продвигать его вперед себя. Второе, что тебе нужно против бесов, это мужество. Вспомните, что в писаниях как философов, так и Отцов, мужество причислялось к высшим добродетелям, из которых как из утробы рождаются все прочие. Итак, когда ты озаботишься иметь смиренномудрие и мужество, то на помощь придут ангелы, которые незримо прогонят от тебя всякое демоническое действие. Другой вид бесовского присутствия – это разные шумы и голоса, о чем прп. Нил говорит в следующей главе. Радеющий о чистой молитве слышит исходящие от бесов шумы, топот и голоса, но он не падет ниц от них и не потеряет голову, а, обращаясь к Богу, скажет: Неубоюся зла, яко Ты со мною еси... и тому подобное. [97] Такое, впрочем, может случаться только с человеком Божьим, имеющим мужество и верно следующим духовному пути. А если ты говоришь на молитве: «Г осподи, Иисусе Христе, Ты дал нам этот монастырь, сделай так, чтобы и вон то поле стало нашим», – то не услышишь никаких шумов, топота, голосов, – никаких бурь не требуется, когда твой ум находится в поле. Таким «полем» может быть даже молитва о чем-то духовном, потому что и это есть своеволие. Лукавый такого не боится, ему все равно, получишь ли ты это поле, или приобретешь ту или другую добродетель и правду. Потому что ни поле не возведет тебя на небеса, ни правда к Богу. Ибо «вся праведность наша – как запачканная одежда». 236 В один миг сатана может обратить всю твою святость в лохмотья, в старый вонючий отвратительный ковер, на который даже смотреть противно. Его волнует только чистая молитва, которая нацелена на соединение с Богом. Под «чистой молитвой», в данном случае мы подразумеваем молитву, чистую от страстных помышлений. Если Богу Вседержителю, Творцу и Промыслителю всего предстоишь в молитве, почему предстоишь Ему так неразумно и пренебрегаешь неодолимым страхом Его, пугаясь комаров и тараканов? Или не слышишь глаголющего: Господа Бога твоего да убоишися 237 , и – Его же вся боятся и трепещут от лица силы Его, 238 и прочее. [100] Кроме акустических искушений, – шумов и т.п., будут, говорит, и образные. Ты можешь увидеть комаров и тараканов, и вообще такие вещи, которые вызывают ужас. Но если ты по-настоящему веришь, что тот, перед кем ты предстал на молитве есть вседержитель, творец и промыслитель всего сущего, – то чем оправдать это такое неразумие, то есть твой страх? Кто боится, тот никогда не «видел пред собою Господа» 239 , никогда не уверился и не ощутил Бога как своего Бога, – если только этот страх не имеет психической природы, и тогда происходит от других причин. Господь говорит бояться только Бога, 240 а ты боишься комаров! Ужас! Не разрешается бояться чего бы то ни было. Страх – это немощь души, мышления, некая трусость, имеющая отношение к слабости ума обращаться к Богу. Если боишься, значит по- настоящему не молишься. Так что напитай душу такой духовной молитвой, молитвой умной. Предстоя в молитве, не обращай внимания на нужды тела, дабы, будучи укушенным блохой, вошью, комаром или мухой, не лишиться тебе великой выгоды от молитвы. [105] Святые Отцы писали о таких важнейших вещах как догматы , духовная и мистическая жизнь, но касались также и самых обыденных тем, занимающих человека на каждый день, поскольку они видели его как единое целое – от того, кто начинает с детских браней за Бога, и кончая его соединением с Ним. Не обращай внимания на нужды тела. Пренебрегай нуждами тела, не придавай им значения когда ты предстал перед Богом, когда перед тобой сам Бог. Ничего другого тогда нет, все остальное для тебя не существует. Если ты этого не уразумеешь, то на каждый день найдется что-нибудь такое, что заместит Бога в твоем мышлении: сегодня какая-нибудь вошь, завтра блоха, послезавтра комар или муха; так ты уподобишься тому царю, который закрывался в комнате чтобы почитать, но в итоге целый день ловил мух, которые ему мешали. Это может случиться и с тобой, ты можешь лишиться великой выгоды от молитвы. Поэтому не обращай ни на что внимания. Дошло до нас, что одному из святых, когда он молился, лукавый противоборствовал настолько, что стоило ему простереть руки, как лукавый преображался в льва и, встав прямо на задние лапы, поднимал передние, вонзая когти в бока подвижника и не отступая, в ожидании, что тот отпустит руки. Но святой никогда не ослаблял рук, не завершив обычной молитвы своей. [106] Мы слышали, говорит прп. Нил, что одному из монахов, когда он молился, лукавый сильно сопротивлялся. Так, когда он воздевал руки, тот словно лев вставал сзади него на лапы, и своими когтями вонзался ему в почки, чтобы напугать его, и чтобы от великой боли он опустил руки. Но монах опускал их только по окончании правила. Ты, конечно, читал жития тавеннисиотских монахов, где говорится, что когда авва Феодор держал слово к братиям, две ехидны подползли под ноги его, а он невозмутимо накрыл их ступнями, словно сводом, и держал их там до тех пор, пока не закончилречь. Лишь после этого он показал их братиям, объяснив, в чем дело. [108] Христос говорит: «се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам». 241 Он сказал это, чтобы указать нам свое воскресение, и на то, что будет всегда с нами. Доказательством тому служит то, что мы сможем наступать на скорпионов и змей. Раз мы этого не уразумели, вот и боимся, и значит, для нас Христос не воскрес, мы еще во власти природных стихий. Еще на одного святого, безмолвствовавшего в пустыне и усердно молившегося, бесы в течение двух недель наступали таким образом: они играли им, как мячиком, бросая в воздух и ловя на подставленную тростниковую циновку. Однако так и не смогли снизвести ум его долу от пламенной молитвы. [111] Другому боголюбивому [подвижнику], шедшему по пустыне и творившему мысленно молитву, предстали два Ангела и, встав по бокам, стали свершать путь с ним. Но он совсем не обратил внимания на них, дабы не потерпеть ущерба в лучшем. Ведь он помнил слова Апостола: Ни Ангелы, ни Начала, ни Силы... не могут отлучить нас от любви Христовой. 242 [112] Некий боголюбивый человек прогуливался по пустыне с молитвой. Поскольку Церковь едина, и ее членами являются также ангелы и архангелы, то нам естественно иметь с ними связь. Итак, когда он ходил по пустыни, два ангела присоединились к нему. Он понял, что это были ангелы, и что представился удобный случай чтобы расспросить их во время этой чудесной прогулки о небесных тайнах, о Христе, как это делали разные святые. Но он даже не обернулся посмотреть на них, так как это были хотя и ангелы, но не Господь. Ему пришлось бы оставить беседу с Богом, и спрашивать их о Боге. Тогда как он говорил с самим Богом, пребывал с Ним в единстве. Бог сам был перед ним, разве можно было променять это на знание о Боге? Он желал самого Бога, а не его служителей, или разговоров о Нем. Поэтому ап. Павел говорит: «ни Ангелы, ни Начала, ни Силы... не могут отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе». Только представьте, какую пламенную молитву творил этот человек, какое точное и достоверное переживание богоприсутствия у него было. Поэтому и говорится: Во время молитвы имей не блуждающий взор, и отрекшись от плоти и души, живи соответственно уму. [110] Взор очей на молитве да не будет скачущим туда-сюда, устремленный только на Господа. Отрекись от плоти и от души своей, отрекись от самого себя, иначе поплатишься, если полюбишь что-то другое. И живи по уму, то есть живи духовно, умно, как умное око смотрящее на Бога. Если ты полностью отречешься от себя, тогда и заживешь духовной жизнью. Следовательно, не будем неправы, сказав: Монах становится равным ангелам, когда желает видеть лице Отца Небесного. 243 [113] Мы становимся монахами, потому что монах равен ангелам; а равен он ангелом поскольку молится. Равноангельным его делает молитва, потому что он желает видеть лице Отца Небесного. То, что непрестанно творят ангелы, делает и монах. Как говорится, об одном заботится замужняя, и о другом дева. 244 Одно дело монах, а другое женатый человек. Разве плох брак? Нет, конечно! Он трисвят и благословен, но совсем другое. Женатый человек, хочешь-не хочешь должен заботиться о мірском, даже если это святой, прекрасный христианин, он каждый день имеет дело с міром, тогда как неженатый – с делами Божьими. Монах желает видеть лице Отца Небесного, ни с кем другим он не связывается, никому другому не присягает, ни с кем не роднится. Единственное его желание – видеть лице Отца Небесного. Стало быть, в божественном свете видя свет, и получая свет от света, он исполняется Богом и становится единым с его божественным действием. Поэтому прп. Нил продолжает: Не желай видеть чувственным образом ни Ангелов, ни Силы, ни Христа, дабы не стать полным безумцем, принимая волка за пастыря и поклоняясь супротивникам бесам. [115] Если ты потщился видеть лице Отца Небесного, то не придавай значения даже если тебе явится Христос, Ангелы, или Силы. Христос и так пребывает (здесь, вместе с тобой), не обязательно Его видеть, чтобы сказать потом, что Он здесь, пребывает с нами. Если ты желаешь чувственно видеть Его, телесными глазами, то постепенно твое здравое мышление испортится, ты обманешься и дойдешь до сумасшествия: принимая волка за пастыря и поклоняясь бесам вместо Бога, как это и случалось даже с некоторыми святыми. Итак, молись не ради видений, ни ради чего-то еще, но лишь желая видеть лице Отца Небесного. Итак, молящийся, прежде всего ничего не боится. Когда, например, кто-нибудь боится ходить ночью, то это признак душевной слабости, немощной детской души. То же самое, когда боятся ходить на кладбище, хотя это даже серьезнее, так как к обычному страху тут прибавляется влияние суеверий. Во-вторых, подвиг молящегося чисто духовный. В-третьих, бесы видимым или невидимым образом, в разных видениях стараются прельстить молящегося, но тот одного лишь желает – видеть Господа, зная, что уже этим своим желанием он находит Его и соединяется с Ним. Молящийся есть неуклоняющееся око. Вот что значит духовный человек: через молитву он становится равен ангелам, занимаясь самым высоким делом на земле. То, что не может делать никто другой, делает монах, если это, конечно, настоящий монах. Если же это немонашеский монах, или если он преследует в жизни другие цели, – неважно благие или нет, ведь то, что не есть Бог не многим друг от друга отличается, – то этого не происходит. Я, к примеру, хочу греха, и о Боге забываю. Понятно, что это зло и страсть. Другой хочет дружить с кем-то, проводит с ним весь день, и тоже забывает о Боге. Разве и это не страсть? Любовь находится в нашем обращении к Богу. 245 Любовь внешняя есть нечто человеческое, некая общественная и мірская добродетель, привязанность, братолюбие. Но истинная любовь – это исполнение закона, 246 она дается от Бога как дар, «дар совершенный» 247 и соделывает человека непрестанно причащающимся Жизни жизней. Итак, у нас есть, с одной стороны, любовь к людям, а с другой, любовь ко греху, – и обе они удаляют нас от Бога. Разумеется, это не одно и то же. Но зло в том, что и то и другое нас удаляет от Бога. Что более страшно? Грех. А от чего более трудно излечиться? От благого, так как это мы оправдываем, верим в это, думаем, что нам воздастся за это (добро), что это сам Бог и делает, идеализируем его. Рассказывают про одного монаха, что когда ему предложили заняться миссионерской деятельностью, поскольку где-то была нужда, он ответил: «Это обман. Ведь оно гонит тебя из кельи, где ты имеешь Бога, имеешь состояние молитвы, и бросает тебя в штормовые волны. Хорошее дело, конечно, но оставьте его мірянам». 248 В міру все этим занимаются, есть даже специальное министерство, нам же надо быть святыми в Боге. Я буду говорить свое – то, что говорил и новоначальным: блажен ум, который во время молитвы стяжал совершенную свободу от материальных образов. [117] Я снова скажу вам о том, что мне нравится, – говорит прп. Нил, о том, что люблю и знаю, во что верю и чем живу, то, что я много раз говорил новичкам. Счастлив тот человек, который на молитве сохраняет ум совершенно безобразным, то есть без образа и вида какого-либо лица или вещи, без игры ума, поскольку он хочет оставаться в присутствии Божием. Содержанием его ума становится сам Бог. Блажен ум, который, предаваясь молитве безразвлечения, всегда приобретает все большую любовь к Богу. [118] Хочешь стяжать любовь к Богу? Молись непрестанно. Как после молебна, или водосвятия Честным Крестом на другой день нисходит дождь, так с неба низойдет в твою душу любовь, священное желание и трепетное ожидание Бога. Это произойдет незаметно для тебя, и без твоего труда. Стоит только сильно захотеть и непрестанно молиться. Блажен ум, который во время молитвы стяжал совершенное нечувствие. [120] Прп. Нил говорит предельно ясно. Блажен человек, у которого ум на молитве стяжал совершенное нечувствие, ничего не чувствует, ни людей, ни идей, ни благих намерений, ко всему безразличен. Не сказано, что это какой-то грубый человек, но нечувственный – он ничего не чувствует чтобы почувствовать единственно Сущего. Его ум ко всему недвижен. * * * Блажен монах, который всякого человека считает за бога после Бога. [121] Теперь прп. Нил переходит от Бога к человеку, потому что, как мы знаем, Бог неразрывно соединен с человеками. Где Бог, там и люди, потому что мы составляем одно тело. Христос воспринял человеческую природу, соединился с ней, и вознес ее в Трисветлую божественность. С тех пор человек стал навсегда соединен с Богом. Поэтому если ты не любишь Бога, то твоя любовь к людям фальшива, это нечто лишь плотское и человеческое. А когда ты любишь Бога, то не можешь не любить людей, которых ведь Он поймал и освободил, – одних от ада, других от міра, спас их от тления греха и смерти. Поэтому преподобный говорит: блажен монах, который всякого человека считает за бога после Бога, который во всех видит образ Божий. Следовательно, во-первых, любовь к человеку начинается с Бога, а не с человека, то есть (начинается) не с человеколюбия. Во-вторых, она есть следствие духовной жизни, то есть продукт духовных чувств, и умаление чувств плотских. Если я тебя люблю, ты меня влечешь, то это не про ту любовь, о которой говорил Бог. Любовь, влюбленность бывает настолько сильной, что можно потерять всякий покой. Не о такой любви говорит здесь прп. Нил. В-третьих, эта любовь имеет богословский характер, она исходит из истинного знания взаимосвязи людей с Богом, от знания, что все люди образы Божии. В-четвертых, эта любовь есть следствие смиренномудрия. Чтобы возлюбить человека, нужно не отделять его от Бога, ведь он бог после Бога, нужно не судить его, не обличать, не ставить на место, не отсылать подальше, потому что всякое такое суждение сразу же нарушает те условия, которые необходимы для богоразумной любви. Итак, я люблю и того, кто погряз во грехе, и того, кто живет свято и чье лицо отражает любовь Божию. Буду помогать и тому, и другому; но пребывающему во грехе если это не опасно для моей жизни. Про такие ситуации Господь сказал: «если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя. если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную». 249 Так что я удаляю его от себя, не забывая при этом, что это моя рука, или глаз, и следовательно, как свою руку и глаз буду любить его. Я буду помнить, что он нужен мне, что без него я не смогу продвинуться, что мы вместе должны попасть в рай, но он пока, да благословит его Господь, не хочет. Если не хочет, то чтобы не упасть вместе с ним, я пока удалю его от себя. Любовь остается, но нет опасной связи. Богоразумная любовь не разсуждает – она «хочет, чтобы все люди спаслись» 250 , и чтобы все соединились. Все люди суть одно. Как только мы впустим внутрь некое суждение, презрение, сопротивление, предпочтение – любовь тотчас исчезает. Среди людей есть, конечно, различие, как и Господь различал своих учеников. Но это не было следствием большего или меньшего проявления любви, но разная степень явления своего присутствия, ради их же пользы. Как например, одним способом я буду чистить ворс какой-нибудь нежной ткани, а другим грубый ковер; или по-разному подрезать то или это дерево, – также и мое поведение относительно разных людей может быть различно, но не моя любовь. Любовь одна, и она есть следствие того знания, что все мы единое тело. Блажен монах, который смотрит на спасение и преуспеяние всех с великой радостью, как на свои собственные. [122] Я вижу твое преуспеяние и спасение, и радуюсь как за свое собственное. Не так! – Это и есть мое спасение и мое преуспеяние. Я радуюсь, потому что мы суть одно. Если падешь ты, падаю и я; поднимаешься ты, поднимаюсь и я. Вот как приходит истинная любовь, все имеет начало в Боге. А что происходит, когда один преуспевает, а другому все равно? Тогда он безчувственен, – не в том смысле, о котором говорил прп. Нил, но болеет тем нечувствием, которое есть всечувствие только себя. Он перегружен и оглушен своим Я, своей самостью, так что не остается места ни для чего другого. Поэтому он далек от Церкви. Блажен монах, который считает себя прахом, попираемым всеми. [123] Прах – это грязь, которую мы вытряхиваем при чистке. Кто-то убрал со стола, и он как будто чистый. Но подойдя ближе, видишь, что осталось еще много мусора. Ты берешь тряпку, протираешь и собираешь его. Грязь – это прах, нечистоты, осадок, самое что ни есть отвратительное. Вот, что я должен думать про себя, – но не для того, чтобы поддеть этим других, говоря, что я, мол, прах; и не для того, чтобы притворяться смиренным, и не для того, чтобы вынашивать такую идею для себя. Даже если это (последнее) старание искренно, оно только отчасти смиренно, его нельзя считать подлинным чувством смиренномудрия, так как это просто некое человеческое усилие, и то – если делается правильно, потому что если неправильно, то приводит к противоположному результату. Я действительно принимаю себя за прах, попираемый всеми, когда другой для меня стал как к член тела Христова, как един с Господом, тогда он и есть для меня Христос, Бог. А я что? Ощущая силу и любовь Божию, Его власть и святость, я сужу только о себе, и понимаю, что я ничто. Я знаю, что я грешен, что я грязь и вонь. Но если думаю, что есть некто еще хуже меня, то будьте уверены, Бога во мне уже нет, потому что мое суждение не исходит от ведения, а смиренномудрие не исходит от неведения. Всё это правильно, святый отче, но как быть, когда я знаю что ты ведешь греховную жизнь и упорствуешь в ней, а я не совершаю подобных грехов, подвизаюсь, и не позволяю даже лукавому помыслу войти в сердце, – как мне поверить, что я более грешен чем ты? Да, я более грешен, потому что не имеет значения, что другой живет, например, в блуде, а я весь день сижу в келье вместе с Богом. И тот и другой грешен – сам наш состав грешен, «я же червь, а не человек». 251 К счастью, Господь вдохнул в меня дух, и я сделался человеком. Теперь подумайте только, что этот самый дух становится земным! А он таковым становится, как только я начинаю различать, отделять, ощущать разность я и ты. Как только я скажу, хоть бы и про себя, что вот, это – блудница, тотчас случилось это разделение, мой дух тотчас провалился в ад, со всей моей человеческой природой, то есть с душой и телом вместе. И чего я этим добился? Ничего. Напротив, даже Христос не смог тогда во мне ничего сделать. Где Его сила? Я опозорил Господа, выказал безсилие Его божественной любви, Его промыслительной силы – с того момента, как я назвал кого-то блудницей, а себя посчитал лучшим. Мне, допустим, известно, что она блудница, но кто лучше или хуже нет смысла определять внутри одной и той же падшей природы. Так что я – последний. Такое скромное мнение, такой взгляд и ощущение, во-первых, не есть невежество, а истинное понимание я и ты, моего и твоего состояния. Я вижу ту блудницу в Боге, потому что несмотря на ее позор и грех, она не перестает быть членом Христа. А что я вижу в себе? – мое бедственное положение, мое изгнание из рая, мое пребывание вне рая и вне Бога, то же самое что и у нее, причем я не знаю, что будет со мной завтра. Я могу оказаться в объятиях демонов, которых даже не замечу, не буду понимать этого, а думать, будто я святой, и скорее всего даже проповедовать о святости. Во-вторых, скромное о себе мнение и самоощущение предполагает предание своего ума Богу, то есть предполагает наличие «ума Христова» 252 , ума, который не отпадает. Нужно, «чтобы никто не поколебался (умом) в скорбях сих: ибо вы сами знаете, что так нам суждено» 253 – говорит Св. Писание, чтобы мое сознание не уклонялось и не падало, не терялось и не изменялось. Как мыслит Бог, так точно должно мыслить и мне. Если я загублю в себе тот дух, тот ум, суд, восприятие и меру, каковые имеет Бог, то обязательно приду к другим выводам, которые будут исходить из моего падения, уже случившегося во мне. Такое смиренное восприятие и чувство, по-видимому, есть дар Божий. Но чтобы его получить, надо сильно этого захотеть. Как это возможно? – Только сильно пожелав разоблачения 254 своей перстности. Но обычно, как только мы ее обнаруживаем, нам это не нравится, нам больно это видеть, потому что мы любим себя, а не Бога, мы пытаемся вытеснить ее внутри себя, укрепить свое Я и уверить себя, что мы в порядке. Я могу, например, знать, что имею некие добродетели, смирение, любовь, послушание, доверие Богу, успешное продвижение, всю вообще праведность, но это знание не отменяет возможность иметь смиренномудрие, «ум Христов». Напротив, это самое знание является условием для наличия истинного знания самого себя. Познать себя как есть – необходимо, только тогда я смогу иметь ум Христов, а также смогу поверить, что я «всем попрание». Монах есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен. [124] Сначала мы видели царское и ангельское достоинство, нематериальность монаха, и вообще верующего человека. А теперь восхищаемся его соборностью. Монах есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен. Если ты от всех не отделишься, если захочешь дружить с одним, крутиться с другим, кто часто посещает твой монастырь, то ты не удалился от всех. Говоря удалившись от всех, прп. Нил имеет, в основном, людей, но ясно, что удаляться следует вообще от всего своего, что есть у тебя внутри. Здесь же, удалившись от всех означает удалившись от людей и состояний, так как люди и вызывают различные состояния. И со всеми соединен. Если я не удалюсь от всех и вся, то не смогу соединиться со всеми. В этом опустошении и удалении от всего я нахожу Бога. Один теперь я могу обратиться к единому Богу. Следовательно, условием достижения совершенства и любви является удаление от всех вещей. Насколько более я удаляюсь, насколько более запираюсь в свой затвор, углубляюсь в свою пещеру, настолько более я соединяюсь с Богом. Почему? Потому что насколько разлучаюсь, настолько наполняюсь Богом; а коль скоро в Боге пребывают все (люди), то и я оказываюсь «со всеми святыми». 255 Какие это «святые»? Те, что были призваны стать святыми, все те, кто соединился с Богом в единой вере, крещении и любви. Монах есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен. Оправдание монаха в его ангельском и соборном свойстве, которое отменяет всякую другую цель жизни. Всякая посторонняя цель, малая или великая, какого бы она ни была характера, тотчас аннулирует его статус монаха. И тогда схима, которую он носит, превращается в обман Церкви, самого себя и ближних. Царь тотчас делается рабом, а завтра несомненно станет тираном, потому что раб не выносит рабства, он полон негодования, противления, и в итоге ополчается на своих господ, и на всех остальных, кто поспособствовал его пленению. Единственная цель монаха это Бог. Только это делает его соборным и оправдывает перед всем собранием. Наивысшая любовь это удалиться от всех людей, потому что таким образом ты соединяешься со всеми и с Богом, (а потом) насаждаешь на земле 256 именно то, что земле угодно, и всё это соединяешь с собой. Следовательно, ты привносишь в свое время (эпоху), в окружающих людей, и вообще во все сущее в міре полноту, потому что полнота есть не что иное, как Бог. И далее преподобный продолжает: Монах есть тот, кто считает себя единым со всеми, поскольку он желает видеть в каждом без исключения самого себя. [125] Истинный монах не отделяет себя от других, кто бы это ни был. Если даже тот убил отца, если это плохой человек, который хочет меня оскорбить, прогнать, презирает меня, если он грешник и т.п. – я и он это нечто одно. Когда я так буду верить, – что я одно с ним, поскольку мы одно тело, тело Христово; когда я прочувствую это, тогда видя тебя, я всегда буду думать, что вижу себя. А видя себя, запертым в своей келье, я буду видеть всех людей. Поскольку же такая любовь берет начало в Боге, она есть дар Божий, «совокупность совершенства» 257 – то есть совокупность Бога, который усовершает нас в теле Христовом, – то надо понимать, что в конце концов всё соберется воедино во главе со Христом, всё подчинится Сыну, а Он – Богу. 258 Тот успешно свершает молитву, кто всю первую мысль свою плодоносит Богу. [126] «Первая мысль» – это то, что ты любишь, туда и устремляется твоя первая мысль. Следовательно, если твою первую мысль, то есть безсознательное устремление ума, которое спонтанно выскакивает из устройства души, а не посредством воли или сознательного действия, если ты это воздаешь Богу, то тем более ты воздашь Ему свою молитву, свои порывы, настроения, которые ты производишь уже сознательно. Итак, молится тот, кто первую мысль, первое возношение ума, а значит, и всё вообще содержимое ума приносит в жертву Богу, как жертву первых плодов урожая. 259 Таково делание монаха. Когда же спрашивают, какую общественную или миссионерскую пользу приносят монахи, то становится смешно и грустно за невежество таких людей. * * * Итак, выше было сказано о богословском и человеческом аспектах любви. Теперь посмотрим на это с практической стороны. Если кто-то приходит в монастырь, уже любя другого некоего брата, то придет время, когда он его возненавидит. Это произойдет обязательно, мы это видим по жизни. Мы видим людей, которые сегодня любят, а завтра ненавидят – либо потому, что другой изменил к ним свое отношение, либо поскольку они сами перестали видеть его по-прежнему. Другой пример. Я игумен, и мне нравится некий из моих монахов. Однажды он уходит из монастыря, а остальные спрашивают за это с меня, от чего я сам прихожу в расстройство. Одновременно мое чувство собственного достоинства нашептывает мне: «ты не смог его удержать!». Если я обвиню этого монаха за то, что он ушел, то значит, осужу его. А такой суд есть принижение человека: любовь, которую я питал к нему проходит, теперь я уже не вижу в нем свое чадо, смотрю на него как на предателя, вижу его теперь отдельно от меня. Это показывает, что моя любовь была лишь человеческой, она не заботилась о его преуспеянии или спасении, но только о моем собственном росте. Я любил его либо потому что чего-то ждал от него; либо потому что радовался, что он почитает меня, следует мне; либо потому что он отвечал моим надеждам и планам, моим желаниям, предложениям и начинаниям. Все это совершенно безосновательно, так как опирается на мои суждения. Это хотя и кажется любовью, но не является любовью по Богу, непадательной любовью; это не та любовь, которая связывает и переживается как единство природы, когда все мы как один человек, но любовь ценностная, которая складывается из определения места этого монаха в моем міре, в моем уме и сердце. Эта любовь выявляет сущий внутри меня человеческий элемент, от которого я как раз призван избавиться, опустошиться, и заполниться вместо этого Богом. Итак, любя другого, я отделяюсь от Бога, потому что другой становится прослойкой между мной и Богом. Такой прослойкой может также быть моя любовь к священническому служению, к моим духовным чадам, к чтению, 260 и вообще любая другая любовь. Истинная любовь имеет не ценностный, а онтологический (сущностный) характер; она исходит не изнутри меня, не от того, как я воспринимаю (вещи), а источается от Бога, затем проходит через мое сердце, направляется на любимое лицо, и вновь возвращается к Богу, то есть она пребывает в Боге, в недрах и во свете Божьем. Стало быть, эта любовь не проистекает от каких-то моих внутренних энергийных и волевых оснований, но от моей безосновности 261 , от моего пустого места, на котором зачинается движение Бога. Итак, любя Бога, я люблю и конкретного человека, – этим и подтверждается подлинность моей любви к Богу. То есть показатель моей любви к Богу это совершенная любовь к людям, также как мир и радость. Кто не имеет мира, тот не любит Бога. Кто не имеет радости, тот не любит Бога. Кто имеет любовь ко всем людям, и примеряет их не к себе, а к Богу, тот несомненно имеет любовь к Богу. Первый вид любви (человеческий) может быть хорош, но опасен. Поэтому и сказано в Св. Писании, что домашние, то есть любимые наши, могут быть наибольшими нашими врагами. 262 Представь, что ты заболел, и тебя отправили в больницу с аппендицитом. После операции, как только ты приходишь в себя после наркоза, у тебя спрашивают, кого ты любишь. Ты укажешь на лицо, которое любишь больше всех. Первая мысль ума, который еще не успел поддаться волевому управлению, направится к любимому лицу. Если же завтра этот человек не обратит на тебя внимания, отвергнет тебя, уйдет, или обвинит тебя в чем-то, то ты возненавидишь его, вычеркнешь из своего сердца и будешь сам недоумевать – как могло такое произойти? Почему я изменил свое отношение? Тогда ты, во-первых, обнаружишь, что твоя любовь не была истинной. Но какой тогда – греховной? Нет, но это было нечто человеческое, а не божественное. А всё человеческое имеет начало и конец. Во-вторых, эта твоя любовь, впрочем как и ненависть, или этот начинающийся разлад, откроют тебе зависимость твоей души в целом от чего-то постороннего. Тебе откроется «другой закон», который правит нашей природой. 263 Тебе откроется насколько мы немощны, и насколько сильно на нас влияет подсознание. В-третьих, ты увидишь, какие мы эгоисты, так что едва наши отношения с кем-либо пошатнутся, мы бросаем его и остаемся при своем. И наконец, ты увидишь, насколько изолировано наше Я; иначе говоря, насколько бог для нас – это наше Я, а не Бог. Напротив, если Бог у тебя в сердце, то если тебя спросят, кого ты любишь, ты незамедлительно ответишь, что любишь Бога. Это сразу отзовется в глубине сердца и на устах. Эта любовь, которая берет начало в Боге и далее направляется на конкретное лицо, и на всё вообще, она не умалится во веки, так как Бог не подвержен изменению. Такая любовь к Богу и к людям только в одном случае может отпасть, – в случае тщеславия. Тут не страсти являются помехой, потому что Господь знает из чего мы сделаны 264 , берет это в расчет и приходит на помощь в случае нашей немощи. При тщеславии, однако, Он никогда не приходит на помощь, потому что это нарочитое и преимущественное отречение от Бога. Любя пустое, тщетное, притворное ты не можешь полюбить истинно Сущее, не можешь любить Бога. Так что, когда мы любим Бога, то любим весь мір, вплоть до земляных червей, ящериц, ос, комаров, скорпионов, и эта наша любовь непрестанна. Когда же мы делаем наоборот, и любим в первую очередь людей, то это дело суетное, которое изобличит себя уже завтра. В этом случае, когда между двумя монахами есть любовь, и эта любовь потом притупится, или перейдет в ненависть, начнутся скандалы, то Игумен, приняв это на свой счет и обидевшись, движим тщеславием; ведь всё, что не от Бога – не имеет основания, пусто, нереально, суетно как воздух. Значит, когда я хочу спасти свой авторитет, мнение о себе – я сею воздух, и пожну бурю. Когда же обвиняют монаха, за то что он ушел из монастыря, то он сам несет за это ответственность. Даже если он не виноват в своем уходе, – поскольку мог быть виноват и Игумен, то это не меняет сути дела. То, что виноват Игумен, не дает тебе права уходить, потому что мы одна семья. Ты не можешь, раз Игумен не такой, как тебе нравится, – что он, мол, не святой, а только о деньгах заботится, – встать и уйти. Не можешь, если ты думал, что он добрый и смиренный, а потом оказалось, что строгий, встать и уйти. Если бы у тебя хватило ума, то ты узнал бы об этом прежде чем податься в монастырь. А теперь, раз уж пришел, дело сделано. Если Старец (Игумен) имеет истинную, богоразумную любовь , то он не посмотрит на уход монаха как на уход. В действительности, никакого ухода и не может быть, потому что Бог есть везде. Христос не разделяется, Христос везде. Старец посеял семя в этого монаха, открыл для него монашество, теперь его будет поливать и взращивать кто-то другой, и он вырастет большим. Если же вина (в уходе) лежит на самом монахе, то на нем и ответственность. Перед уходом Старец скажет ему: «Смотри, подумай! Куда ты собрался, балда!» Если тот не послушает, то сам заслуживает того, что получит, но это не значит, что он ушел от Старца. Он сам себя подвергает опасности, отпадает от своей связанности с Богом, но это не значит, что он отделяется от Церкви. Обычно мы, люди, хотим чтобы другие жили и думали как мы сами. Ужасное предубеждение! Так ты превращаешься в страшного типа. Вот, например, я тебя поучаю, и надеюсь, что ты станешь монахом, а ты женишься. Тогда я смотрю на тебя как на неблагодарного и осуждаю, говоря – женился, «потому что они плоть». 265 Если уж те, кто брали в жены женщин из потомков Каина были плотскими, 266 то я, который так мыслю, еще более плотской. Те хотя бы пришли к браку, благодаря их плотскому вожделению, тогда как внутри меня сформировался некий фрагментарный и ошибочный взгляд на вещи, налицо отпадение от истины, от оправданий Божьих. И этот мой раскол (сознания) гораздо серьезней, и еще неизвестно, смогу ли я когда-нибудь излечиться от него. Другой пример. Я директор интерната, и хочу чтобы у детей все было хорошо. Однажды один из них уходит, оставляет один чуб (как у панков), потом присылает мне письмо, в котором посмеивается надо мной. Я расстроен. Это моя слабость! Если бы я любил Бога, то не переживал бы так. Бог разве расстраивается? Он, конечно, сказал, – «не огорчайте Святаго Духа Божия» 267 , но тут-то речь идет о человеке. Одно дело сказать – «Боже, помоги ему», и другое переживать, расстраиваться или причитать – «у меня не вышло, он не послушал меня». Это в его праве не слушать меня, так как он свободен. Да, тот кто ушел, согрешает, но ты согрешаешь еще больше, так как не только судишь человека, и стало быть, «каким судом судишь, [таким] будешь судим» 268 , но еще упраздняешь закон любви по Богу. Ты отнимаешь у человека свободу. Господь уважает человека и его свободу. А ты отбираешь у него право быть свободным, распоряжаться жизнью по-своему. Почему? Потому что ты как директор давал ему кусок хлеба и кровать в течение шести лет начального обучения. Наша установка, чтобы люди были заодно с нами – неправильная перед Богом. Она показывает глубокую пропасть, имеющуюся в нашей душе, в которую мы постоянно проваливаемся головой вниз, сами того не понимая. Это отличительная черта современных христиан, некое свойство, привитое к духовной жизни общества в целом, поскольку такие перекосы зарождаются уже в христианских семьях, так же как и в монастырях могут процветать пустые и суетные разговоры, или другие грехи, производные от общения. Человек, любовь которого богоразумна, одно только чувствует при виде падения ближнего – то же, что чувствовал ап. Павел и Христос. 269 Посмотрим, однако, какая связь между богоразумной любовью и совершенным нечувствием ума. Безчувствие умной сферы означает что ум ничего не ощущает, тогда как любовь к некоему лицу это чувство сердца. Человеческая любовь источается из яростной части души, тогда как божественная – из разумной. Приведем пример. Девушка хочет замуж, нашла хорошего парня и любит его. Если она захочет что-нибудь почитать, или помолиться, то как только скажет «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя», буква Г сразу превращается в нос, О – в брови, С – в глаза... и перед ней сразу встает образ ее жениха. Такая любовь исходит из некоей идеи, от идеи, что ее парень хорош, умен и т.д. Если бы не так, то она бы в него не влюбилась и не вышла замуж. То есть я люблю то, что находится внутри меня, что я уважаю, признаю, с чем сопоставляю остальное и соответственно люблю. Следовательно, если копнуть глубже, то моя любовь к тому лицу есть любовь к себе самому. Поэтому когда, допустим, она выйдет замуж за того человека, а после он окажется строгим, злым, больным... – ее любовь улетучится, так как станет ясно, что он не таков, как она себе думала, это не то, что у было у нее внутри, что она любила, то есть не мое Я. Он оказался не продолжением моего Я, а чем-то другим. Такая любовь есть индивидуализм, тогда как любовь по Богу есть безчувствие ума – ум пуст, освобожден от всего прочего. Итак, богоразумная любовь есть порождение ведения, свершения, единства с Богом, она начинается как соединение на уровне ума, переходя во всецелое соединение человека с Богом. Нечто подобное происходит и в любви к духовнику. Коль скоро мы смотрим на духовника как на образ Христа, то это богоразумная любовь, хотя и не всегда так выходит. Почему же? Такая любовь сталкивается с разными трудностями – подспудный человеческий фактор, эгоизм, противоборство, сомнения, нерешительность по жизни, отдаление от ближних, упрямство. Чтобы полюбить кого-нибудь как духовного Отца, надо, значит, изучить его науку, проверить его жизнь, его «кредо», посмотреть на него с точки зрения Бога, Св. Писания, Отцов Церкви. Отвечает ли он всему этому? Если да, то он становится заодно с Богом, тогда ты любишь его, и предаешь ему свои умные чувства. Напротив, если ты стал моим духовным чадом, и когда я говорю тебе что-нибудь, а у тебя внутри рождается противоречие, отрицание, то это значит, что твоя любовь не духовна. Или, допустим, я твой духовный Отец, впадаю завтра в грех, а ты оставляешь меня, начинаешь скитаться, ненавидеть и обвинять меня, – значит твоя любовь не была истинной, это была любовь к самому себе. Эта любовь не исходила из ведения, из богопознания, она отталкивалась не от Бога, а от определенного лица, которое ты вложил в сердце по своему усмотрению, то есть отталкивалась от человеческих критериев, человеческих чувств и инстинктов. Поэтому, если я не подхожу тебе как духовник, то сам остаюсь при этом невредим, а ты остаешься в своем падении, в человеческой прозе жизни, – разумеется в том случае, если я действительно невиновен в каком-то зле, за что, впрочем, сам отвечу перед Богом, а не перед тобой, потому что грех – это грех перед Богом, как сказано в псалме: «Тебе единому согреших». Будем просить Бога, чтобы наша любовь источалась из Него, и уж затем направлялась на людей. Такая любовь истинна, так как она в Боге, исходит из недр и света Божия. § 8 Мы дошли до конечных глав прп. Нила подвижника о молитве. Прп. Нил проникает до глубин человеческой души, чтобы под пытливым взглядом нам открылось, что там творится, что там полезно и что вредно для домостроительства молитвы. Мы видели, что молитва это не просто некая частичка жизни, но равнодействующая всех движений и чувств человека, живущего по Богу. Либо я христианин, либо нет, – что значит, либо я молюсь, либо нет. Но эта молитва, как вы понимаете теперь, не есть некая работа уст или ума, но всецелое обращение существа человека к Богу. Поэтому оно требует очищения сердца, но прежде всего – поскольку само очищение есть действие Божие, – очищения от всякой страсти и помышления ума, ведь таинство общения человека с Богом, разверзание неба пред нашими очами происходит посредством ума. Общение человека с Богом есть, с одной стороны, вхождение человеческого духа в область Божию, и с другой, проникновение Бога внутрь человеческого духа, так что человек и Бог обнаруживают друг в друге родственную связь. Господь держит в руках свое творение, а тварь держится за Господа. Теперь этот человек, который соединился с Господом, стал причастником полноты сияния, премудрости и святости Божией, начинает путь собственной славы. Невозможно войти в некое светлое помещение, и самому не стать светом, так как ты становишься причастником свойств света, который исходит из определенного истока. Невозможно приблизиться к источнику тепла, и не нагреться. Также невозможно приблизиться к Богу, ходить вместе с Ним и не возгореться, потому что ты становишься причастником Божественной энергии, носителем свойств и сил Божьих. Человек имеет возможность стать богом по энергии. Подытоживая прежде сказанное, можно отметить, что молитва есть прежде всего некое приношение ума к Богу, некий выход, продвижение и раскрытие ума, подобно тому, как прокладывают путь, для того чтобы Господь мог прямо пройти по нему. 270 Все таинство обожения совершается (сначала) в уме человека, проникая оттуда дальше, так что весь человек становится причастником Бога. Поэтому так важен ум. Но продолжим. Молясь, наблюдай за помыслом: если он легко успокоился, [проследи], откуда это произошло, дабы не попасть тебе в засаду и, впав в обман, не предать самого себя. [133] Наблюдай, значит, будь на страже, храни ум тщательно, когда хочешь избавиться от какого-либо помысла, или когда находишься в искушении, или, в конце концов, когда хочешь победить немощь своего ума. Когда оно отступит легко, то заметь внимательно, почему так произошло. Употребленный здесь глагол успокоиться имеет значение затаиться, то есть прежде всего отступить, чтобы занять положение, с которого можно украдкой наблюдать. То есть применять некую хитрость, тем самым становясь опасным. Итак, тебя безпокоил некий помысел, ты помолился, и он исчез. Или было некое искушение, и ты победил его. В чем там было дело? Может помысел просто скрылся в подсознании? Если у тебя сейчас нет того помысла, если он больше не одолевает твой ум, это значит, что он просто отступил. Помысел есть следствие страсти, или некоего тайного желания, некой недостигнутой цели или неудовлетворенного чувства. Стало быть, какой-нибудь помысел не просто так входит в мой ум, но я сам хочу этого, пусть даже я отгоняю его, борюсь с ним, или прошу – «Боже мой, возьми от меня этот помысел». По сути, я сам произвожу помысел тайным движением души. У человека в голове всегда сидит то, что он хочет, что есть он сам, что у него внутри. Что находится в глубине души, то самое и превращается в помысел. Итак, когда помысел уходит, то это не значит, что насовсем, – он просто затаился, спрятался, змея заползла в щель. Но оттуда она может следить за тобой, и на другой день вцепиться в ногу и выпустить яд. Приведем пример. Служба у нас начинается в 9 часов по византийскому времени. Все вы встаете заранее, чтобы сперва помолиться в келье. Ты услышал некий посторонний шум в келье соседа, и помысел сказал тебе, что он не молится. Ты сразу начинаешь бороться с помыслом: «Господи, Иисусе Христе, прости меня; я худо подумал о брате. Господи, Иисусе Христе, спаси меня! Почему у меня эти подлые мысли, ведь это брат мой...» В то же время помысел говорит тебе: «Иди-ка, посмотри, – он только делает вид будто встал на молитву». Ты снова борешься: «Буду сидеть на месте, никуда не выйду». Помысел уходит, ты начинаешь поклоны. Но ушел ли он? Нет, просто затаился, спрятался. Но куда же? Он вышел из укрытия, и снова туда же вернулся. Некая страсть, желание, чувство – вот что его вызвало. Это может быть зависть, подозрительность, или что-нибудь еще. Значит, я только по видимости молюсь, но не молюсь истинно; поэтому то, что сидит во мне, переходит и на брата. Или, к примеру, я могу подумать: «Вот, я покажу Старцу, кто это такой, который якобы почитает его, а сам дрыхнет, и делает при этом вид, что он подвизается!» Затем я снова борюсь с этим, и этот помысел проходит, я как будто побеждаю. Но на другой день опять то же самое, и через день тоже. Снова и снова приходящий помысел обнаруживает ту правду, тот факт, что он просто скрывался внутри, мы сами же его и припрятывали неким сознательным, привычным усилием, так что потом он обязательно снова будет мучить нас. Вот так мы часто обманываемся и попадаем в сети. Первая ловушка та, что нам кажется, будто помыслы у нас от природы, но на самом деле они противоестественны, это нечто привходящее в душу и осевшее в разумной части. Мы думаем, что наш враг это помысел, но враг сидит в душе, это нечто другое, и мы должны обнаружить его. Например, когда у меня болит голова, то причина может быть не в самой голове, а проблемах с желудком, или болью в ноге – я поранил ногу о ржавую проволоку, и теперь эта боль отдает в голову. Подобным же образом надо найти причину своих помыслов, и возненавидеть этот порок, гнездящийся в глубине души. Итак, в первую очередь нужно не обманываться, думая что помысел и есть мой враг, и борясь против него. Кто борется с помыслом, тот тем самым забывается, сам себя тешит ложной мыслью, будто делает нечто. Но в действительности он вместо того, чтобы заниматься Богом и своей душой, возится со своим помыслом, и поэтому нисколько не может преуспеть духовно. Вот, например, меня одолевают помыслы лукавства, и я начинаю вопить: «Боже мой, Боже мой! У меня лукавые помыслы! Прошу Тебя, прогони их, ведь я хочу стать святым, чистым, непорочным, таким, как Ты желаешь...» Но ап. Павел говорит: «Храни (сам) себя чистым». 271 Так что твои слова только игра, ты обманываешься и теряешь контроль. Далее встречаем вторую ловушку. Наблюдай ... дабы не попасть тебе в засаду и, впав в обман, не предать самого себя. Здесь кроется другая опасность. Говоря о молитве, Св. Отцы не упускают сказать и о страстях, а именно – об уклонениях души и о помыслах. Они, по сути, (говоря о молитве) излагают целостное учение о помыслах, зачастую целое богословие. Что значит фраза не попасть в засаду? – не упасть в ловушку. Вот где опасность: возможно, что исчезновение помысла – это ухищрение сатаны; может случиться так, что сатана, или некая страсть отводят помысел, а настоящая причина скрыта, – вот где засада, ловушка. В чем именно заключается засада? Во-первых, это игнорирование причины, производящей помысел, и во-вторых, хитрые уловки и коварство лукавого, подстрекающего к помыслам. Лукавый работает как на дурные, так и на благие помыслы. Когда, например, у тебя пошли блудные помыслы, то он в то же время подкидывает и добрый помысел: «Бог же, все-таки любовь!», ты даже можешь прослезиться и воскликнуть «Слава Тебе, Боже!», даже не понимая, что это проделки лукавого. Не думай, что уже стяжал добродетель, если прежде не сражался за нее вплоть до крови. Ибо должно до крови сражаться, безукоризненно подвизаясь против греха, согласно божественному Апостолу. 272 [136] В начале прп. Нил говорил о четырех главных добродетелях, согласно с философскими воззрениями его эпохи. Имея их, ты имеешь и все остальные. Но не думай, добавляет он, что ты сможешь стяжать хоть одну из них, прежде не поборовшись за нее до крови. В чем тут смысл? Допустим, я считаю, что обладаю некоей добродетелью, например кротостью. Кто-то накричит на меня, а я не гневаюсь; мне принесли подгоревшую еду, я молчу, не бросаю ее тебе в лицо... Тогда я говорю себе: «Ты стал кротким человеком». Но преподобный спрашивает: «Скажи-ка, подвизался ли ты до крови, чтобы стяжать кротость? Если нет, то не говори, что имеешь кротость». И продолжает – должно до крови сражаться, безукоризненно подвизаясь против греха, согласно божественному Апостолу. Ты должен противостоять греху до смерти, говорит ап. Павел. А что такое добродетель? Это ведение некой истины, которая вошла в наш обычай жизни, так что мы обладаем ею без труда. Кротость, например, есть свойство Сына Божия, а также истинных Его последователей. Это мирный, тихий образ жизни истинного христианина, что выражается в его немятежном, благодушном и покладистом обращении с ближними. Кротость – один даров Св. Духа, 273 это елей, который погашает бурю страстей, внутренняя сила, которая делает верующего способным не поддаваться приступам гнева. Христос был кроток, об этом предсказано а Ветхом Завете, 274 и говорится в Новом. 275 Итак, должно знать, что такое кротость, смиренномудрие, мир, молитва, и умело использовать их в повседневной жизни. То есть нужно чтобы для этого не требовалась какая-то специальная борьба, чтобы не напоминать себе каждый раз: «смотри, будь сегодня спокоен, не прогневайся», – ты должен быть мирным изнутри, так что куда бы ты не пошел, оставаться мирным и не распаляться. Добродетель должна быть в нас как некий поток, направление и привычка, сложившиеся в некое состояние. Следовательно, добродетель есть ведение, которое я привожу в действие, которое становится привычным навыком. Итак, добродетель предполагает ведение, воление и навык, но это не значит, что также (подразумевает) и победу над определенным прегрешением, или тем более над грехом вообще. Я могу, допустим, обладать добродетелью справедливости, как показывает сама жизнь, но это еще не означает, что я ее стяжал, сделал своей. Эта добродетель просто стала моей привычкой, потому что я делаю так каждый день, но это не значит, что это присуще мне, что это нечто, что принадлежит моим внутренним основаниям. Чтобы произошло последнее, мне надо победить сам грех, – не то или другое прегрешение, к примеру, спорливость или несправедливое отношение и т.п., но победить всякое внутреннее движение ко греху вообще, то есть сам грех, подвизаясь против него до смерти. Либо грех и зло умрет во мне, либо умру я, оставив земле свое тело, впрочем сознавая, что я направлялся в землю Ханаанскую. 276 Так что не надо думать, будто я завладел добродетелью, если не сделался еще безстрастным. Добродетель как навык предшествует безстрастию, но безстрастие и есть то, что производит добродетель, потому что благодаря безстрастию очищается ум и сердце. Итак, когда во мне уже нет никакого греховного движения, не действует растлевающий и оскверняющий грех, то оставшееся в таком случае действительно является моим. Предположим, что Игумен каждый день делает мне замечания, и я могу слушаться во всем до мелочей, но про себя говорю: «Эх, брат, он мне говорит нелепейшие вещи, но я буду слушаться. Ведь я монах, а монах значит борьба, пролитие крови, послушание, – об этом говорят и Св. Отцы, и Евангелие». Ты хорошо поступаешь, но это лишь поверхность волн. Как лист носимый волнами, если на него положить что-то, идет ко дну, так и твоя добродетель, если столкнется с какими-то трудностями. Нужно победить само то, что заставляет меня говорить: «этот человек говорит мне нелепейшие вещи», – то есть саму мою логику, мірское мудрование, мнение, мою установку сравнивать; нужно избавиться от мысли, что я такой, а этот другой, я думаю так, а он иначе. Само собой, если мы все такие разные міры, то всё ненормальное я всегда припишу другому. Когда же, в таком случае, я имею добродетель послушания, – когда слушаю Старца? Это хорошо, как дисциплина, как подвиг, но это еще не есть добродетель послушания. Добродетель послушания есть тогда, когда сказанное Старцем я воспринимаю как волю Божию. Да, но куда же девать мою логику? То, что говорит логика, пусть изучают люди міра сего, люди, которые спорят о словах. У меня же есть Слово. Итак, нам надо быть бездейственными на зло, безстрастными. Для этого нужен ум совершенно божий, тогда и добродетель станет нашим достоянием. Следовательно, подвизаясь против греха до смерти либо умру я, либо она, то есть страсть во мне. Это и есть брань за добродетель. По мере избавления от страсти в нас входит добродетель, становясь нашим существом. Поэтому для стяжания добродетели необходима глубочайшая работа над собой. Предположим, что некто творит послушание Игумену, а через три года настает момент избрания нового Игумена. Этот брат надеется, что выберут его, так как он прошел высшую школу (послушания), всё знает, но в итоге выбирают другого. Эта надежда, что выберут его, приведет к тому, что даже в случае его будущей поддержки и помощи новому избраннику, он будет подчиняться ему без удовольствия, с каким он слушался старого Игумена. А все потому, что его послушание было не усвоено, в нем не было священного элемента. Оно было просто собственным волением. Он хотел тогда оказывать послушание, потому что верил человеку, а не Богу предстоящему в лице Игумена. Итак, если мы не потрудимся над собой до самых глубин, то сами себя обманываем. Особенно же это касается нас, христиан, – так называемых христиан. Поэтому мы и наблюдаем порой некоего «лучшего христианина», который вдруг превращается в никудышного земляного червя. Тогда мы спрашиваем себя: как этот орел стал вдруг червем? Просто-напросто он никогда и не был орлом, только казалось, что он летал высоко. Единственное, что может внести в нашу жизнь уверенность – это смерть: либо моя смерть, либо смерть зла внутри меня. Но смерть объявляют, не мы ей движем. Смерть (тела) это нечто случающееся по воле Бога, тогда как смерть зла во мне происходит только с полным преданием себя Богу, когда ты скажешь: «Боже мой, либо забери меня из этой жизни, либо дай мне то, чего я так прошу, ведь этого и Ты желаешь; обрати ни во что мою страсть, либо меня самого возьми из этой жизни». Во мне должен быть столь крепкий настрой, столь подвижнический жертвенный дух, что Господь мог бы безпрепятственно во мне действовать. Иначе, малое некое изменение, болезнь, неудача, происшествие, некое искушение от ближнего может сбить нас с толку, и мы окажемся выбитыми из того спокойного состояния, в котором мы только что находились. Итак, от меня зависит смерть через произволение, 277 но реально такая смерть дается от Бога. Смерть, которая от Бога – это чудо, которое творит Бог в жизни человека. Нет ничего легче для Бога, чем творить чудеса. И если Он творит чудеса для грешников, которые Его гонят, чудеса в природе, в разбушевавшемся море, то подумайте только, какие чудеса Он может сотворить в душе, которая жаждет Его, ищет Его, и которая просит заново сотворить ее, как в тот первый раз в раю. Может случиться, что оказав кому-либо помощь, ты потерпишь ущерб от другого, и потому, обиженный, скажешь или сделаешь что-нибудь неприличное. Тем самым ты дурно растратишь то, что хорошо собрал. А это и является целью лукавых бесов. Поэтому следует быть разумно бдительным. [137] Ты можешь тем или иным образом принести по жизни пользу какому-нибудь человеку, но имей в виду, что другой кто-нибудь может тебе навредить. В этой главке прп. Нил обращает наше внимание к серьезному вопросу, который он разсмотрит подробнее далее. Мы, в основном, придаем значение тому, какую пользу приносим людям. Но здесь преподобный хочет заметить нам: не думай что ты нечто, раз приносишь пользу. Ты становишься чем-то когда с тобой обходятся несправедливо и вредят тебе. Когда ты помогаешь кому-то, ты, собственно, ничего не делаешь (сам), но просто Бог так действует. Когда я кому-нибудь помогаю, то по большому счету я исполняю какое-то свое желание, или какую-то идею, или детский каприз, или надежду, нечто такое, что мне нравится, – таков человек. Знаете ли, что (за этим) скрывается в душе? Знаете ли, сколько зла там может быть? Целая бездна, не только бездна судов (Божьих), но бездна темных закоулков. Где там понять, что творится в глубине души! Только дух человека может изследовать эти глубины. 278 Как правило, когда мы помогаем какому-то человеку, мы скорее всего находимся в таком положении, которое нас обязывает к этому. Мы это как бы должны сделать, потому что нас использует Бог ради чьей-то пользы. Но дело не в этом. Я могу тебе помочь, ты можешь спастись, но я тем самым не спасаюсь. Да, я «покрою множество грехов» 279 , но его грехов. Что же поможет мне, и от чего я спасусь? Смотря по тому, как я переношу вред, причиненный мне другими. Ты помог кому-нибудь? Смотри, – говорит прп. Нил, теперь с тобой обойдутся несправедливо, вот там и будет видно, чего ты стоишь. И потому, обиженный, скажешь или сделаешь что-нибудь неприличное. Сатана всегда подстрекает людей, – некоторые из них и сами становятся как бесы, – (подстрекает) оскорбить нас, чтобы мы ответили каким-нибудь неверным словом или делом. Тогда мы теряем весь наш плод, весь урожай, остается одна голая земля. Только человек, которого несправедливо обижают, может по-настоящему познать, преуспевает ли он. А тот, которого все любят, кому само всё идет в руки, – не ведает, что происходит, он ходит вслепую. Ты обидел меня, навредил мне. Меня, к примеру, поставили руководить некоей работой в епархии, а потом приходишь ты и подло подсиживаешь меня, а я остаюсь без работы, со своими семью детьми, почти умирающими с голоду. Но в действительности, ты не сделал мне ничего плохого. Ведь есть только одно зло – грех. Как же мне с этим быть? В очах Божьих дело не в том, что ты меня обидел. Будет ли у меня работа, и выживут ли дети, – это забота Бога. К чему же сводится дело для меня? – Как я поведу себя с тобой, подумаю ли о тебе плохо, скажу ли про тебя жестокое слово, или вообще что-либо нелепое и недозволенное. Я, например, могу сказать: «Ну и ну! Где же справедливость Божия? Это сколько же я молился, а Бог совсем не слышит меня!» Или я могу навредить тебе, оговорить, сказав: «А вы знаете, кто это? Да он же безбожник!» Якобы меня охватила любовь ко Христу. Нет! Я говорю все это, потому что меня обидели, и теперь я пытаюсь доказать силу своего Я. Таким образом мы расточаем все хорошее, что собрали до сих пор. И наоборот, мы постоянно прибавляем в добре, когда с нами обходятся несправедливо. Видите, как действует сатана? Кто-нибудь скажет: какое отношение это имеет к молитве? Имеет, раз мы часто жалуемся: «не получается молиться!». А как получится, когда тебя никто не обижает? Ночью лукавые бесы просят дать им духовного учителя, чтобы самим устрашать его; днем же они [нападают] на него через людей, опутывая его сетью несчастий, 280 клевет и опасностей. [139] Лукавые бесы просят отдать им самим устрашать духовного человека ночью. Сатана, как говорится в псалме – «не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, ... от беса полуденнаго» 281 действует глубокой ночью, как сон или как подчревное вожделение, чтобы нас смутить, особенно же духовного учителя. А где (можно) учителя, там тем более ученика (можно смутить), как более слабого и менее разсудительного. Даже духовного наставника, учителя духовной жизни, говорящего в Духе Святом, даже его бесы могут привести в сотрясение ночью. Почему ночью? Потому что духовник бдит ночью, и они хотят нападать на него именно во время подвига. Духовный человек виден в первую очередь ночью. На 80% духовная жизнь происходит ночью, а днем видна только поверхность. Весь корень скрыт в ночи, пшеница вызревает там, а оттуда уже растут колосья и дают плод. Итак, демоны набрасываются ночью, особенно же в послеполночные часы. В это время монахи встают на молитву, тогда как люди по большей части спят, а бесы незаметно подбираются к ним своими коварными щупальцами. Когда же находится духовный труженик, монах или подвижник, то сатана приходит сражаться с ним грудь в грудь. Когда же ты не бдишь ночью и спишь до 9-ти утра по византийскому времени, то есть до тех пор пока не начнется служба, то пока ты спишь, сатана посещает тебя во сне тысячью разными способами. Ночь есть поле брани для духовного человека и залог его преуспеяния; отсюда видно, духовный ли кто человек. День есть продолжение, развитие и результат ночи. Если ночью ничего не было, то и день пропал для духовного человека, все пойдет неправильно и наперекосяк. И коль скоро ночь так важна, сатана приходит лично искушать подвижника. А днем ему нет надобности приходить, ведь что бы ни делал тогда подвижник, он слаб (-если не подвизался ночью). Днем он не приходит сам, а посылает людей из нашего окружения, искушает разными обстояниями, клеветами, опасностями. Обстояниия – суть всё то, что случается с нами каждый день, особенно же то, что нам не нравится. Как говорится в молебне ко Пресвятой Богородице: «Обстояния, и скорби, и нужды обретоша мя». 282 Сказанное о том, что днем бесы нападают через различные обстояния, значит, что хотя сатана в течение дня сбивает меня с толку различными несчастьями, но вся трудность заключена в моей реакции на это. Например есть кто-то рядом со мной, кто всегда делает меня крайним. Это для меня является обстоянием. Или когда у меня болит живот, и я обуреваюсь различными помыслами. Иногда мне кажется, что придется делать операцию, или что надо лучше питаться, потому что от поста я могу заработать язву, или помысел говорит мне: «Ох уж этот Игумен, не знает что ли, что у меня болит живот! Бог не вразумляет его что мне надо питаться отдельно?» В другой раз помысел говорит, что мне нужно делать меньше поклонов, или еще что-нибудь в таком роде. В итоге, я сегодня вместо того, чтобы помнить о Боге, думаю что если сделаю операцию, то стану порхать как птица, или что если Игумен позволит мне по-другому питаться, то проблема с животом пройдет. Таким образом я каждый день и гоняю эти помыслы. Другой кто-нибудь мечтает чтоб его поставили на такое-то послушание, потому что думает, что в нем он преуспеет, но его не ставят, и он постоянно смущается этими помыслами. Это тоже обстояние. И клеветами – продолжает преподобный. Оклеветать кого-нибудь значит обойтись с ним несправедливо, не воздать ему должного. «Никого не обижайте, и не клевещите» – говорит Предтеча. 283 Ты, допустим, должен платить мне определенный процент с дохода. Если я спрошу с тебя больше, то поступлю несправедливо, и это тоже клевета. Клевета, в переносном смысле означает неправильную оценку, неправильное обращение с ближним, нарочно или нет. Так она превращается в обвинение. Например, я вижу как некая женщина разговаривает с незнакомцем, и подозрительно говорю: «С кем это она там разговаривает!» Это уже клевета, поскольку я смотрю на событие со злым умыслом, я уже обошелся с этими людьми несправедливо, навредил им, я как бы спрашиваю с них больший налог. Но худший вид клеветы это злонамеренное умаление достоинства другого. Поэтому оклеветать стало означать посягать на честь другого. Если я начну распускать ложный слух, что такая-то ворует, – то это клевета, безчестие, поскольку я отнимаю честь и достоинство, которые она имела в глазах других. Люди тяжело переносят клевету, и как правило ломаются на этом. Оклевещешь человека, и видишь как он буквально умирает. Поэтому и сказано: «избави мя от клеветы человеческия». 284 И опасностей. Опасности бывают естественные, душевные, и духовные. Естественная опасность, – это когда я плыву на корабле и попадаю в шторм, корабль может опрокинуться, я понесу убытки. Опасность душевная – когда я хочу помолиться, попросить Бога о помощи, а на меня вдруг находит страшная сонливость. Хочу побдеть, но боюсь, что опять буду засыпать. Или меня посылают по делу в министерство, но я там растерялся и не знал что сказать. Мое же честолюбие всё и испортило. Духовная же опасность исходит от искушений, от сатаны, от людей, от своеволия, особенно же, от себялюбия. Итак, днем бес посылает нам людей, чтобы искушать нас несчастьями, клеветами и опасностями. Опасность может насылаться и напрямую от беса, без посредства людей, или через природную стихию, и любым другим способом. К конечном итоге, если кто-то хочет молиться, то в первую очередь он должен стать независимым от разных обстояний, как говорится, – быть реалистом, и принимать все как есть. Мы, например, думали, что здесь хорошее место, но климат здесь оказался не очень. Что теперь, – бросать и уходить? Пропал тогда монастырь! Будем принимать положение как есть. Климат сырой, да. Что делать? Буду носить носки потеплее, питаться получше, спать побольше, или внесу другие изменения в программу, чтобы выдерживать климат. Единственное, что меня не будет волновать, так это климат. Потому что с той минуты, как я начну об этом думать, это станет для меня богом. А куда же Бог денется? – я потеряю Его. Следовательно, необходимо подстроиться под обстояния, принимать людей и обстоятельства как есть, иначе молиться не получится. Тебя послали в армию, а ты начинаешь там причитать: «Это что еще такое? Здесь одни грешники, не молятся, ведут себя отвратительно» и т.п. – Молитва , считай, пропала, ты потерял Бога. Или ты приходишь в монастырь и говоришь: «Вот где святые души! Вот где я обрету смирение!» Поначалу ты смиряешься, а потом потихоньку начинаешь: «Старец глуповат, вон тот брат вообще дурак, этот поврежденный; разве это христиане? что это вообще за монастырь!» С этого момента ты уже не монах. Все, кого ты осуждаешь, возможно пойдут в рай, а ты ничего в жизни не добьешься, если только не положишь с самого начала принимать людей как есть, говоря: «Я хуже их всех». Это надо не просто говорить, но так верить. Тогда ты примешь и будешь доволен всеми. Кто-то, например, любит хорошо покушать. Если ты хочешь зайти к нему, то захвати с собой что-нибудь вкусненькое. Другой не любит тратить деньги, и собирается в Афины. Дай ему тысячу, а если он скажет, что билет стоит пятьсот, то скажи: «Ничего, – кто знает, где еще может пригодиться». Так и ему будет приятно, и ты приобретешь брата, а также мирное устроение. Во-вторых, для молитвы понадобится сила от Бога, чтобы переносить клеветы. У нас самих такой силы нет, мы немощны. Наша сила – это понимание, знание, что мы не для того живем, чтобы угодить людям, но Богу; нас волнует, какого Бог мнения о нас. Пусть меня кто- то в чем-то обвиняет. Меня не волнует, потеряю ли я его уважение, это его дело. Я спокоен, потому что Бог знает, виноват ли я. Или, я собираюсь пойти к кому-то и убедить его в некоем вопросе. По дороге я узнаю, что ему кто-то позвонил и оговорил меня. Тогда я думаю: «Теперь ничего не выйдет, теперь он не будет иметь ко мне прежнего доверия. Что же делать? Чего желает Господь?» А Он желает только того, чтобы ты не поднимал эту тему с другими, молился, но и любил того человека, принимал бы его как есть. Итак, что касается клеветы, то мы можем сделать только одно: не обращать наш взор на человека, который клевещет, но следовать божественной воле, то есть оставаться человеком, который пошел путем Божьим, быть спасающимся. Единожды встав на путь Божий, клевета для нас уже не существует. Что же касается опасностей, то это обычное житейское дело, но и они полезны для нас. Так что только обстояния, опасности и клеветы, (а к последним относятся и обиды, несправедливости) могут сделать нас более сильными днем, тогда как ночью это делает молитва. Если же у нас нет обстояний, опасностей и клевет, то мы пропали. Посмотрим следующую главу. Жаждешь молиться? [142] Правда ли, что ты желаешь молиться, – спрашивает преподобный. Ведь многие спрашивают: «Отче, как мне лучше молиться? Как тянуть четку?» А Старец отвечает: «Я тебе расскажу (потом), ты пока продолжай». Ты, однако, все время чем-то недоволен, жалуешься то на одно, то на другое. Это говорит о том, что ты даже не взялся еще как следует за молитву, а просто подумал: «Раз другие об этом спрашивают, то спрошу и я, чтобы не казаться хуже других». Старец многим вообще не говорит о молитве. Только с теми, кто сильно попросит, кто находится в мирном и радостном состоянии, не ругается с братией, работает с огоньком, чьи лица отражают любовь к ближнему, кому не мешают искушения и проблемы, – только они в состоянии слышать о молитве. Иначе, Старцу лучше молчать об этом. Жаждешь молиться? – Тогда переселись отсюда и всегда имей жительство на небесах. 285 И имей не только в изощренных 286 словах, но ангельским деланием и наибожественным ведением. [142] Что значит – переселись отсюда? Прежде всего это значит, что тебе не следует даже замечать, что тебе навредили, оклеветали, или изгнали; что есть опасность даже когда ты попал в шторм, не (следует) безпокоиться о вчерашней головной боли или о животе, или о том, что тебе что-то удалось или не удалось; не оценивать происходящее плохо или хорошо. Будь ко всему этому непричастен, чужд. Но в первую очередь пусть будет чуждым твой ум – не прикасайся умом к чему-либо из этой жизни, и не включай человеческую логику. Переселись отсюда. Жив ты, или нет, – не суйся никуда, не живи для чего-то, будь безтолковым для всего, но приспособленным только для Бога. Переселись отсюда. Если ты убежал из міра, а лучше сказать оставил мір, то всегда имей жительство на небесах. Будь отныне жителем неба, небесным гражданином. Как житель Греции может наблюдать горы и равнины Греции, так и ты можешь наслаждаться пейзажами неба, пусть тебя занимают только духовные вещи. Будь зрителем небесных событий. Вот что тебе должно быть интересно, чего ты жаждешь увидеть. Закрой двери и глаза для всего, что существует здесь, на земле. Пусть тебя заботит другое: как живут ангелы, Божия Матерь, как Она спасает мір, как заступается за тебя; кто есть Христос, как Он является одновременно тем, кто приносит жертву и самой жертвой, одновременно Богом и человеком, как Он постоянно творит твое спасение. Будь, таким образом, искателем того, что от Духа Святого, возделывателем своего духа. Всегда имей жительство на небесах, не имея ничего сокровенного или общего с этой жизнью, но всегда припадая к тайнам и таинствам рая. Не только в изощренных словах. Под изощренным (тонким) словом прп. Нил имеет здесь в виду не слова, а помыслы. Тебе, значит, следует не только думать, что жительство твое на небесах, но и практически жить так. Думать так, размышлять, разсуждать об этом – ничего еще не значит, Не значит, что ты уже тем самым отправился на небо, а просто сидишь пока на земле и гадаешь: «идти, или не идти? лучше не пойду...» Вот к чему сводятся разсуждения. Или, например, мы говорим: «Пойти в монастырь, или не пойти? Или в институт? Надо бы попросить Бога, чтобы просветил меня.» И так годы проходят. Или так: «Старец обошелся со мной несправедливо. Что мне теперь делать? Буду просить Бога, чтобы просветил меня, как мне поступать.» Все это и есть изощренные слова. Итак, как же мне перенести свое гражданство на небо, чтобы я мог молиться? Это, во- первых, ангельское делание, – ангельской должна быть не просто моя жизнь в целом, но каждый день в частности, мои занятия, действия, мое мышление, мои устремления, весь вообще строй моего поведения. То есть жить так, будто я не человек, не мужчина или женщина, не имеющий то или это, жить как ангелы, которые взирают только на Бога, и Богом посылаются на служение, потому что они существа служебные для человека. 287 Итак, ангельское делание – это быть взором и жертвой, жертвой, которая приносится и взирает на Бога. Инаибожественным ведением. Ведение есть условие делания. Божественное ведение – есть божественное откровение, которое нам дает Бог. Поскольку же премудрость Божия есть бездна, то это ведение непрестанно возрастает, делается все более божественным, наибожественным. Условием же обладания такого ведения от Бога – является ангельское делание. Только проводя ангельскую жизнь я приобретаю от Бога наибожественное ведение. Итак, если я живу по ангельски, и Бог открывает мне свои небесные знания, раскрывает передо мной книгу неба, а я становлюсь причастником небесных тайн, то могу тогда сказать, что воистину жажду молиться, – не что молюсь, но что жажду молиться. Не будь словолюбивым и славолюбивым, иначе не только на «хребте» твоем, но и на «лице» твоем будут делать грешницы. И будешь ты во время молитвы посмешищем для них, увлекаемый и обольщаемый ими на чудовищные помыслы. [148] Если хочешь, – говорит прп. Нил, заняться молитвой, то нельзя быть словолюбивым и славолюбивым. Эти две вещи, любовь к словам и к славе, делают нас безчувственными перед Богом и неспособными молится. Словолюбивый – тот, кому нравится говорить, у кого свое Я является центром жизни. А славолюбимому нравится когда его почитают, прославляют, кто ищет своей славы. Не будь словолюбивым. Чтобы я произнес некое слово, нужно, во-первых, наличие самого такого слова, во-вторых, чтобы я знал, что буду говорить, в-третьих, чтобы я знал как и сколько говорить, и в-четвертых, чтобы я был уверен, что и Бог сказал бы то же самое, что Он сделал бы тот же самый вывод. Если чего-нибудь из этого недостает, то не надо произносить слов. Я, например, иду в приемную для гостей, и вижу как гостиничный смеется и болтает с паломниками. «Ну и ну! Какой позор для нас!» – думаю я. Потом я встречаю его и делаю замечание, пристыдив его. А кто мне поручил это делать? И кто сказал, что также поступил бы и Христос? И откуда мне знать, что сказанное мною приведет к добру, что гостиничный и вправду поменяется и будет мне премногом благодарен за сказанное слово, и что отныне он будет получать пользу, глядя на мое духовное устроение? Как вообще я могу быть уверен, что мои суждения объективны и истинны? Для того, чтобы говорить что-либо, необходимы вышеназванные условия, чтобы никакое слово не было праздным. Это как когда опускаешь монеты в телефонный аппарат, а они где-то там застревают, и ты начинаешь ударять по нему. Также падают в никуда и наши слова, напрасно думать, что таким образом мы достигнем неба. Да даже если мы будем кровь проливать, нам не видать неба, коль скоро не только все наши пустые речи, но даже «одно праздное слово» может погубить нас. 288 Разумеется не греховное или лукавое слово, или ложь, или клятвопреступление, но просто слово куда-то брошенное без причины, без того, чтобы этого хотел Бог, без уверенности, что так надо было сделать, сказать, что нельзя было по-другому, так как Бог мне поручил это, и я сказал. А из чего это видно? – По результату. А результат в том, чтоб помочь и принести пользу ближнему. Приведем еще пример. Есть некий сектант-хилиаст, и я веду с ним диалог. Видя, что он полон своих идей, я все равно пытаюсь его учить, проповедовать ему свое знание, – выйдет только хуже. Ко мне относится сказанное (об этом) ап. Павлом: «после первого и второго вразумления», 289 и уж тем более после тысячного, которое ему сделали другие, куда ты еще лезешь? Оставь его заниматься своим делом, а ты занимайся своим. Христос не обличал своего близкого ученика, который собирался предать Его и занять первое место в аду, а ты хочешь обличать хилиаста? Не будь словолюбивым. Не желай говорить слов, не имей такой привычки. Наши слова, в основном, выдают наш логос, разумение, помысел, то есть (в конце концов) наши желания. Значит «праздное слово» выдает пустой никчемный помысел, пустую душу. Только когда наши слова взвешены и измерены, можно надеяться, что мы не произнесем праздного слова. Не будь славолюбивым, и не меряй всё славой. То есть не радуйся, когда все идет так, как тебе хочется, как ты знаешь, веришь и считаешь. Следовательно, да не будет твоим критерием твое мнение и оценка, твое возвышение, выпячивание самого себя. Иначе, как говорит псалмопевец, не только «на хребте твоем будут делать (борозды) грешники» 290 , то есть не только сзади 291 к тебе будут подбираться бесы, чтобы уловить тебя, но и спереди. Когда ты внимателен, то бесы подбрасывают искушение незаметно. А когда ты болтаешь, или любишь славу, то бесам нет нужды раскидывать сети, потому что само твое слово и мнение уже и есть само искушение, в которое ты проваливаешься и разбиваешься. Внимание, взыскующее молитву, ее и обретает. [149] Хочешь молиться? Тогда будь уверен, что обретешь молитву. Потому что кто хочет заниматься молитвой и вкладывает это (желание) в свой ум, тот обязательно добьется. Испокон веку никогда не бывало тех, кто пожелал бы молиться, обрести всего Бога и все небо, и потерпел таки неудачу. Это неправда, когда люди говорят, что не могут молиться – они просто не хотят молиться. Когда ты делаешь объектом своего внимания молитву, то знай, что найдешь ее. Ведь молитва не получается благодаря твоим действиям, а обретается, ты найдешь, встретишь ее, тебе даст ее Бог. Тебе не требуется утруждаться, чтобы научиться молитве, в другом ты будешь прилагать свои усилия. А молитву найдешь. Как спрашивает Господь: «Что ты хочешь, чадо мое? Одежду? – Возьми ее. Деньги? – Бери деньги». Точно так же просто, естественно, легко и просто Он скажет тебе: «Хочешь молитву? – Бери молитву». Но в том то и дело, что мы не хотим молитвы. Но мы-то, – хотим, или не хотим молитвы? Вопрос темноватый. Правда то, что мы молимся. Вы встаете ночью, молитесь по кельям, потом в церкви, молитесь в сердце, молитесь в сарае и в прачечной. Но молитва ли эта молитва? Ответ в следующей главке. Когда предстоя в молитве, ты окажешься выше всякой другой радости, тогда действительно обретешь, наконец, молитву. [153] Ты молишься ночью и днем, – истинна ли твоя молитва? Ну-ка ответь мне: во время молитвы, безчувственен ли ты ко всякой другой радости? Мертв ли ты для всего другого? Сказал ли всему «до свиданья»? Оставил ли ты все? И если да, то окажешься выше всякой другой радости, – говорит прп. Нил. Когда ничто другое тебя не удовлетворяет, не волнует, когда ты со всем расстался, безчувствен для всего, когда ничто другое тебя не радует, когда, одним словом, ничего другое не живо для тебя – тогда ты действительно обретешь, наконец, молитву. Эта молитва не красивые цветастые словечки, которые мы посылаем Богу, но та, которая обретается, то есть которую вложил Святой Дух в твой ум и сердце. Вот, что значит монах! Монах? – Нет, это значит христианин! Христианин? – Нет, это значит человек! Вот в чем жизнь наша! Мы можем быть деятельными или нет, можем быть экстравертами или интровертами, можем быть кем угодно, но все мы можем стать людьми молитвы, достаточно этого пожелать. Во всяком случае, когда главная наша радость не в молитве, когда мы не чувствуем ее сладости, то знайте, что этому есть какая-то причина. Тогда мы не возжелали еще ангельского жития, не живем так, и даже не направляемся еще к небесам, а просто играючи теряем время. Вот каков наш Господь, которому мы служим и покланяемся, и который так великолепно приходит к нам днем и ночью, чтобы наполнить нашу душу. Он может заполнить наше слово, наши уста и сердца, может всех нас заключить в себе самом, так что мы почувствуем насколько прекрасно, легко и преисполнено быть с Ним. Вот каков Бог и Господь наш, «Которому мы покланяемся и славим во веки веков». К сожалению, нет возможности установить точную цитату, но смысл передан точно. Мр.2:11 . Исх.33:11 . Мр.2:3 . Ин.5:14 . Мр.2:11 . 1Кор.1:9 . Мф.21:22 . 2Кор.12:9 . Исх.30:34 . Рим.13:10 . 1Кор.16:13 . 1Кор.13:3 . Иак.4:6 . Иак.4:6 . Ср. Ис.6:5 . Мф.21:22 ; Мр.11:24 ; Иак.1:6 . Исх.3:5 . Здесь и далее Старец часто употребляет слово «пустой» в таких выражениях как – «пустой ум», «опустошение ума» и под., которое может несколько резать слух (рус. читателя), вызывая ассоциации с терминами из восточных духовных практик. Но у него это чисто рабочий термин, не несущий никакого идейного содержания. Если в восточных учениях пустота может зачастую означать ровно противоположное – полноту, т.о. имея онтологический смысл, то здесь это только незаполненность. Как грек, Старец мыслит в обычных аристотелевских терминах. Аристотель признавал как безстрастность ума по отношению к постигаемым формам, так и необходимость его участия в вычленении этих форм из чувственного опыта. Ум есть не что иное, как способность или восприимчивость; по отношению к форме (είδη) он безстрастен. Он, следовательно, подобен воску, нанесенному на записную дощечку: это и отсутствие какой-либо надписи, и вместе с тем ее возможность; не реальное, но только возможное место возникновения всех форм. То «пустое место», о котором говорит Старец. Иак.1:17 . Ис.64:6 . Пс.50:16 . Пс.50:6 . Еф.5:14 . Во внешнем дворе храма Св. Софии находился родник в виде каменной раковины, который постоянно источал прохладную воду. На нем была знаменитая т. наз. «каркиническая надпись», которая читалась одинаково как слева направо, так и наоборот: ΝΙΨΟΝΑΝΟΜΗΜΑΤΑΜΗΜΟΝΑΝΟΨΙΝ. (на рус. яз. обычно переводят как «омой грехи, а не только лицо») Надпись призывала верующих к полному очищению и тела и души, прежде чем приступить к божественной литургии. Букефал (дословно «быкоголовый», порода коней с огромной головой) – был один буйный конь, которого никто не мог оседлать. Александр Великий один раз заметил, как конь отпрянул от своей собственной тени, тогда он повернул его к солнцу, и таким образом смог его укротить и оседлать. Впоследствии взял его в великий поход, и в его честь даже построил город Александрия-Букефала. Рим.8:28 . См. Пс.70 и др. Мф.21:21 . Исх.3:5,14 . Пс.44:12 . Рим.8:26 . Ср. 1Кор.7:7–8 . 2Кор.6:2 . Мф.6:6 . Пс.45:11 . Пс.131:1 . 2Цар 24:14 . (перев. с греч.). Деян.14:22 . Лк.15:18 . Римл.8:26 . Римл.8:26 . Дан.6:16 . Изречения Старцев, авва Иоанн Колов, PG 65, 217A. Мр.12:33 . 2Петр.3:12–13 . Пс.50:6 . Мф.6:8 . «знает Отец ваш, о чем просите прежде прошения вашего». 1Кор.10.13 . Мф.7:8 . Евр.12:23 . Апок.6:9 . 1Ин.4:16 . Мф.7:7 , Лк.11:9 . См. Евр.1:14 . Иак.4.3 . 1Кор.13.13 . Мф.22.40 . Рим.13:8 . 1Кор.13:1 . Мф.19:8 . Мф.6:9–13 . Лк.11:2–4 . Мр.1:27 . Мф.5:34–37 . 1Ин.5:19 . Пс.56:2 . Мф.5:34–36 Лк.11:1 . См. об этом у св. Филофея Коккина в его слове о свт. Григории; а также в житиях прп. Максима Кавсокаливита, и прп. Давида Эвейского. Букв. – незримыми, т.е. безвестными, – прим пер. Ср. определение этого слова у Платона: «глубокомыслие – мысль с сокрушением, без слов». («Определения» 415е) Лк.15:13 . «Всякий, рожденный от Бога, не делает греха, потому что семя Его пребывает в нем; и он не может грешить, потому что рожден от Бога». ( 1Ин.3:9 ) Пс.50:7 . Рим.8:26 . Также – воля, расположение. Пс.15:2 – (Автор здесь ссылается на еврейский текст. В рус. переводе с греческого стоит: «Ты – Господь мой; блага мои Тебе не нужны» – в том смысле, что Бог не требует от человека благ, не нуждается в человеческой правде, жертвоприношениях и т.п. Но если кто сделает доброе, то сам получает от того пользу, – «Тебе же никакого нет приобретения». Толкователь Симмах переводит это место с еврейского иначе: «доброе мое не без Тебя»; то есть, обилие благ у меня только по Твоей благодати. Старец Эмилиан знал еврейский язык, и написал толкования на некоторые Псалмы. Т.е. смиренно отдаст себя – используется глагол, от которого происходит богословский термин «кеносис» – совлечение, самоуничижение, – подразумевающий боговоплощение, совлечение Богом Словом своей божественной славы ради принятия человеческой природы. Лев.26:12 . Мф.23:23 – «. сие надлежало делать, и того не оставлять». Пс.125:6 . Букв. – «одним словом, однословно». Это как будто вскользь брошенное слово весьма характеризует самого автора: хорошо известно, что Старец Эмилиан отличался аристократизмом, в лучшем смысле слова. Это не только духовный аристократизм, заметный уже просто в его выборе тем для своих писаний и бесед, не только аристократизм в общеупотребительном смысле, когда говорят о благородном человеке с утонченными манерами и изысканной речью, и который виден даже на фотографии, но исконный классический аристократизм как феномен античности. В этом аристократизме древнего эллина можно отметить, во-первых, героический элемент: аристократ производил свою родословную от героических предков, (а те, в свою очередь от богов); а во-вторых, царственность: аристократ царствует прежде всего в своей жизни, он проживает ее во всем размахе, играючи – демонстрируя тем самым свободу и непринужденность, которая присуща богам. «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни». ( Быт.3:24 ). Флп.2:4 . Букв. – «аксиомы». «...и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает» – Мф.18:5 «Кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, принимает Пославшего Меня; кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника. И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей». – Мф.10.40–42 . «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» – Мф.6.26 . 1Ин.4:20 . «... кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду» – Мф.5:39–40 . Быт.2:15 . Вар.: «ради животворящего Слова». «θεωρία» «... открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он прежде положил в Нем, в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом» – Еф.1:9–10 . «Бог в крепких жилищах/ в крепостях его ведом, как заступник» – Пс.47:3 . Мф.19:12 . «Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое» – Мф.25:24 . Гр. «θυμός» -оч. богатое на значения слово. В контексте аскетических писаний подходит русское выражение – горение духа. Жизненное начало, дыхание жизни, душа, дух; яростное начало, гнев. Различение трех частей/начал души в человеке – разумного, яростного (активно-волевого) и вожделеющего (пассивно-чувственного) – сформулировано Платоном в 4-ой кн. диалога Г осударства. Разумное начало, во- первых, (по природе) само стремится к мудрости и, во-вторых, господствует над др. началами; яростное начало должно ему служить своими силами (-«если не испорчено дурным воспитанием», 441а), и заодно подчинять ему вожделение; вожделеющее начало «составляет большую часть души каждого человека и по своей природе жаждет богатства. За ним надо следить, чтобы оно не умножилось и не усилилось за счет так называемых телесных удовольствий и не перестало бы выполнять свое назначение: иначе оно может попытаться поработить и подчинить себе то, что ему не родственно, и таким образом извратить жизнедеятельность всех начал». Платон, Г ос. 442а-б Снова многозначное греч. слово: изнач. – голый, непокрытый, общипанный, одинокий, лишенный, беззащитный; совр. – мелкий, некрупный, тонкий, деликатный. К нашему контексту хорошо подходит – незначительный. Букв.: «быть по отношению ко всему бездеятельным». Эпихарм. «Даяй молитву молящемуся и благослови лета праведнаго» – 1Цар.2:9 . Мф.6:9 . Ин.4:24 . Вечерня Пятидесятница, стихира 4-я на Господи воззвах. «Ибо Он знает состав наш (слав. – создание наше), помнит, что мы – персть» – Пс.102.14 . В оригинале одним словом: любовноистинно. «И ты, Вифлеем дом Ефрафов, мал ли ты между тысячами Иудиными?» – Мих.5:2 . Пс.88:13 . Мф.13:8 . Авв.2:1 . Также – моление, мольба. Также – мир, покой (ума). Слав. – нравъ. «Теперь мы видим как бы сквозь [тусклое] стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу» – 1Кор.13:12 . Букв. – «содержаний». Или «нрав». Или «информации». Не колеблющийся, не сомневающийся. Мф.21:21 . Также – страдание, испытание, страсть, воздействие, происшествие. То есть то, что со мной случилось. Слав. – совѣтъ. Также – жизнь, жизненное начало. «И сказал Илия пророкам Вааловым: выберите себе одного тельца и приготовьте вы прежде, ибо вас много; и призовите имя бога вашего, но огня не подкладывайте. И взяли они тельца, который дан был им, и приготовили, и призывали имя Ваала от утра до полудня, говоря: Ваале, услышь нас! Но не было ни голоса, ни ответа. И скакали они у жертвенника, который сделали. В полдень Илия стал смеяться над ними и говорил: кричите громким голосом, ибо он бог; может быть, он задумался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть, и спит, так он проснется! И стали они кричать громким голосом, и кололи себя по своему обыкновению ножами и копьями, так что кровь лилась по ним. Прошел полдень, а они все еще бесновались до самого времени вечернего жертвоприношения; но не было ни голоса, ни ответа, ни слуха. Тогда Илия сказал всему народу: подойдите ко мне. И подошел весь народ к нему. Он восстановил разрушенный жертвенник Господень. ( 3Цар.18.25–30 ). В данном контексте можно равно перевести – «делами». Как например, когда говорят: «Что это за вещи/дела происходят!». Ср. рус. поговорку: «Не работа сушит, а забота». Или «вкусить». Мф.4:10 . Исх.20:5 : «не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель». Букв. «раз-троение», т.е. разделение на три. Пример из жития прп. Макария Вел., когда Старец сидел у порога кельи и увидел диавола в образе косматого человека, отправляющегося в скит «возмутить братию»; на космах висели корзинки (слав. «тыквицы»), в которых были разные искушения, «кому что захочет». Откр.8:3 . Букв. «вдувает». Букв. – «наш внутренний труд». Ис.6:5 . «И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, – и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа». «Авраам сказал в ответ: вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел» ( Быт.18:27 ). «И потом сказал Он: лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых». ( Исх.33.20 ) Ср. знаменитые строки прп. Силуана: «Скучает душа моя о Господе, и слезно ищу Его. Как мне не искать Тебя, Господи? Ты Сам прежде взыскал меня, и дал мне насладиться Духом Святым; и теперь душа моя скучает по Тебе. Сердце мое возлюбило Тебя, и молю Тебя: дай мне до конца пребыть в любви Твоей; дай мне ради любви Твоей терпеть все скорби и болезни. Почто медлишь, Господи? Ты видишь – томится душа моя и слезно ищу Тебя...» «И было: когда я, Даниил, увидел это видение и искал значения его, вот, стал предо мною как облик мужа. И услышал я от средины Улая голос человеческий, который воззвал и сказал: «Гавриил! объясни ему это видение!» И он подошел к тому месту, где я стоял, и когда он пришел, я ужаснулся и пал на лице мое; и сказал он мне: «знай, сын человеческий, что видение относится к концу времени!» И когда он говорил со мною, я без чувств лежал лицем моим на земле... Когда я еще продолжал молитву, муж Гавриил, которого я видел прежде в видении, быстро прилетев, коснулся меня около времени вечерней жертвы...» ( Дан.8:15–18; 9:21–22 ). Пс.90:11 . «Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем». ( 1Кор.15:28 ). Мф.7:7 . Откр.5:3–5 . «Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает. ( Откр.2.17 ) Откр.5:1 . «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня». ( Ис.6:8 ). Откр.5:4 . Ис.6:5 . Рим.7:24 . Лк.10:22 . Или «опыте». Откр.5:1 . Откр.5:6–7 . Пс.23:3 . Откр.5:8–9 . Откр.14:2 . 1Кор.13:12 . Откр.5:9 . Откр.8:1 . Откр.8:3 . Гл.76. Откр.5:8 – «И когда он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых». Откр.8:3 . Откр.8:4–5 . Откр.5:1 . Греческое слово в оригинале имеет другую этимологию, нежели русское кротко. Но ей соответствуют нашиˆ- подобно, подобающе, ладно, уместно. «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине». Ин.4:24 . Греч. слово подчеркивает честолюбивое усердие. Притч.1:7, 9:10 . Букв.: «смыслов и помышлений». По-русски мы бы сказали богомыслие. «но в членах моих вижу иной закон…» – Рим.7:23 . Или «с помышлениями». Речь идет, опять же, о богомыслии, молитве-размышлении, обдумывании, которая покамест не достигает до «единовидного созерцанию простых логосов» (прп. Максим Исп.), т.е. до постижения смыслов (логосов) без слов, вне времени и пространства. Вар.: «В молитве есть определенные смыслы, в рамках которых она протекает». «Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. ( Мф.6:9–13 ). Иак.5.13 Т.е. своего игумена-духовника. Сегодня малоупотребителен даже сам термин «псалмопение», вместо него обычно говорят «чтение молитв/последований/Писания». Указывается на парадокс: «умная молитва» есть молитва без-умная, т.е. без-мысленная. Букв. – «служебны». Автор оригинального текста, Евагрий, мыслит в категориях платоновской традиции, где сам вопрос о молитве сводился к анализу соотношения идеального и материального в этом феномене. (См., напр., диалоги Феаг и Алкивиад 2 у Пл.) Как вообще возможно обращение к вечным богам о материальных нуждах? При каких условиях? Оказывается, что молитва имеет смысл только тогда, когда имеется правильное знание о том, о чем люди просят богов. Это знание, однако, само не материально, т.к. подается из (превечной) сферы смыслов. В этом и проблема: о чем из материального можно, и нужно ли вообще просить – зависит совсем от нематериального источника знания. Получается, что правильная молитва (о материальном) возможна только при условии стремления к истинному знанию, которое превечно, т.к. принадлежит идеальному миру. Человеческая же мудрость относительна, как имеющая дело с материальными, изменяющимися вещами. Правильно обратиться к богам – значит ограничить все хаотически-материальное просветленно-разумным и вечным. Для этого нужно сначала заниматься очищением души от господствующего в ней мрака, на основании чего можно делать выводы о добре и зле, а уже потом молиться о насаждении добра и об отвращении зла. Если же человек не знает, где добро, а где зло, (т.е. не знает вечных истин) то лучше ему вовсе не молиться, а просто молчать, предоставляя все богам и судьбе. (См. «Евтифрон» 144–149) Истинное знание (ведение), т.о., основано на целесообразном со-вмещении (но не смешении) идеального и материального аспектов. В русском переводе Евагрия стоит исправленное (исходя из разночтений) – «НЕмногоразличное ведение», что, по мнению Хаусхера и Бунге более отвечает контексту, как указано в прим. к этому месту. Но здесь ст. Эмилиан следует приведенному чтению, как в греческом оригинале Добротолюбия . «Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом» – ( 1Кор. 12.8 ) Букв. – «незамаскированное/ не прикрытое». – Наветника, клеветника. Букв. – «выживания». См. об этом подробнее в другой книге ст. Эмилиана: «Трезвенная жизнь и аскетические правила», гл. Отношения игумена и монаха, с.469. Рим.12:2 . Т.е. сам божественный «подход» к решению (любых) вопросов. Рим.1.28 : «И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному/безрассудному (слав. – неискусному) уму». Слово охватывает как бы все степени неразумия. Ср. у Платона: «Сократ. Подобным же образом обстоит дело и с распределением неразумия: тех, кому досталась большая его часть, мы называем безумцами; тех же, у кого его чуть поменьше, – глупцами и слабоумными. Если же кто хочет употребить смягченные выражения, то либо называют их восторженными или наивными, либо простодушными, несведущими или туповатыми. Впрочем, коли ты поищешь, то найдешь еще много других имен. Все они означают неразумие, но его виды различаются так, как, согласно нашему объяснению, различаются между собой ремесла или болезни». Алкивиад 2. 140.с Возможен более сильный перевод: «ты проиграл», или даже «ты неудачник». Из «Оглашения игумена» в последовании пострижения в монахи: «Ибо алкати имаши и жаждати...» Пс.67.16 Очень глубокое, на наш взгляд, замечание, снова сказанное вскользь. Речь идет, опять-таки, о (не)совмещении идеального и материального аспектов в нашем видении подвига. Интересно, что уже в ранней греческой Традиции, произволение ставится выше, или даже противопоставляется не только страстям, но и добродетелям. Проблема добродетели в целом (т.е., по-нашему, доброго произволения) ставится в диалоге Платона Протагор. По мере исследования выясняется, что она: всеобща, т.е. присуща всем, врождена, ее следует лишь разумно воспитать. Добродетель как таковая (=доброе произволение) существует как единство множества ее проявлений, (-если же говорить о страстях и добродетелях, то как единство противоположностей). Т.о., она есть (по форме) некоторого рода бытие, сущность, твердая и устойчивая, а не смутное и текучее становление (как те же страсти и частные добродетели). А по содержанию она сводится к знанию. Знание управляет человеком, мудрость есть его подмога, организующая сила, а мужество есть способность разума выбрать благо. Т.о., добродетель есть умение (знание) хорошо поступать в любом случае, что говорит о ее единораздельной цельности, или структурности. (Структура «выше» всех своих проявлений, как их условие). Ее цельность, в свою очередь, указывает на цельность человеческой личности, пребывающей в гармонии с самим собой, и со своим Творцом. Или «руководство, обучение». Старец, вероятно, имеет в виду Бога, – который для соединившегося с Ним есть одновременно и служитель, и царь. Как говорится по-русски: «это не-обходимо», т.е. нельзя обойти. «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Мф.7:7–8 . В греч. оригинале глагол «просить» в этом месте имеет характер требования: просить требовательно, молить, требовать, добиваться. В рус. пер. Евагрия -«будь настойчив», что хорошо передает смысл, но буквально сказано – «будь настороже», от гл. стеречь; также – подстерегать, высматривать, залегать в засаде, наблюдать с нетерпением, слав. – соглядати. Лк.16:8 . Когда нам надо куда-то добраться, мы ведь выбираем путь, и он нас туда приводит. Если же мы выбираем самого Бога, который и есть Путь («Я есть путь...»), то Он сам ведет нас куда надо. Мф.7:14 . Пс.45:11 Огласительные Поучения, Сл.29. «О том, что нельзя говорить, будто сегодня невозможно достичь совершенства добродетели и подражать подвигу древних Отцов, для желающего сего». Т.е. умной молитвой или псалмопением. Букв. – атрофированная. Т.е. заниматься псалмопением: петь псалмы, читать молитвы, Писание и т.п. О них мы читаем в житиях некоторых подвижников: с помощью специальных крюков или колец поддерживали себя за плечи, чтобы не сидеть и не спать на молитве. «И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль, а когда опускал руки свои, одолевал Амалик; но руки Моисеевы отяжелели, и тогда взяли камень и подложили под него, и он сел на нем, Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, а другой с другой [стороны]. И были руки его подняты до захождения солнца. ( Исх.17.11–12 ) Пс.7:10 . Глагол, который употреблен для описания сотворения человека, т.е. букв. – творить из глины. Использован богослужебный термин «степенны-антифоны» из службы Утрени. Название пошло из древней практики иудеев, которые пели определенные псалмы на ступенях Иерусалимского храма, двумя хорами попеременно. При этом с переходом по ступеням вверх происходило возвышение смысла. Ср. Пс.15:2 – «Я сказал Господу: Ты – Господь мой; нет мне блага кроме Тебя». Феодора, супруга царя Юстиниана. Несмотря на свое скромное происхождение, была одной из ярчайших личностей эпохи, женщиной незаурядного ума и силы воли. Своей решительной позицией она поддержала и тем самым спасла императора в сложный период восстания «Ника» в Константинополе в 532г. (прим. редакции) Букв. – красоту. Престол, «трон», седалище царя – есть не только символ власти, но реальное священное место, представительство высшей божественной силы на земле, место сидящего Бога. Не редко монаха могут осуждать, что тот «слишком много молится, и слишком мало работает». Мф.3.7; 12:34 . 1Тим.2:4 . Русская этимология отчасти тоже отвечает этому толкованию: добро (хорошо, правильно) делать. Но даже лучше здесь подходит русское подвиг, подвизаться – т.е. двигать, складывать, мобилизовать силы в нужном порядке. Быт.2:7 – «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою.» «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия...» – 1Кор.2:14 . «Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов...» – Иак.1:17 . «Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть». – Мф. 11:27 . Ср.: «время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего» – 1Кор.7:29–31 . Ср.: «Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники; это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел. Они искуплены из людей, как первенцу Богу и Агнцу, и в устах их нет лукавства; они непорочны пред престолом Божиим» – Откр.14:4–5 . Букв. – изменение/перемена ума. Букв. «каѳоличности», т.е. всеобщности. Русский неологизм соборность – от «собор» – привносит в несколько абстрактный термин всеобщности некую конкретность, при этом нисколько не теряя от оригинала. Сказать, как ст. Эмилиан, по-гречески – «всеобщий человек» (=всечеловек), значит охарактеризовать не столько человека, сколько человечество в целом, в противоположность тому, что имеет только частное, особенное значение. Всечеловек – тот, кто реализовал, воплотил в себе идеал человечества в целом. Если русское соборный говорит об отношении каждой части к целому, (и поэтому его как бы произносит человек), то греческое всеобщий – об отношении целого (идеального) к этой конкретной части (и его как бы имеет в виду Бог). Получается, что об одном и том же говорится с двух сторон. См. прим.18. «тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит [его] незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом». Мф.12:44–45 . См. Пс.37.18 : «Яко аз на раны готов...» Пс.90:10 . Ис.64:6 Втор.10:20 . 2Пар.36:24 , молитва Манассии. Пс.15:8 . «Господа, Бога твоего, бойся, и Ему [одному] служи, и Его именем клянись» – Втор.6:13 . Лк.10:19 . Рим.8:38 . Ср.: «ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного» – Мф.18:10 «незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу» – 1Кор.7:34 . Вар.: «Любовь находится на пути к Богу». Рим.13:10 . Иак.1:17 . Случай из жития прп. Авксентия Отшельника, пам. 14 февр. Мф.18:9 . 1Тим.2:4 . Пс.21:7 . 1Кор.2:16 – «Ибо кто познал ум Господень, чтобы [мог] судить его? А мы имеем ум Христов». 1Фес.3:3 . Т.е. обнаружения, вскрытия. «чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота» – Еф.3:18 . Т.е. в міре. «Более же всего [облекитесь] в любовь, которая есть совокупность (слав. – соузъ) совершенства». Кол.3:14 . «в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом» – Еф.1.10 «Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем.» – 1Кор.15:28 . «Начатки плодов земли твоей приноси в дом Господа, Бога твоего». – Исх.23:19 . Специальный термин, означающий вообще изучение , изследование, погружение. Таким занятием у монахов обычно бывает чтение Св. Писания, Отцов и т.п. Или – небытия, несуществования. «И враги человеку – домашние его» – Мф.10:36 . «но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих». Рим.7:23 . «Ибо Он знает состав наш, помнит, что мы – персть» – Пс.102:14 . «И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть» – Быт.6:3 . «Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали [их] себе в жены, какую кто избрал». Быт.6:1–2 . Еф.4:30 . Мф.7:2 . «Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести: 20 для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона – как чуждый закона, – не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, – чтобы приобрести чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых». 1Кор.9:19–22 ; «Как Отец знает Меня, [так] и Я знаю Отца; и жизнь Мою полагаю за овец». Ин.10:15 . «...приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» – Мф.3:3 . 1Тим.5:22 . «Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха» – Евр.12:4 . «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» – Гал.5:23 . «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной». – Зах.9:9 . «возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» – Мф.11:29 . См. Числ.14.32 . и др. «...а ваши трупы падут в пустыне сей». То есть через умерщвление своих страстей. «Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?» 1Кор.2:11 . «пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов» – Иак.5:20 . Слав. – обстояния. Пс.90.5–6 . Вел. молебный канон Пресв. Богородице п.8. Лк.3:14 . Пс.118:134 . Флп.3:20 . Букв. – тонких. «Не все ли они суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение?» – Евр.1:13 . «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» – Мф.12:36 . «Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся» – Тит.3:10 . Пс.128:3 . Т.е. незаметно, изподтишка.